Коробка с котятами

На курилке за школой всегда людно, весело и беззаботно. Девушка, поодаль ото всех сидящая, капюшон чёрной толстовки рукой треплет нервно и так же нервно почти пустую синюю пачку теребит. У Игнатенко три «двойки» в первой четверти, грязные кроссовки, украденная у восьмиклассника зажигалка и никакого желания жить. — Стрельни, — высоченная блондинка рядом присаживается и трясущуюся ладонь девушке протягивает. Игнатенко в ответ цокает, но предпоследнюю сигарету в ладонь вкладывает всё же, а потом цедит недовольно: — Алис, ну с твоими финансами грех на сиги не наскрести. Суровова дешёвый фильтр к губам жмёт и зажигалкой чиркает громко. — Да я только с клуба, — глаза большушие, обрамлённые карандашом размазавшимся и тушью потёкшей, по бледному лицу Иры бегают быстро, не фокусируясь. — Я тебе пиццу в столовке куплю. Алиска хитрющая, дёрганная вечно и непосредственная по-детски. И Игнатенко, конечно же, догадывается, что в клубах она употребляет не только алкоголь. Но о своих догадках молчит, не сочувствует даже. Ей Алиску не жалко нисколько. — У нас география первым? — на курилку уже другая блондинка подтягивается, которая, увидев пацанов из параллели вдалеке, выжженные пергидролью локоны кокетливо поправляет тут же. И тембр хриплого, отнюдь не женственного голоса меняет на приторно-слащавый. — Да, — Изосимова дорогущий «Чапман» из дорогущей сумки нарочито медленно достаёт, изо всех сил желая, чтобы одноклассницы внимание обратили. Ангелина «пятёрки» по всем предметам с первого класса получает, а выёбывается ими, кажется, с седьмого. — Похуй, пляшем, — улыбается Лина и из старого-старого потрёпанного рюкзака одинокую сигарету достаёт. Лина всегда берёт поштучно. Джебисашвили шутит смешно, смеётся громко и врёт хронически. И Ира, как и большая часть класса, понимает, что в туалетах на переменах Лина с пацанами совсем не в шахматы играет. И подвозит Сашка Шепс на батиной машине одноклассницу не по старой дружбе. Игнатенко Лину, конечно же, не жаль. — А тебя тётя Наташа отпустит? — девушка идеальное каре за ухо заправляет и губы, тёмно-алой помадой накрашенные, растягивает в приветливой улыбке. Приторной такой, слащавой, очаровательной. Суровова Оленьке улыбается тоже, а Игнатенко кивает в знак приветствия коротко. В Якубович из интересного только её лучшая подруга. — Похуй, — Романова отмахивается, смотрит на всех, как на полное дерьмо, глазами голубыми выискивает, куда бы сесть. — Придумаю что-нибудь. У тёти Наташи характер сучий, маникюрный салон в центре Москвы и дочь-мефедронщица, при виде которой Игнатенко каждый раз сглатывает нервно. — Можно? — интересуется наконец Марьяна, взгляд на одноклассницу опуская. Логично, что между Джебисашвили, которую Романова всей душой ненавидит, и Ирой, с которой у неё просто натянутые донельзя отношения, Марьяна выбирает второй вариант. Марьяна выбирает Иру. С ума сойти. — Падай, — Игнатенко не говорит даже, а выплёвывает буквально, а затем близко-близко к Алиске жмётся, чтобы сука-Марьяна и дурочка-Оля сесть могли. Ире кажется, что одноклассница на ней даже взгляд ненадолго задерживает. И даже лицо при этом делает нормальное, а не рожу надменную корчит. И Игнатенко задумывается на секунду о том, что они с ней даже общаться могли бы нормально, если бы топор войны, закопанный на линейке в четвёртом классе по приказу их мам, не откапывали регулярно. От сидящей рядом Алисы пахнет сыростью, мужским дезодорантом и клубным перегаром. От сидящей рядом Марьяны — хлопковой свежестью, белыми лилиями, лавандой и какими-то лекарствами. — Блять, — тянет Романова грустно, пустую пачку в стоящую рядом мусорку швыряя раздражённо. Ира Алису под руку берёт, медленно поднимается и на географию плетётся, перед этим вкладывая в ладонь Марьяны свою последнюю сигарету. Брюнетка от удивления глаза распахивает широко, кажется, даже выстраданное «спасибо» произнести не в силах. В их мажорской гимназии контенгент хуже, чем в любой задрипанной шараге. У Романовой полуживые серо-голубые глаза, раздутое эго, россыпь родинок на шее и плечах и россыпь обид на одноклассников. Игнатенко, кстати, одну-единственную Марьяну жалеет по-настоящему и искренне. И от осознания хочется выть, кусать губы и в капюшон чёрной толстовки глубже зарыться. На курилке за школой больше не людно, грустно и тяжело. *** На урок литературы одиннадцатый класс приходит почти в полном составе и почти с полным отвращением на лицах. Ведёт классуха, а значит, нужно ходить. Правда, Вера Михайловна любой урок в конце четверти умудряется в тираду превращать о том, что им ЕГЭ скоро сдавать, а её дети знают ровно нихуя. Вера Михайловна, в общем-то, права чертовски. — Якубович, Игнатенко, Джебисашвили, — начинает Сотникова, на что девчонки глаза закатывают синхронно. — За диктант «два». — Прям группа «ВИА Гра», — Алиска соседке по парте локтём куда-то под ребро тычет и смеётся тихо. — «Воровайки», — поправляет Ира и карие глаза в тетрадку опускает грустно. — Череватый, когда на физику ходить начнёшь? — Вера Михайловна усмехается по-доброму и в чуть смущённого парня глазами стреляет. — Конец четверти. — Скоро! — заверяет Влад с улыбкой широченной. — Честно. Женщина выдыхает тяжело, воздух в лёгкие набирая в огромном количестве, и класс понимает, что это только начало. — В МГУ Марьяша у нас собралась, — выплёвывает классуха, её мать цитируя. — По физике и алгебре неаттестация, по геометрии еле-еле «тройка». По химии то же самое, скажи спасибо Алле Евгеньевне. Марьяша на её слова только цокает раздражённо и с отвращением, ногтями по парте что-то нервно отстукивая, пока по классу смешки короткие бегут. А Ира тоже коротко скалится для приличия, чтобы вопросов и подозрений не вызывать, но нижнюю губу тут же прикусывает задумчиво, отворачиваясь к окну. — Дураки они, — Оля ладонь с длиннющими ярко-красными ногтями к подруге на коленку кладёт, ведёт туда-сюда, утешить пытаясь. — Мы вот вырастем и такими успешными станем! Они все ахуеют. — Мы уже выросли, — грустно замечает Марьяна и чужую ладонь со своей ноги убирает осторожно. И Романова пустую по собственным ощущениям голову ледяной рукой подпирает, на доску смотрит с апатией полнейшей и про себя отмечает, что если у Марьяны хоть что-то в этой жизни получится, ахуеет даже она сама. Девушка ржущему Гецати фак из-под парты показывает, но ругаться не порывается. Марьяна привыкает. Привыкает к постоянному насморку и вечно воспалённой слизистой. Привыкает к ежедневной апатии. Привыкает к тому, что и дышать, и нюхать без сосудосужающих капель не может. Привыкает к тому, что в классе за любой проёб сожрать готовы, растоптать и сверху плюнуть. — Ты читала? — вечно весёлая Алиска к соседке по парте оборачивается, глаза с карандашом размазанным щурит. — Нет, конечно. «Анну Каренину» они должны были прочесть ещё три урока назад, а сейчас пишут по ней сочинение. Ире, кстати, кажется, что она литературу ненавидит даже больше, чем Марьяну, из-за мыслей о которой сосредоточиться ни на чём не получается.

«Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно».

Игнатенко в душе не ебёт, кто такой Алексей Вронский, но чувствует его, кажется, абсолютно на всех уровнях. *** Обществознание у одиннадцатого класса четвёртым. У Иры перед историчкой долгов раз в десять больше, чем у её матери перед микрофинансовыми организациями, поэтому прогулять общество в школьном туалете кажется идеей неплохой совсем, надёжной даже. И Игнатенко, недолго думая, влево по коридору идёт, на звонок от мамы отвечая попутно. Мать на Иру дурниной орёт, трёхэтажным матом кроет и говорит оценки исправлять. Ещё говорит, что Ира — бестолочь, ничтожество тупое и никому никогда не будет нужна. Игнатенко на все слова кивает привычно, на маму не срывается никогда, не может просто. Когда шаги за дверью туалета слышит, в кабинку прячется и глаза прикрывает, очередной надрывный крик из динамика слыша. — И на гулянки свои ты хуй пойдёшь, — девушка слышит, как Людмила по столу ударяет, и радуется искренне, что сегодня в школу пошла, а не дома осталась, как планировала изначально. — Пока оценки не исправишь. А это, кстати, ударом под дых для Игнатенко оказывается, потому что сегодня у Шепса тусовка. У Шепса дома дорого, весело и громко. У Иры — дёшево, грустно и тихо. — Ну мам! — тянет гласные противно, нарочно будто на женщину надавливая. — Не мамкай! — и вызов отклоняется тут же. Девушка уверена, что была бы она дома, телефон бы в неё полетел непременно. Хотя у Иры способность мастерски от всего уворачиваться была всегда. От резинового тапка за школьную драку, от бутылки шампуня за скуренную в ванной сигарету, от сковородки с остатками яичницы за покрашенные в восьмом классе волосы и даже от настольной лампы за проколотый язык. Но Игнатенко всегда своего добивается, потому что не может по-другому. Не сломать ни лампой, ни сковородкой, ни, уж тем более, тапком резиновым. И даже на тусовку к Шепсу пойдёт. Только после того, как мама выйдет на ночное дежурство в больнице. — Да, — брюнетка замирает вдруг к знакомому голосу прислушиваясь. — Жень, будь другом, два до субботы. Переведу сегодня. Супер, спасибо. И голос этот мягкий, и интонацию флиртующую спутать невозможно ни с чем. Сука-Романова собственной персоной. Ира, к своему стыду огромному, к двери кабинки припадает тут же, но слышит только едва уловимое постукивание по подоконнику. Дверь приоткрывает осторожно, выглядывает аккуратно и видит, как Марьяна на подоконнике школьного туалета дорожку белоснежную таким же белоснежным пропуском их мажорской гимназии расчерчивает. Гимназии, в которой Ира учится по знакомству, а Романова — на отъебись. Марьяна указательный палец правой руки сгибает, правую ноздрю зажимает фалангой выступившей, а левой дорожку с подоконника вдыхает тут же, перед этим носом шмыгнув коротко. А затем плечи расправляет, пропуск в сумку закидывает и шепчет надменно-флиртующе, мягко совсем, по-кошачьи будто: — Ты очень громкая на самом деле, даже дышишь тяжело, беспокойно. Ира от удивления полнейшего ручку двери отпускает и замирает в ступоре. А потом роняет тихо совсем: — Пиздец. Высокую Марьяну с идеальной осанкой, родинками на шее и плечах и полуприкрытыми глазами Ира взглядом буквально выжигает. Девушка оборачивается, выкрашенными в иссиня-чёрный локонами встряхнув, и тоже смотрит. А зрачки, до этого до размера кошачьих суженные, расширяются в тот же миг, и в привычно голубых глазах какой-то странный, живой совсем блеск появляется. — Накрыло? — Ира соображает далеко не сразу. — Рано, — Романова, будто бы у себя в голове что-то проанализировав, на ледяной кафель опускается медленно-медленно, взгляда при этом не отводя. Игнатенко плохо понимает, что происходит, и совсем отвратительно понимает, как себя вести. Но точно знает, что из «гляделок» должна выйти победительницей. Романова, будто бы уловив, рот приоткрывает медленно-медленно и выражение лица делает, кажется, наивнее, чем у Якубович. Ира сдаётся тут же, взгляд тёплых карих глаз на чужие губы перемещая. На губы, которые в улыбке растягиваются тут же, а затем произносят медленно, вязко, тягуче: — Я выиграла. — Я поддалась, — Игнатенко противится тут же, по кафелю ледяному сползает, рядом усаживаясь. — Не хочу бессмысленной хуйнёй страдать. — Ну да, — прыснула моментально, будто бы только момента подходящего и выжидала. — Ты же обычно такими полезными вещами занимаешься. — Слышу от человека, который в кабинках нюхает, — и взгляд на девушку роняет быстро-быстро, чтобы не заметила не дай бог. Взгляд, полный блядского сожаления и пиздец, какого искреннего желания Марьяне помочь. — Ты грустная какая-то, — Игнатенко не выдерживает, подбородком в колено упирается, а левой рукой капюшон толстовки треплет чуть нервно. — Из-за Сотниковой расстроилась? Романова поведение одноклассницы зеркалит неосознанно, голову на колени кладёт и выдыхает протяжно. Отпускает. Наконец-то. — Я не грустная, — даже, если Марьяна снюхает два грамма за раз и не откинется, маска сильной похуистки не слетит, не треснет, к надменной роже приросла намертво. — И всё у меня хорошо. И Ира смеётся заливисто, голову наконец поднимая. Им обеим хуёво катастрофически, и обе, кажется, понимают это прекрасно. Чувствуют превосходно. Два переломанных одиночества. Только у одной на сердце льды антарктические, чтобы в себе всё человеческое заморозить, а у другой — крутой кипяток, чтобы всех вокруг обжигать, оставляя волдыри и шрамы, заставляя от боли кричать надрывно. — Раньше качественнее был, отходов не было вообще, — Романова невозможно напряжённую обстановку разбавить хоть как-то пытается. — А ты давно? — Ира немногословна ужасно по природе своей, а ещё почему-то уверена, что её поймут и так. И её, кажется, понимают. — Тридцать первого декабря год будет, — говорит девушка с гордостью наигранной. А в неестественно блестящих глазах с расширенными зрачками безобразная тоска появляется и что-то с намёком на отвращение. — Чё случилось-то? — выдаёт Ира хрипло, свою вздрагивающую ладонь на чужую ледяную «невзначай» укладывая. — Папа не поздравил, — Романова отмахивается будто, лицо неизменно-надменное выражение сохраняет, но пальцы на запястье одноклассницы сжимает невольно. Правда освобождает тут же. Марьяна снова самая сильная. Папа клялся, что не бросит, обнимал и шептал, что никому свою любимую доченьку не отдаст. Папа пиздел виртуозно. Папа стал появляться тридцать первого августа и тридцать первого декабря — на день рождения и на Новый год. Вернее, появлялся не папа, а десять тысяч на карте. Романова все деньги мира заплатить готова, чтобы он хоть раз зашёл поздравить сам, чтобы потом удивлённой Оле хвастаться. Отец в жизни Марьяны был чисто формально, понарошку, после развода с мамой спектакль безупречно отыгрывая. Наталья в свою очередь не отставала и отыгрывала счастливую жизнь без него. А Марьяна свою честность всеми фибрами души ненавидит, потому что даже в рамки собственной семьи вписаться не может. Блядский эксклюзив. — Мой тоже не поздравил, — начинает Игнатенко медленно совсем, волну чужих откровений спугнуть боясь и себя на ещё большие откровения пробивая. — Умер двадцать девятого декабря. Мне шесть было. Вроде одиннадцать лет прошло, а мы с мамой Новый год до сих пор не празднуем. И некогда уверенный голос под тяжестью прошлых событий проседает неестественно. И слезинки в уголках карих глаз собираются предательски. И губа искусанная нижняя вздрагивает смешно, нелепо как-то, по-детски. — Разрешишь? — ледяными ладонями за чужое лицо берётся, а потом руки в стороны разводит. А Игнатенко в чужие объятия падает настолько естественно, как будто у неё нет ни проблем с доверием, ни гордости, ни страха. Романова обнимает аккуратно очень, боязливо, нежно-нежно. Локти приподнимает чуть, нарочно к себе не жмёт. Но Ира жмётся к ней сама, мокрые дорожки на чужой чёрной рубашке оставляя. Далеко не те дорожки, к которым Марьяна привыкла. — Хочешь, в этом году отпразднуем? — предлагает девушка осторожно, когда чувствует, что вслипы стихли, рубашка подсохла, а дыхание выровнялось. — Год, как ты нюхаешь? — Игнатенко улыбается глупо, к однокласснице прижимаясь ещё сильнее. Романова возразить хочет, что она не такая смелая, чтобы сразу нюхать. Первые три раза в энергетик насыпала, потом втирала в дёсна до металлического привкуса во рту. — Вот видишь, шутишь уже. Значит, полегчало, — вывод делает очевидный и пальцами по чужим волосам проводит аккуратно. — Шутки правда у тебя конченные. Ира уже смеётся тихо, но из объятий не выпускает. — А ты всё ещё противная, — пытается локтём Марьяну толкнуть, но её руку перехватывают тут же. — Просто напоминаю. Девушке в ответ улыбаются искренне. Добить решают, по всей видимости. — Ты пахнешь, кстати, вкусно очень, — шепчет Ира в самое ухо почти, с удовольствием слыша, как чужие вдохи более учащёнными становятся. И всем богам молится, чтобы не от порошка снюханного, а от чувств нахлынувших. — Даже не мочой кошачьей? — Марьяна усмехается, ноги выпрямляет, одну на другую перекидывая вальяжно. Королева, блять. И пускай короновала себя сама, зато корону, потолок дырявящую, несёт гордо и достойно, плечи расправив и спину выпрямив. — Нет, — признаётся честно, взгляд на длиннющих ногах задержав невольно. — Лавандой и аптекой. И выходя из туалета, Ира лепит на лице улыбку счастливую, а на душе лёгкость напускную, пока Марьяна уже год почти из мефедроновых дорожек и вязких соплей лепит себе маму, папу, любящих друзей и счастливую жизнь. *** Ира с детства любила «Золушку». Пересматривала каждые выходные, так ещё и маму перед сном почитать просила. Теперь же, выпуская дым в маленькую форточку на кухне, Игнатенко думает, до чего же, блять, тупо и символично. Папа всегда называл Иру маленькой принцессой. В каком-то смысле принцессой из любимой сказки стать получилось. Любящая бойкая мама в истеричку с синдромом жертвы превращается, подружки-одноклассницы в мерзкое быдло, а объект обожания в виде девочки с большими голубыми глазами и милыми бантиками в косичках вдруг становится стервозной наркоманкой. Ира в ебучей сказке, больше напоминающей психологический триллер. Она, кстати, тоже больше не милая девчушка со вздёрнутым носиком, открытой улыбкой и смешной чёлкой набок. Она — полная копия истеричной мамы с отсутствием эмпатии и проблемами с агрессией. Ира больше не маленькая принцесса. Ира — большое чудовище. От пришедшего сообщения в карих глазах оттенок совсем детской, наивной и честной радости возникает. И повод наконец появляется, чтобы контакт «моя мефедронщица» в закреплённые чаты добавить к Алиске и Саше. Естественно, Марьяна будет над ними. Марьяна — не вариант, а приоритет. «К Шепсу идёшь сегодня? Саша спрашивает, с ночёвкой ты или нет?»

«Да, нет».

«Блять, какая ты многословная». «Можно я уточню кое-что?»

«Давай».

«Ты же меня не ненавидишь?»

«Нет».

«А ненавидела вообще когда-нибудь?»

«Нет».

«Но признай, что играла ахуенно».

«Ты ебанутая». «И ты мне нравилась в девятом классе».

«Ты мне до сих пор».

«Удалила, что ли? Мне уведомление пришло».

«Спроси у Сани, в магазе надо что-нибудь?»

«Спрошу». Игнатенко телефон блокирует в ужасе и почти истлевшей сигаретой давится. С тяжеленным сердцем дожидается, пока мама проснётся и на дежурство уйдёт, попутно кухню пытаясь проветрить. Потом в магазин возле дома заходит, покупает коньяк Шепсу и сигареты себе, но, уже уходя, коробку возле магазина замечает, изорванную всю, старую. А из коробки мяуканье тихое доносится. — Какой ты хороший, — шепчет девушка, на корточки присаживаясь. Котёнок черный с глазками-бусинками голубыми от чужой руки шугается инстинктивно, но погладить себя всё же позволяет. А Игнатенко возвращается в магазин за пакетиком «Вискаса». Котёнка ещё несколько проходящих мимо людей против шерсти гладят, но когда он из коробки вылезает и плетётся за ними доверчиво, шаг ускоряют боязливо. Котёнок никому не нужен. *** На тусовке у Шепса, как Ира и предполагала, громко, дорого и весело. Девушка несколько глотков текилы из натёртого до блеска стакана делает, а потом у Сурововой из рук выхватывает коробку сока апельсинового, чтобы запить. — Лис, — тянет брюнетка нарочно. — А я с девятого класса сильно изменилась? Суровова, конечно, вопрос не особо понимает и глазами с размазанным чёрным карандашом хлопает нелепо. — Краситься по-другому стала, — протянула блондинка задумчиво, коробку сока у подруги забирая обратно. — Ну и сиськи у тебя появились. Ира усмехается коротко, подбородок с милой ямочкой кверху задирает и «галочку» мысленно ставит. — У тебя, кстати, нет, — бросает с переоскалом-недоулыбкой, в комнате осматриваясь попутно. — Нахуй иди! — Суровова смеётся уже, в своём высоком стакане какой-то коктейль намешивая. Судя по тому, как Алиса себя вела, коктейль из водки и водки. Под тупые шутки одноклассников, крепкую текилу и «Сплин» из колонок Ира со скоростью света пьянеет. И на кухню быстрыми шагами топает, чтобы дух чуть-чуть перевести. На душе последние лет пять пустота звенящая. Вместо звенящей пустоты теперь звенящая Марьяна. С такой же звенящей пустотой, но в башке. Замкнутый круг. Впрочем, Ире грех жаловаться, сама же замкнула. Абсолютно добровольно. И выглядит сейчас она совсем не как принцесса из сказки.

Сегодня сидим вот, сердце в железе.

День ещё — выгонишь, можешь быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

Сломаная дрожью рука в рукав.

«Сплин» из зала Иру заёбывает настолько, что девушка дверью на кухню хлопает раздражённо. И только сейчас замечает на подоконнике фигуру, лениво ногами болтающую. — Пиздец, — сипло роняет Ира, а у самой в голове заевшей виниловой пластинкой разговор в туалете всплывает. В ответ смешок. Надменный такой, гадкий. Не посмеялась даже — выплюнула желчь накопившуюся. — Я Марьяна, — тут же раздаётся в ответ, и брюнетка тут же к краю подоконника жмётся. Романова в свободных джинсах, свободном топе и со свободными нравами. С банкой пива в одной руке, розовой электронкой в другой и, наверняка, с дозой где-нибудь в кармане или в лифчике. Топ, кстати месяц назад в обтяжку был — Ира помнит точно. И Иру страх животный окутывает тут же. Впервые не за себя. — Возьми пива, пожалуйста, — Марьяна два раза глазами хлопает, а сердце Игнатенко ровно два удара пропускает. Забавно. — Рук нет? Или отнимаются уже? — выплёвывает, скалится, но пиво из холодильника всё же достаёт, однокласснице протягивает, а потом рядом на подоконник садится. Романова игнорирует её нарочно, пустую банку на пол бросает, а новую открывает и большой глоток делает тут же. Ире кажется, что мимические морщинки появятся у неё в лучшем случае лет в пятьдесят. Потому что ебало у Романовой каменное вечно. Марьяна такая же, как в школьном туалете. С неизменными кольцами-серёжками в ушах и неизменной флиртующей ухмылкой на наглой роже. Только глаза грустные совсем, без блеска, полуприкрытые и полуживые. Видимо, ещё не нюхала. — Ненаход? — Игнатенко смеётся пьяно и заливисто, тёплыми карими глазами расфокус чужих голубых улавливая чётко. И сглатывает нервно, когда бледная ладонь Романовой по внутренней стороне её бедра проходится, пальцы серую джинсу теребят, а губы к уху тянутся. И в это же ухо пьяно выдают: — Недотрах? Марьяна языком по мочке проводит, золотой «гвоздик» задевает, а затем улыбается устало и глоток пива делает. — Я тебя не понимаю совсем, — бросает Игнатенко растерянно абсолютно, к холодильнику возвращается, берёт ещё одну банку для себя и обратно усаживается. Романова на её плечо смотрит долго-долго, уткнуться хочет, но в последний момент себя останавливает. Самоконтроль — не её сильная сторона, но сегодня, на удивление, получается. — Я себя тоже, — признаётся девушка честно, не флиртует даже, все подобные интонации блокирует. Руку по привычке к волосам тянет, но себя тоже отдёргивает тут же. Кокетливость напускная, яркая, эпатажная — не про неё вовсе. А рядом с Ирой почему-то хочется быть настоящей. — Ты под мефом? — интересуется осторожно, ладонью по плечу аккуратно проводит. — Нет, — Романова головой качает и в доказательство полуживыми голубыми глазами в Ирины карие врезается. — Я просто ёбнутая. Зрачки действительно узкие, вертикальные почти, кошачьи. Игнатенко понимает вдруг, что если бы Марьяна залезла в старую коробку возле магазина и мяукнула пару раз, Ира точно купила бы ей «Вискас». И от мыслей тянет улыбнуться неуместно. В груди тоже что-то тянет будто, но девушка эти чувства нарочно игнорировать пытается. — Не ёбнутая ты, — противится, руки на груди скрещивает, Марьянкину любимую позу повторяя. — Ты верь этим долбоёбам больше. Романова губы пересохшие медленно-медленно облизывает и на одноклассницу из-под опущенных ресниц смотрит с немым укором. — Если тебе со всех сторон будут кричать о том, что говно вкусное, ты рано или поздно попробуешь, — выдаёт вдруг, после чего ещё один глоток делает. У Марьяны ежедневная апатия и постоянная сухость во рту. У Иры ежедневная агрессия и полнейшая каша в голове. — Лучше попробуй поздно, — отзывается Ира наконец. Романова по-прежнему чертовски сильная, Ира по-прежнему чертовски искренняя. — Знаю, что вопрос тупой, — у Марьяны мягкий шёпот и мягкие руки, которые на чужое колено ложатся аккуратно. — Но ты мне не подсыпала туда ничего? Игнатенко от вопроса теряется тут же, но силы съязвить, конечно, находит. — Ага. Две ложки мышьяка и пакетик цианида, — и скалится показушно. — Какая-то ты подозрительно красивая, — шепчет одними губами почти, и Ира видит, как суженные кошачьи зрачки расширяются мгновенно. В Марьяниных зрачках — Ирин затравленный и перепуганный взгляд. — Я? — девушка рот глупо приоткрывает, а глаза бегают-бегают-бегают. Глаза Романовой на одном объекте фокусируются. На Ире. И жгут-жгут-жгут. Игнатенко даже понять не успевает, в какой именно момент Марьяна вдруг вперёд подаётся, дыханием горячим губы обветренные обдаёт и целует тут же, пока Ира не соображает ничего. У Иры дрожащие ладони и ослепляющие фейерверки в пустой голове. Игнатенко на автомате размыкает губы, ближе двигается, обвивает дрожащими ладонями чужую талию и узнаёт, что у Марьяны, оказывается, очень холодный нос и очень горячий язык. Романова от новых ощущений теряется даже, замирает, в себя приходит. Игнатенко, наоборот, вспыхивает ярко, на себя девушку тянет, пальцами в волосах на затылке путается, зубами о Марьянины ударяется, а девушка однокласснице прямо в губы рычит невнятное что-то. Игнатенко полупустую банку пива на дорогущий паркет роняет, в чужие пухлые губы хриплое «Марьяша» выстанывая. — Мечтала с девятого класса, — честно признаётся Романова, с безразличием глядя на разливающееся пиво. А в груди минуту назад всё к хуям перевернулось, раскрошилось и во что-то непонятное склеилось. — Я с седьмого, — Ира смеётся, животный страх на подкорке где-то подавляя, чужое лицо вблизи рассматривая с интересом. У Марьяны четыре родинки на левой щеке треугольным созвездием, одна — ближе к уху. Над губой тоже родинка и тоже с левой стороны. И на левом плече в разы больше, чем на правом, на шею заходят даже. Игнатенко сглатывает шумно, изо всех сил подавляя желание к родинкам губами прильнуть. — У нас эти ебучие соревнования закончатся когда-нибудь? — Марьяна улыбается криво, пока одноклассница с подоконника спрыгивает. — Тебе же нравится, — пожимает плечами, кухонное полотенце на лужу на полу бросает, скалится. Ей в ответ цокают раздражённо. — Ир, — бросает Романова, как что-то обыденное и незначительное абсолютно. — Мне ты нравишься, а не игры, кто кого сильнее подъебёт. Ира теряется. Сил не находит даже съязвить. Ира, если честно, слышит только «мне ты нравишься», а остальное за ненадобностью решает опустить. — Но я всё равно выиграла, — усмехается Романова и подоконника спрыгивает тоже. — Да завались уже, блять! Марьяна в шутку толкнуть её хочет, ближе подходит, но на пивную лужу наступает, поскальзывается, на колени приземляется. — Теперь дважды падшая женщина, — усмехается Игнатенко и ладонь девушке протягивает тут же. Но Романова лишь фыркает презрительно и поднимается сама, уже привычно помощь любую игнорирует. Сильная же. Точно не девушка, а блядский эксклюзив. — Противная, — резюмирует хрипло Ира. Марьяна, кстати, всех людей в мире держит на расстоянии вытянутой руки. И понимает, что перед искренней и эмоциональной Игнатенко надо либо руку в крепкий кулак сжать, либо насовсем отпустить. Мозг настаивает на первом, сердце — на втором. Между рациональным мозгом и полумёртвым, перебитым и на отъебись склеенным сердцем Марьяна упрямо выбирает сердце. Колонки насилуют уши, а светомузыка глаза. Ира под стать тусовке в квартире Шепса громкая, яркая, раздражающая. Одноклассницы вдруг у ванной толпятся. Говорят, что носик припудрить. Игнатенко знает, что они тут, чтобы маску поправить. У каждой своя, индивидуальная, дизайнерская. Лина у раковины губы жирно ярко-красной помадой красит. Готова всё лицо обмазать, лишь бы внимание привлечь. Лишь бы заметили. И одевается ярко невозможно, чтобы быть пятном пёстрым. Лину без яркого макияжа, цветастой одежды и громкого смеха не замечает никто. И она, словно маленький ребёнок, отчаянно пытается внимания добиться. Алиса водку хлещет не рюмками, а стаканами. Алиса в барах сидит не до часу ночи, а до пяти утра. Алисе в своём трехэтажном доме находиться тошно настолько, что она забегает переодеться просто, а красится по дороге в школу. Поэтому чёрный карандаш по веку размазан неаккуратно. Алису любят только пьяную. Пьяная Суровова смеётся громче всех, шутит искромётно, флиртует обаятельно. Трезвая Суровова ревёт белугой, сползает по стенке в истерике и задыхается от собственных слёз. Ангелина хвастается, с упоением рассказывает, как у неё дома классно, весело и хорошо. Ангелина, кстати, забывает упомянуть, что её родители развелись два года назад, папа не звонит, мама — общается сухо и по делу. Маленькую Ангелину хвалили за «пятёрки». Взрослую Ангелину не хвалят ни за что. Но «пятёрки» Изосимова ежедневно домой таскает упрямо, всё ещё надеясь мамино одобрение получить. Оля делает вид, что её всё устраивает. Оля убеждена, что пока она маленькая и глупая, у неё не будет проблем, а ответственность можно переложить на других. На свой восемнадцатый день рождения Оля устраивает грандиозный праздник и грандиозную истерику. Оля не тупая, Оля просто боится взрослеть. — Подвинься, — просит Ира у Лины, к зеркалу подходя ближе. Блондинка просьбу исполняет, конечно, на девушку глядя с флёром раздражения презрительного. — И что все в ней нашли? — роняет Джебисашвили недоумённо, из-за приоткрытой двери видя, как Марьяна с Ларионовым непринужденно беседует о чём-то. Любую каплю внимания Лина готова выгрызать. — Они не теряли, чтобы находить, — Игнатенко зубы сжимает от злости, но держаться изо всех сил старается. — А я бы на твоём месте самоуважение поискала. — Но ты не на моём месте, — одноклассница знает, что доводит, и накрашенные яркой помадой губы в широченной улыбке расползаются. — И не будешь никогда. — Да я на твоё место претендовать не буду ни за что на свете. Хватит несуществующих конкуренток и соперниц во всех видеть! — выплёвывает буквально, шипит, ладони в кулаки сжимает. Лина готова драться за внимание, Ира — за Марьяну. — Блять, нахуй иди, — у привычно острой на язык Джебисашвили под действием алкоголя рамки ещё шире раздвигаются. И в конце тусовки окажется, что не только рамки. — Блять, занято кем-то! — Ира по щелку пальцев на ор переключается. — И мы вроде не на уровне ширинки Шепса, чтобы ты рот открывала. Лина усмехается. Зелёные глаза, розовыми тенями обрамлённые, теперь уже совсем змеиными и ядовитыми кажутся. — А ты хули эту придурошную защищаешь? — Джебисашвили уже ржёт откровенно, все свои актёртские способности включая. — Я вообще слышала, что она с Гецати ебётся. Не думаю, что тебе что-то перепадёт. Занавес в голове Иры падает с грохотом и окончательно. Мысли в черепной коробке путаются нещадно, пока рука путается в выжженных пергидролью волосах. Игнатенко не помнит ничего почти. Помнит только волну жара, всё её тело в один миг обдавшую, и желание Джебисашвили уничтожить, растоптать, испепелить. Лина глаза распахивает удивлённо, ориентируется быстро, ногтями в шею одноклассницы впиваясь тут же. Ира сильнее физически и переёбаннее морально. Ира валит девушку на кафель в ванной, перед этим головой ударив об раковину. Ира, конечно же, этого не помнит. — Мразь, блять! — орёт Игнатенко, когда блондинка всё-таки вырваться пытается. — Вы чё устроили? — в ванную влетает испуганная Якубович и изо всех сил пытается разъярённую Иру оттащить. В плечо девушке впивается, на что Игнатенко вырывается тут же. У Иры со свистом отлетает крыша, у Оли — два нарощенных ногтя. Игнатенко от перепуганной Лины Влад и Илья оттаскивают всё-таки, пока ошарашенная Марьяна глазами быстро-быстро хлопает, ситуацию переварить пытаясь. Правда, ситуация уже давным-давно Марьяну переварила. Действовала на опережение. Джебисашвили на кухне сидит, поджав под себя колени и опустив голову. Кровь из тоненького носика тонкой струйкой бежит, а на скуле ссадина небольшая. — Да пройдёт, не переживай, — Изосимова из морозилки пакет пельменей достаёт и девушке протягивает. — На, приложи. И Лина смиренно прикладывает к лицу упаковку пельменей, потому что ничего другого в морозилке нет, и так же смиренно обнимает Ангелину, потому что никого другого нет рядом. Изосимова губы растягивает в улыбке блаженной и к губам одноклассницы тянется. А Джебисашвили, в общем-то, и не против даже. — Ты ей нос разбила, — Романова тонкий «Ричмонд» из кармана штанов достаёт, Ире сигарету протягивает тоже. У Шепсов на балконе ремонт, старый телевизор, зимние вещи и велик Олега, так что курить приходится в подъезде. Марьяна кривится смешно, когда видит страшное «мертворождение» на пёстрой красной пачке. И думает о том, что лучше бы мертворождение у её матери было. — Так ей и надо, — девушка только плечами жмёт, затяжку короткую делая. Обе молчат неловко и дышат тяжело. Запах одеколона мужского чувствуют и дыма сигаретного, не дорогого — дешмань совсем. «Винстон» какой-нибудь, может. Чей-то папа. Не их. И Ире, вопреки здравому смыслу, в этом плане проще. Она даже не помнит, как пахнет папа. А Марьяна помнит хорошо, ярко, отчётливо. Несмотря на то, что мать ежедневно пытается эти воспоминания стереть. — Хуйню творишь, — резюмирует наконец Романова, носом шмыгнув уже привычно. — Она тебя два года хуями кроет, если не забыла, — Ира шипит почти, капюшон толстовки в руке теребя нервно, затяжки делает быстрые-быстрые. А Марьяна в ответ усмехается только. Надменно. И Игнатенко кричать готова о том, что рожу её надменную ненавидит. Но на самом деле эту надменную рожу в «Инстаграме» перед сном по полчаса разглядывает. Лайк не ставит принципиально. Пусть Марьяна думает, что хоть кто-то в этом мире не готов её облизывать. Правда Ира врёт нагло. Ира готова с класса седьмого, если не раньше. — Я на неё не обижаюсь, — мелодичным полушёпотом над ухом Игнатенко раздаётся. Ладонь больше не держит капюшон толстовки. Ладонь плотно сжимается в кулак. Марьяна клянётся, что ни на кого в этой жизни не обижается. Обида ведь — удел слабых. А Марьяна сильная. Игнатенко кажется, что пока все девочки на утренник наряжались в фей, снежинок и принцесс, Романова просила у мамы купить ей лошадь, меч и кольчугу. — Марьяна где? — Якубович по коридору мечется нервно, в каждую комнату заглядывает, телефон каждую секунду проверяет беспокойно. — Курить вышла в подъезд, — отвечает неизвестно, откуда взявшийся Гецати. Оля выдыхает облегчённо, заправляет за ухо идеальное каре и улыбается благодарно. — Женская истеричность удивляет, — добавляет Костя шёпотом почти. — Ну так еби мужиков, чтобы не удивляться! — восклицает Якубович, громко дверью хлопая, пока ничего не понимающий парень затылок чешет задумчиво. Игнатенко губами к чужой шее припадает, родинки всё-таки выцеловывает, шепча попутно что-то, когда позади себя шаги чьи-то слышит, от Марьяны отпрянув тут же. Романова, увидив Олю, улыбается тут же и сигарету из красной пачки протягивает. Ира на Якубович смотрит с недоверием явным, но интуитивно понимает, что Оля не обижается. Оля нарастит себе и новые ногти, и счастливую улыбку, и непробиваемую броню. Последнему у своей лучшей подруги научится. — У нас кухня теперь — место для первых поцелуев? — бросает Оля тихо. Марьяна в этот же миг дымом сигаретным давится, а Ира глаза распахивает уливлённо. — В смысле? — от Игнатенко шарахается тут же, взгляд сосредоточенных голубых опускает на ступени подъездные. Ира в этот момент курить начинает ещё более нервно, быстрыми затяжками до кисловатого фильтра доходит за несколько секунд. — Ну там Алиска сосалась с блондинкой из десятого, сейчас тебя искала, а там Линка с Изосимовой, — поясняет тут же Якубович, а девушки выдыхают облегчённо синхронно почти. — А вы чего перепуганные такие? Джебисашвили накидалась уже, она о драке завтра не вспомнит даже. Якубович взгляд зелёных глаз с толстыми стрелками с Иры не сводит, выжидает, анализирует. И впервые, кажется, Игнатенко в её взгляде видит и глубину, и тревогу, и вообще какую-либо эмоциональную составляющую. Они обе за Марьяну переживают по-своему. Отличие лишь в том, что Ира её с самого дна изо всех сил вытащить пытается, а Оля вместе с ней готова это дно пробивать. Рука об руку. По-дружески. — Ты похудела пиздец, — заключает Якубович, подругу рассматривая сосредоточенно. — По лицу прям заметно. И Ира ужасается даже. Лицо Романовой — не лицо даже. Череп голый, бледной, синеватой чуть кожей обтянутый. — Ну ты с ложечки покорми ещё, — Марьяна улыбается вымученно и окурок в мусоропровод бросает. А у Оли, кажется, уже все пазлы в голове давно сложились в картину единую. — Тебя уже есть, кому кормить, — и лыбится привычно очаровательно, Игнатенко перед этим подмигнув. Ира действительно готова последние триста рублей потратить только котёнку у магазина на «Вискас» и Марьяне на еду. Ира деньги, заработанные за лето, в обувной коробке под кроватью прячет. Копит на то, чтобы от матери свалить сразу после школы. Оля купюры в старую книжку пихает, на ринопластику откладывает. И сама забывает иногда, в какой именно книге деньги лежат, потому что их Якубович не читает вовсе. Марьяна все карманные тратит на минутное порошковое удовольствие и убеждает себя в том, что это самое выгодное вложение в её жизни. — Мы домой, наверное, — кивает Романова, а у Иры, кажется, от «мы» кончики пальцев покалывать начинает. — Олюсь, ты как? — Я посижу ещё, — у Якубович, кстати, и улыбка более-менее трезвая, и голос абсолютно спокойный. — Тут Илья. — Тоже на кухню идите, — не выдерживает Игнатенко, а одноклассница в ответ только смеётся заливисто. Романова к уху Иры наклоняется осторожно, языком мочку уже привычно обводит и улыбается, когда слышит, как сбивается чужое дыхание. Спрашивает шёпотом: — Ты ко мне или… — К тебе. *** В Марьяниной комнате лавандовые стены, которые она ненавидит, приставка, в которую она не играет, и аромасвечки у изголовья кровати, которые она иногда зажигает. Поэтому сейчас в комнате пахнет ягодной «одноразкой» и апельсином с корицей. — А мама? — неожиданно интересуется Игнатенко, видя, как чужие тонкие брови приподнимаются едва-едва. — Ну ты бы ещё с утра спросила, — хмыкает. — В Сочи улетела на какой-то мастер-класс. Девушка в ответ лишь кивает коротко, заворожённо наблюдая, как Марьяна включает на ноутбуке абсолютно рандомный плейлист. Романова, оказывается, любит эмоциональные качели, тонкий «Ричмонд» и все альбомы «Порнофильмов». — Это типа музыка для секса? — усмехается нервно, вздёрнутый носик хмурит смешно. Марьяна смотрит на девушку из-под длинных ресниц, думает с минуту, а потом делится всё же: — Я не могу ничего в тишине делать. Мне нужно либо что-то слушать, либо что-то смотреть. — А о чём думаешь, если в тишине находишься? — Игнатенко на край кровати усаживается, но затем ближе двигается. Марьяна ягодной «одноразкой» затягивается и выдыхает медленно-медленно. — Я в душе не ебу, почему ты пытаешься мне помочь, — делится честно. — Я тоже, — Ира конкретики не вносит совершенно. Ира думает долго-долго, а потом осознание по обоим вискам со всей дури бьёт. Так, что в глазах быстро мелькающие «звёздочки» появляются, а в ушах шум странный. Марьяна как котёнок в старой коробке возле магазина. Всем нравится, всех очаровывает. Но никому на самом деле нахуй не нужна. — Позавчера думала о том, что маму не люблю, — в глаза ошарашенные несколько секунд смотрит, а затем продолжает. — Она меня тоже, всё нормально. Говорит, что может только гордиться, а гордиться нечем. Но любить меня уже поздно. Игнатенко от таких слов вмиг хуёво становится. Ирочка поздний ребёнок, желанный, долгожданный. Мама её в тридцать пять родила после двух выкидышей, и что-то Игнатенко подсказывает, что сейчас об этом решении жалеет непременно. — У меня голоса в голове после приходов, — продолжает Романова. — Говорят, что убьют меня, найдут, вычислят. У Иры, кажется, не хватает воздуха. У Марьяны совершенно точно не хватает сил. — Я очень хочу залезть к тебе в голову и разъебаться, — шепчет Игнатенко, кончиком вздёрнутого носа в чужую шею утыкаясь. — Но я не могу. Романова расслабляется, выдыхает медленно-медленно, а к привычной россыпи родинок ещё и непривычная россыпь мурашек прибавляется. Раньше Ира думала, что у неё к Марьяне что-то глубоко-платоническое. Теперь понимает, что ещё и поверхностно-плоское. — Тебе на кухне понравилось? — осторожно спрашивает Романова, ледяными пальцами милую ямочку на чужом подбородке очерчивая. — Ну ты, блять, спрашиваешь ещё! — возмущается Ира, ярко накрашенной бровью вверх ведёт и опять не успевает ничего понять. Марьяна целует неожиданно, быстро, грубо, ладонь ледяную на подбородке сжимая. — Погоди, — Игнатенко чужой язык, в собственный рот скользнувший, прикусывает еле-еле, а потом отстраняется. — В моих фантазиях я тебя целовала. Романова изо всех сил сдерживается, чтобы в голос не засмеяться, дыхание приводит в норму, а потом флиртующе-надменно шепчет: — Ну давай, фантазёрка. Уступлю. Ира скалится, на себя тянет тут же, шею чужую обвивает и к губам ледяным припадает. Свои губы при этом смыкает-размыкает медленно, язык в чужой рот проталкивает, а в ушах в этот момент «Порнофильмы» упрямо с быстро бьющимся сердцем конкурировать пытаются. «Порнофильмы», кстати, сердцу проиграли. Марьяна её толстовку руками поддевает, тянет на себя, ладонями холодными по животу и рёбрам скользит. А ещё вперёд подаётся невозможно близко, носом об Ирин трётся, язык чужой посасывать начинает. У Игнатенко, кажется, ощущение времени и пространства в этот момент сбивается тут же. В ушах только стук сердца гулкий, от которого в глазах мутнеет. В этом самом сердце только её ебанутая одноклассница. — Кто кого раздевает первый, тоже придумала? — усмехается брюнетка, на секунду оторвавшись. — Не принципиально, — хрипло выдаёт Ира в ответ, чувствуя, как замок на толстовке тянут вниз. Тянут медленно нарочито, так, что девушка буквально каждый рубец на «молнии» чувствует. — Марьяш, — проносится по комнате со стоном гортанным, когда холодные и медленные поцелуи опускаются с шеи на грудь. Марьяша всё понимает правильно и к застёжке бюстгальтера тянется незамедлительно. Лямки стягивает, прикусывает, зализывает. Сосок обдаёт горячим дыханием, ниже спускается, пуговицу на серых потёртых джинсах расстёгивает, ногтями короткими нарочно ткань белья цепляет. Ира в этот момент изо всех оставшихся сил пытается нормальный ритм дыхания наладить. Задохнуться от собственных чувств — ещё более никчёмная смерть, чем мефедроновый передоз. Так что надо держаться. Карие глаза распахиваются удивлённо, когда Романова вниз джинсы вместе с бельём стаскивает. — Если ты сексом в трусах занимаешься, могу оставить, — выдаёт вдруг Марьяна, внимательно за реакцией наблюдая, с упоением на чужое раздражение глядя. — Завали, блять, ебало! — крик, ор почти. — И поцелуй меня, — шёпот, едва-едва различимый. Марьяна просьбу исполняет, конечно же. Марьяна к губам припадает, целует мягко совсем, не как в первый раз. Подушечками пальцев медленно-медленно клитор очерчивает и в глаза коньячные несколько секунд смотрит перед тем, как войти осторожно. — Ты пиздец красивая, — по слогам, сбивчиво, глядя прямо в чужие голубые. И изо всех сил пытаясь подольше продержаться, момент продлить, удовольствие растянуть. Под поцелуями медленными и толчками осторожными не растечься. — Ты либо смотришь на меня, — Романова зубами мочку уха оттягивает, Ира в ответ на это шипит удивлённо. — Либо не кончаешь сегодня. Игнатенко глаза на неё поднимает всё-таки, в кошачьих голубых тонет, растекается, но возникнуть всё-таки пытается: — А завтра? — Тем более, — Марьяна толкается быстрее и грубее, большим пальцем круговые движения делает, за чужой реакцией наблюдает внимательно. Толкается вновь. Ира чувствует дрожь по всему телу и беглое покалывание в кончиках пальцев, которое по рукам выше ползёт. Ира сбивчивое «Марьяша» выкрикивает и глаза прикрывает тут же. Ира в спине прогибается до хруста позвоночника. «Порнофильмы» из динамика ноутбука орут о том, что Марьяна в каждом отражении, воплощении и сновидении вместо пустоты, и Игнатенко с ними соглашается, естественно. — Я же говорю, — усмехается Романова, языком по подушечкам среднего и указательного пальца проводя. — Громкая ужасно. У Иры в этот момент в голове щёлкает что-то. Она чужую талию между собственных коленок зажимает, сверху наваливаясь тут же, пока Марьяна полуживыми голубыми хлопает удивлённо. Игнатенко по линии чужой челюсти быстрыми поцелуями проходится. Скулы у Романовой неестественные уже. Раньше притягивали, манили безумно, сейчас — прямо противоположный эффект. Игнатенко прикидывает только, сколько не жрать нужно, чтобы у неё такие были. А вместе с желанием прямо сейчас Марьяну трахнуть возникает желание ещё и накормить. И Ира думает о том, что накормит обязательно, но потом. А сейчас она с худющих плеч белый топ стаскивает, лифчик тоже снимая попутно. Поцелуи в укусы переходят, перевсхлипы-недостоны вызывающие. У Марьяны шрам на груди и на сердце. У Иры ямка на подбородке и в душе. — Блять, Игнатенко! — вскрикивает, когда ладонь сначала под ткань штанов свободных скользит, а затем под ткань белья влажного. Даже в такой момент называет по фамилии. И Иру это забавляет ужасно. — Ну и кто тут громкая? — усмехается, нарочно дальше не идёт. — Ты, — Романова всё же привычно на своём стоит. Ира усмехается, левую ладонь над чужим лицом заводит, большой, указательный и средний палец показывает. — Сколько пальцев? — спрашивает хрипло, в чужом затуманенном взгляде понимание с трудом находя. Марьяна в душе не ебёт, что это за блядская игра, но точно знает, что должна выиграть. — Три, — шёпот с надменно-флиртующего переключается на обычный хриплый. — Умница, — кивает Игнатенко. И в следующую секунду под бельё пробирается и толкается, заставляя глубокий гортанный стон из груди всё-таки выйти. — А так сколько пальцев? — толчок, перерыв, толчок. У Марьяны внутри горечь поражения со сладостью ощущений смешивается. Романова боится не чувствовать ничего, но вопреки собственным опасениям, кажется, чувствует слишком много. — Два. — «Базу» на ЕГЭ сдашь, не ссы, — шепчет Ира, толкаясь быстрее, вниз опускается, горячим шершавым языком клитор обводя. Марьяна впервые проигрышем довольна остаётся. Марьяна впервые кончает не под веществами. Ира в висок целует смазано, пледом укрывает, аромасвечку тушит, выключает ноут и ложится рядом. — На ночь что ли останешься? — роняет с опаской, будто бы в собственные слова до конца не веря. Ира в треснутый экран телефона смотрит, во времени пытаясь сориентироваться. Ира треснута в трёх местах, почти в мясо разбита, своему телефону под стать. — Да даже если ты меня с говном смешаешь, я от тебя не уйду никогда. И ты, Марьяш, тупая совсем, если этого не понимаешь. И Марьяна под этой искренностью и слепой преданностью ломается безвольно, раскалывается надвое. — В коридоре куртка голубая висит, — шепчет, Иру по волосам гладя. — Там в кармане левом. В унитаз смой. И возвращайся, пожалуйста. Ира недолгий взгляд чужих голубых на себе ловит. Полуживых и полуприкрытых. И смывая два грамма в унитаз, Игнатенко внутри надежду взращивает на то, что от Марьяны теперь будет пахнуть только лавандой, а не аптекой. *** Ира котёнка из потрёпанной коробки возле магазина себе всё-таки себе забирает. Мама возмущается, конечно, орёт в трубку, но после работы приносит домой глиняный наполнитель, пару мисок, пакет корма и лоток. — Девочка, — заключает Людмила, чёрный комочек за шкирку поднимая и под хвост заглядывая. Ира в этот момент не удивляется даже. В это же вечер она берёт с собой кота, лоток, корм и миску и к подружке ночевать отпрашивается. Мама в ответ замечает, что дочь соседки сверху принесла в подоле в её возрасте, цокает громко, заставляет съесть суп и котлету, но всё же отпускает. — Смотри! — Игнатенко животное в ледяные ладони гордо протягивает. — Римма назвала. Марьяна улыбается в ответ, гладит сначала по линии роста шерсти, затем против. — Римма? — переспрашивает удивлённо. — Прикольно. Римма, кстати, смысл имеет глубочайший. Римма — первые буквы от Романовой Марьяны Михайловны и ещё две рандомные гласные. — Ещё что-нибудь скажи, — цокает Игнатенко. — Я имя два часа выбирала, а ты: «Прикольно». Марьяна целует её в уголок губ осторожно, Римму на край кровати отодвигая попутно. А потом в самые Ирины губы шепчет: — Мяу.