Нежное электричество

Ещё совсем недавно она была ребёнком. Маленькой девочкой, едва ли достигающей семи лет. Она ничего не смыслила в жизни, и по своей детской глупости и упрямости, что передалась от старшего брата, сама же подвела себя к краю. К узкому обрыву перед чёрной бездной, не имеющей ни конца, ни края. И как ни странно, теперь она полностью понимает отчаянный поступок родителей, отвергнутого самими небесами, мальчика. Понимает и осознаёт, что это было ужасной необходимостью. Потому что детский язычок никогда не скроет секреты и проболтается рано или поздно. Потому что беззаботная девочка не в силах понять, что жизнь может быть в опасности, что существует такое страшное и несправедливое слово «убийство». Что даже её собственная жизнь закончится через пару последних мгновений. Но они выбрали гуманное убийство, если убийство вообще возможно назвать гуманным. Но это определённо лучше, чем долгая, мучительная смерть, полная агонии и страданий. Её же смерть была быстрой. Мгновенной. Резкая боль, прокатившаяся от основания шеи до самых пят. Такая сильная, что с тонких детских губ сорвался вскрик. А затем… темнота. И не было в ней ничего, абсолютная пустота, приправленная бесконечным холодом. Казалось, будто её выкинули в ледяное море и накрыли сверху айсбергом. Никакого движения, никакой жизни. Даже дышать было невозможно. Она не знала, как именно проходит существование в небытие у других, ведь даже не слышала об этом месте. У ребёнка, с ограниченным кругозором, не могло быть и малейшего представления о смерти. Она была полностью предоставлена своим мыслям, бесконечным, без отдыха, без передышки. Анализируя произошедшее сотни, тысячи раз, некогда маленькая девочка-ангел приобретала мысли до этого ей недоступные. Сама того не понимая, она взрослела и становилась мудрее, названия некоторых вещей сами всплывали в голове, будто они были заложены глубоко в подсознании. С одной стороны, она будто бы была в сознании всë это долгое время, мыслила и вспоминала. Ни на секунду не забывала, кто она и кем является. Но с другой, то состояние, в котором она находилось нельзя было назвать даже жалким существованием. Мысли есть, а ничего другого — нет. Воспоминания о том, как по-настоящему выглядел мир, медленно, но верно стирались из памяти. Забылось, что трава зелёная, речка журчит, а ягоды сладкие. Её мир ныне ограничивался только чёрной пустотой. Она не помнила, как ощущается тепло от огня, находясь в мертвенном холоде. Но себя помнила ясно. Так же ясно, как и в мире небо в солнечный день. Она — ангел, убитая демоном, младшая сестра Эрагона. И имя ей Эйвери. Это то самое сокровенное, что она не сможет забыть никогда. Она никогда не забудет себя. Но в сознании, вслед за своим собственным, всплывает ещё одно имя, тесно связанное с ней. Настолько тесно, что его она тоже не забывает. Как и не смогла забыть затравленные пронзительные глаза полукровки, такие же тёмные, как и всë вокруг неё сейчас. Мальбонте. От одной мысли об этом мальчике, что-то глубоко в её уставшей от бесконечных размышлений душе начинало трепетать. Болезненно, неправильно. Он — неизвестность, а она погрязла в бездне. Её тянет любопытство, но она мертва и он, возможно, тоже. Так могла бы длиться бесконечность, но в один момент чья-то рука крепко хватает её за запястье, которое всë это время будто бы и не существовало вовсе, как и другие части тела, и тянет из толщи тьмы. Из самой смерти. Сначала открываются глаза. Свет вокруг мгновенно ослепляет, заставляет крепко зажмуриться. Но всë равно пробивается яркими жёлтыми пятнами перед глазами. Вдох свежего, самого настоящего, воздуха приносит нестерпимое жжение в лёгких, будто вместо кислорода она вдохнула в себя огонь. Первые мгновения уходят на то, чтобы заново научиться дышать. Сердце гулко колотится где-то под грудной клеткой, стучит до боли, словно иголки втыкает в кожу. Воскрешение — определëнно болезненная вещь, но даже этому Эйвери рада. Затем она начинает ощущать свои конечности, а не бесконечный холод, который успел впитаться в неё за долгое время существования во тьме. Или смерти в небытие. Какая разница, как именно это называть, если всë одно и то же. Ноги и руки начинает покалывать, как бывает, когда они затекают. Первые движения резкие, почти конвульсивные, больше похожие на подëргивания. Даже младенцы лучше управляют собственным телом. Сев только на третьей попытке, Эйвери прижимает руку к голове, ожидая, когда закончится пульсация в висках. И только снова открыв карие глаза, она замечает перед собой длинные женские ноги, облачённые в чёрные туфли, странной формы. Подобные носят демоны, но кабинет скорее напоминает обстановку комнат на небесах, нежели в аду. Когда Эйвери пытается задрать голову вверх, шею простреливает резкой болью. — Ну здравствуй, сестрица Эрагона, — обращается к ней светловолосая девушка со странными красными рисунками на коже. Её голос притворный, слишком слащавый, мурашки проходят от него по коже. Но есть в ней что-то неизвестное, так манящее к себе. Эйвери тяжело сглатывает и неуклюже пытается подняться. Ноги трясутся, руки дрожат, а голова кружится, но она выпрямляется и… оказывается намного выше, чем была при жизни. Будучи низким ребёнком, едва достающим до стола, сейчас очень странно и непривычно быть с женщиной одного роста. Что она с ней сделала? — Ну чего ты смотришь на меня, как потерянный оленëнок? — тон женщины без крыльев, но явно имеющей власть в мире, становится раздражëнным, — Говорить что-ли не умеешь? — Умею, — голос тихий и хриплый, едва различимый, Эйвери выдавливает из себя это слово и прокашливается, затем с удивлением разглядывает свою тонкую взрослую руку с длинными красивыми пальцами, а не маленькую детскую, — Кто вы? — Неужели, а я уж думала, что придётся учить тебя говорить, — с издёвкой смеётся в ответ она и склоняется над столом, — Я — Чума. Всадница Апокалипсиса. Кто? Не увидев никакой реакции со стороны ангела, Чума кривит губы, из-за чего лицо её становится похоже на обиженное. Испустив разочарованный вздох, она элегантно садится в кресло. Весь зловещий вид как ветром сдувает. — Что? Ни разу не слышала? — недовольно постукивпя ногтями по деревянному подлокотнику, всадница изучающе оглядывает её. Испытывает. — Не слышала, — вторит Эйвери и складывает руки на груди, пытаясь стать меньше, как то и было когда-то. От пронзительного взгляда красных глаз хочется спрятаться под стол. Раньше, при любой опасности она пряталась за брата и крепко хваталась за его светлую накидку, находясь между прямой спиной и золотыми крыльями. Чума выгибает бровь. Ей точно не нравится, что её не знают. Но что в ней такого, что её должны все знать? Кто такие всадники? И что значит «апокалипсис»? Само слово звучит нехорошо, если слова вообще возможно разделить на хорошие и плохие. Пора забыть детские предрассудки и перестать делить всë на чёрное и белое. Ребёнком ей больше не быть. — Почему я не в своём теле? — выбрав наиболее интересующий вопрос, Эйвери озвучивает его. На самом деле ей не терпится уже посмотреть на себя в зеркало, оглядеть новый облик, который явно с ней надолго. Любопытство прорывается в нервных движениях, но она топчет его, не позволяя завладеть собой. Насмотрится ещё. Вся бессмертная жизнь впереди. От одного слова «бессмертие» уже хочется рассмеяться. Истинным бессмертием здесь даже не пахнет. — Это твоё тело. Повзрослевшее, но твоё, — всадница подпирает голову кулаком, — Оно подстроилось под твою душу. — Что значит «подстроилось»? —Довольно вопросов, — Чума поднимает небольшой колокольчик со стола и громко звенит им, шумно, требовательно, пока тяжёлая дверь из красного дерева не отворяется и светлая голова не показывается в кабинете. — Звали, госпожа? — мужчина в возрасте почтительно склоняет голову перед всадницей. — Долго ты, — Чума снова откидывается в кресло и кивает в сторону Эйвери, — Уведи нашего милого ангелочка и достань ей одежду получше, я хочу, чтобы эта искорка блистала сегодня. Говоря про неё, тон всадницы звучал пренебрежительно, будто она обсуждает новую куклу, а никак не живого человека. Эйвери не совсем нравится подобное отношение, но она решает не лезть, ведь благодарность за воскрешение перевешивает любые недовольства. От светлых, голубых глаз ангела, суженных, рассматривающих её с непреодолимым холодом, становится не по себе. Мерзкая улыбка, из-за которой морщины складываются в уголках губ и на щеках, трогает его лицо. — Как прикажете, госпожа. Не успевает Эйвери и моргнуть, как ангел небрежно хватает её за руку и выводит из комнаты. Чума останавливает обоих на пороге. — И, Фенцио, смени ей крылья, эти слишком скучные и уродливые. Жёсткая сухая рука сжимается на запястье Эйвери, когда ангел отвечает всаднице. Находясь вблизи ей удаётся рассмотреть, как он закатывает глаза прежде, чем обернуться и со всей вежливостью мира произнести: — Будет сделано, госпожа. Эйвери послушно идёт рядом, пока они не минуют коридор и несколько поворотов. И только после, когда кабинет «госпожи всадницы» остаётся далеко позади, осмеливается дёрнуть руку, но хватка слишком сильна. — Отпустите меня, я сама в состоянии идти, — она не пугается очередного тяжёлого взгляда Фенцио и стоически выдерживает этот убийственный напор, не опуская собственных глаз. — Иди, — вдруг он отпускает её, — Но если сделаешь хотя бы шаг в сторону окна и попытаешься сбежать — я догоню и вырву тебе крылья. — Вы и так мне их вырвете, — Эйвери пожимает плечами, ничуть не тревожась, — Чума всë равно приказала сменить их. Фенцио хмурит брови и сужает глаза. Голос звучит сухо, будто он озвучивает совершенно не интересующий его факт. — Говоришь так, будто обожаешь её. Эйвери едва успевает за ангелом, когда тот ни с того, ни с сего срывается на быстрый шаг; полы белой накидки драматично развеваются в стороны. — Она воскресила меня, — слегка запыхавшись начинает Эйвери, будто ему вообще нужно слышать её ответ, — Есть повод для благодарности. — Она многих воскресила. — Разве это плохо? Фенцио смотрит на неё, как на умалишённую, но не удостаивает ответом — раскрывает ближайшую светлую дверь и грубо вталкивает в комнату. Она почти врезается в другого ангела и падает на пол, не сумев удержать равновесие. Конечно, ведь ноги у неё слабые, как и она сама. Велев найти одежду, сменить крылья и следить за Эйвери, то есть переложив все свои обязанности на ту, которая мельком успевает представиться Мисселиной, Фенцио уходит. — Они с тобой ничего не сделали? — Мисселина помогает ей подняться, её тёплые руки по-матерински гладят вдоль плеч, будто подбадривая. Ей это не нравится, она слишком отвыкла от тактильных контактов, а за сегодняшний день их уже чересчур много. — Нет, — Эйвери отряхивает подол короткого платья, узкого и определённо маленького ей, потому что швы неприятно врезаются в кожу, — А должны? Мисселина молчит, смерив её взглядом, который трудно понять. Возможно, в добрых голубых глазах ангела было сочувствие, но почему? Что происходит в этом мире? Сколько она была мертва? Эйвери с радостью бы спросила обо всëм, но эта женщина явно не станет ничего говорить. Каждый что-то скрывает и недоговаривает. Будто она не должна знать. И это самое неизвестное нечто пугает. — Что это за место? — позволив подвести себя к зеркалу, она рассматривает своё отражение, пока Мисселина ищет в шкафу различные платья и прикладывает их поочерёдно к её телу, — Небеса? В ней изменилось всë. Волосы стали ближе к каштановому, нежели к чёрному, появилась вторая белая прядь у лица с левой стороны. С щёк ушла детская припухлость, появились выразительные скулы. Фигура приобрела женские черты. И глаза, что теперь тусклые, без того задорного огонька. — Это школа ангелов и демонов, — Мисселина прижимает очередное парадное платье к её груди, нежно-розовое, воздушное, оно почти нравится обеим, но чего-то не хватает в нём, — Деточка, ты что, непризнанная? Они же сказали, что закроют вход… — Кто? — что ещё за «непризнанные»? — Непризнанные? — переспрашивает ангел и прикладывает другое платье, чёрное шёлковое, которое прекрасно обтянет фигуру, но вокруг и без того всë слишком тёмное, — Это люди, которые умерли и прошли тест. Если у них появляются крылья во время тестирования, то они отправляются сюда и учатся, впоследствии выберут сторону, которой будут придерживаться всю жизнь. Ангелов или демонов. — Я родилась ангелом, не человеком, — Эйвери больше не смотрит на себя, как и на зеркало в пол перед собой: её задумчивый взгляд устремляется в распахнутое окно, на серое небо, — Раньше такого не было. Конечно, она говорит про цвет небосвода, а не непризнанных, но Мисселина понимает её по-своему. — О, Шепфа, сколько же тебе лет тогда? — Если бы я знала. Это чистая правда, ведь Эйвери не знает о новой себе почти ничего. Как и о мире, что когда-то был родным, а теперь — чужой и переполненный тревогой. Она ощущается в воздухе. Тяжёлая, не оставляющая даже малейшей возможности расслабиться, невидимая, но в то же время присутствующая. Она здесь, впиталась в стены, в пол и в души бессмертных. Сдавливает горло невидимыми тисками. Но какова причина? — Если в твоё время не было непризнанных, должно быть, тебе больше двух тысяч лет точно, — оказывается, Мисселина успела подсчитать, пока она была глубоко в своих мыслях. Две тысячи лет… Это много… Непозволительно много. Даже с учётом того, что у бессмертных долгая жизнь. Сколько времени она потеряла, сколько событий пропустила… Была надежда на сотню лет, может три, но точно не на целые тысячи. Эрагон… Он ещё жив? Или канул во тьму так же, как и она сама когда-то? И находится теперь в ледяной пустоте, крепко обхватившей его душу. Сердце больно сжимается при мысли о возможной смерти брата. Мисселина вряд ли знает о нём что-то, даже спрашивать не имеет смысла. Нужно найти кого-то старше. Например, Чуму. Но она не любит расспросы, по всей видимости. Они останавливаются на светлом, голубом платье с прозрачными рукавами. Мисселина находит подходящего цвета перчатки и кладёт их поверх заправленной постели. И только когда она ищет в небольшой серебряной шкатулке украшения, Эйвери наконец спрашивает. — А зачем все эти вечерние платья? — О, сегодня бал, — Мисселина не выглядит счастливой, когда упоминает об этом, нет ни намёка на нетерпеливое ожидание праздника, голубые глаза такие же тусклые, как и у неё самой. Вдруг ангел выпрямляется и вежливо кривит губы в подобии улыбки, что больше непоминает обречённость, — Но перед тем, как ты пойдёшь в ванную и начнёшь прихорашиваться, нужно сменить тебе крылья. Ты уже знакома с этой процедурой. Эйвери кивает и поворачивается спиной к Мисселине. Конечно, все бессмертные сначала рождаются без крыльев и растут как люди до определённого возраста, пока в один момент маленькие горбики между лопаток — основания будущих крыльев — не прорывает. Но выдирать их, чтобы сменить на другие, ей ещё не приходилось. Сдержать короткий вскрик у неё попросту не получается. Боль слишком сильная. Пульсирует не только в спине, но и во всём организме, начиная от макушки и до самых пят. Глаза слезятся, весь обзор закрывает мутная пелена. Выращивать крылья заново ничем не лучше, если даже не хуже. То же, что и сыпать соль на свежую, ещё кровоточащую, рану. Всë это происходит перед зеркалом, поэтому Эйвери видит кровь на полу рядом со старыми белыми и самыми обычными крыльями. Новые же тоже белые, слегка подсвечиваются золотым изнутри, заменяя своим свечением отобранный огонёк в глазах. Но сами они полупрозрачные, будто это просто мираж, морок. И сама она как призрак с иллюзией жизни. Они совершенно ей не нравятся, как и новое обличие тоже. Она хочет прожить потерянные годы правильно, вернувшись туда, где остановилась когда-то. Но детство у неё уже дважды отняли. И перечить здесь не положено. Извинившись за неудобства, Мисселина обещает, что за Эйвери придёт один ангел и проводит на бал, и оставляет её одну в комнате. Видимо, это теперь её комната. Небольшая: со шкафом, компактно встроенном в стену, огромной кроватью, занимающей большую часть пространства и узким столиком у окна. Ванная комната тоже не отличается просторностью, но сама ванная достаточно широкая, чтобы уместиться двоим. Машинально, словно марионетка, которую неумело дёргает за ниточки начинающий кукловод, она спускает лямки платья, которое тут же оседает у её ног, и открывает кран. Смотрит, не отрываясь, как медленно, мучительно медленно набирается вода, миллиметр за миллиметром. И всë же, для неё, просуществовавшей в пустоте несколько тысяч лет без всяких действий и событий, даже это быстро. Всë теперь слишком быстро, что трудно успеть. Только понимаешь и перевариваешь одно, как тебе уже подсовывают другое. И нет такого, чтобы остановить время, заставить весь мир подождать, и просто подумать. Расставить всë по полочкам. Сколько у неё есть на сборы? Час? Два? Одно не сильно дольше другого. Видимо, мысли придётся отложить до подходящего момента. Как и бесчисленные вопросы.

***

Когда в дверь раздаётся вежливый стук, Эйвери уже полностью готова, поправляет атласные перчатки, собравшиеся гармошкой, и убирает маленький кулон с жемчужиной обратно в шкатулку. Потому что не любит лишнее. И себя тоже не любит. Потому что такая же лишняя. На пороге стоит молодой парень, лет двадцати пяти на вид, если измерять по человеческим меркам. По бессмертным походит на все двести. Его русые наверняка длинные волосы собраны в пучок. И снова голубые глаза. Здесь все ангелы одинаковые, или она сама какая-то неправильная темноволосая и кареглазая? Хотя одно другому не мешает, на самом деле. — Добрый вечер, — ангел почтительно склоняет голову, будто обращается к принцессе, а не обычной бессмертной, — Я — Дино. — Эйвери, — она протягивает руку в ответ, позволяет ему поцеловать костяшки сквозь ткань перчаток, хотя лишний раз касаться совершенно никого не хочется. Разговор никак не шёл. Между ними неловкость, что первое время присутствует у всех незнакомцев. И если Дино просто нечего сказать, и он обдумает непринуждённые темы, то Эйвери просто понимает, что он не скажет ей ничего полезного. Он молод и вряд ли хоть что-то знает про Эрагона. А остальное она узнает потом, ведь брат — первостепенная задача. Чума точно знает. Нужно рискнуть. Дино ведёт её по одинаковым серым коридорам полностью подходящих под цвет неба. Всë вокруг уныло, безжизненно. Нет ни капли веселья у встречающихся по пути бессмертных. Пышный бал, а никто ему не рад. Туфли жмут, желание снять их и выкинуть в окно усиливается с каждой минутой, а на лестнице и вовсе достигает своего пика. Благо, сопровождающий её ангел достаточно галантен для того, чтобы помочь, и вежлив ровно настолько, чтобы тактично промолчать, когда Эйвери спотыкается, удерживаясь на ногах только засчёт его руки на своём предплечье. Он мог бы даже ей понравиться в других обстоятельствах, но единственное, о чём она способна сейчас думать — Эрагон. Его имя крутится в сознании с самого воскрешения. Дино не отпускает её даже когда они заходят в зал. Высокие потолки и громадные витражные окна, Эйвери совершенно не волнуют, как и столы, полностью заставленные различными закусками, и даже до разноцветных нарядов ей нет дела. Она оглядывает всех, стараясь увидеть знакомые лица, но бессмертных слишком много, а её рост ниже среднего. Наскоро затерявшись среди толпы, Эйвери быстро устаёт искать непонятно кого и просто уходит к стене, останавливаясь рядом с одним из столиков. Есть ничего не хочется, хотя живот активно урчит, как только запах еды доходит до носа. Пить тем более. Ведь кроме алкогольных напитков здесь ничего нет. А от стакана прохладной воды она бы точно не отказалась. — А вот и здесь мой светящийся ангелочек. Я думала, что ты опаздываешь, —Чума появляется откуда-то справа настолько неожиданно, что Эйвери заметно вздрагивает, — А ты прячешься тут в уголочке, как испуганный зайчонок. Оленёнок, зайчонок — что за зверинец? Она решает не отвечать, оправдываться нет смысла, а колкий ответ всадница не оценит. Всадница… Чума… Апокалипсис… Что-то крутится в мыслях, сосредоточенно пытаясь вспомнить, но она слишком рано вернулась из долгого пребывания в небытие. Наверняка оно очень сильно повлияло на её сознание. Эйвери трясёт головой и послушно следует за Чумой, когда та зовёт её. Шепфа, лишь бы не было публичного представления этой толпе или ещё чего похуже. Проклиная каблуки из-за подвëрнутой ноги, она снова теряется среди бессмертных, ведь мало кому в детстве доводилось ходить на шпильках, самый ближайший синоним которых — самоубийство. И времени тренировать красивую походку тоже не было. Наконец прорвавшись вперёд, Эйвери подходит к Чуме, ориентируясь только на её своеобразные туфли с вырезанными черепами. Поднимая взгляд вверх по её ярко-красному вечернему платью, она встречается с чёрными как смоль глазами. До боли знакомыми. Фантомная боль пробегает от основания шеи вниз по позвоночнику. Мальбонте. Этот взгляд она узнает из тысячи. Эйвери вздрагивает и резко ведёт плечами в стороны, сбрасывая с себя груз воспоминаний. Он тоже смотрит в ответ слегка удивлённо, но только самую малость. Искра не пробегает между ними, нет даже малейшей заинтересованности... ничего. Будто этот мир лишился красок, а его обитатели — эмоций. Но они смотрят друг другу в глаза какое-то время. А после Мальбонте переводит безразличный взгляд на неожиданно довольную Чуму, что улыбается во все зубы. — Я подумала, что тебе, должно быть, скучно одному, — всадница хватает её за руку и выставляет перед собой, будто напоказ, — Поэтому я приготовила для тебя игрушку. Наслаждайся. На последнем слове, буквально выплюнутом словно нехотя, Чума грубо толкает Эйвери в его сторону. Мальбонте ловит её за локоть, едва не выворачивая хрупкую руку, ещё не окрепшую после воскрешения. И держит ровно до того момента, пока она не выпрямляется. Игрушка? Что, чëрт возьми, здесь происходит?