Будет солоно

Их время течет по-особому, оно то тянется как жвачка намотанная на палец, то мчится, как бешеный пес. Они непостоянны, эти убийцы. Вчера Молоха провел час перед зеркалом перерисовывая стрелки, сегодня уснул в пропитанной кровью, заскорузлой одежде. Они непредсказуемы как огненный смерч. Молоху и Твигга совсем не заботят синие мигалки полицейских сирен, не волнует собственная безопасность, Зиллах их чуткая наседка, он чувствует опасность до того, как она станет явной. Прихоти — вот что задает тон вечера. Скука — единственный грех, который они признают нечестивым. Новый Орлеан — раскрытая устрица на ладони Зиллаха. Порочные девочки, заблудшие мальчики, карамельные изгибы шей, влажные, страждущие глаза, красные распахнутые рты — им нет счета, они не надоедают. — Ко мне, — говорит Зиллах, — ко мне. Хороший песик. Они подобрали мальчика в баре и Зиллах застегнул на его щеке ошейник, окрестил его «Бой» и водит за собой вот уже третий день. — Готовлюсь стать отцом, — говорит он Твиггу и смеется, — иди сюда, Бой, к ноге. Дети сходят по ним с ума и они придирчивы. Они перебирают своих мальчиков и девочек как гурманы, отправляют прочь неугодных, Твиггу нравится, как расстраиваются детишки, когда их выгоняют с вечеринок: — Идет такая грустненькая домой, — он смеется и давится шоколадом, — и не знает, что спасла свою шкурку. Напишет «Дорогой дневник сегодня самый грустный день моей жизни» — он выделяет интонацией последнее слово и заходится хохотом. Рядом с ними нет никого, кто одернул бы заигравшегося в бога Зиллаха, кто напомнил бы им о том, что они не бессмертны, кто скривился бы от отвращения, оказавшись в комнате, где они спят на куче пропитанных кровью вещей. Они бездумно жестоки, как первые библейские ангелы и так же красивы. Сумасшедшие боги сырых подвалов, в которых музыка съедает слова, в которых невинность можно потерять просто задумавшись. — Не трогай ее, — шепчет Твигг Молохе, и тот как ребенок скулит — Но я же хочу! Зиллах запретил им слишком явные убийства, эта часть вечера называется «аперитив» — вечеринка, на которой они насыщают не телесный голод, а эго. Их боготворят никому не нужные дети, они готовы на все, чтобы кумир задержал на них взгляд и Зиллах получает тут полную, религиозную меру обожания. Он выдрессировал детишек за неделю, если они не падают на колени, когда видят троицу, то только потому, что на колени все упадут в полночь, когда одежда станет лишней. Скоро прорастут семена трагедий, скоро не придут месячные, зазудят едва опробованные в деле половые органы, закричат матери в тесных квартирках, распустят руки отцы, но это все потом, пока в воздухе сладкий запах юного пота, карамели, вина и вишневого терпкого сока. Его маленькая секта, ограниченная стенами баров и клубов — здравствует. Потом, когда станет скучнее — они уедут и бросят будущих матерей и новоиспеченных проститутов на произвол судьбы, но сейчас ему весело. Убивают они преимущественно взрослых, заплутавших ночью, сунувшихся не туда, подвернувшихся под руку. Щенок Зиллаха влюблен во всех троих сразу, его не смущает их природа, поэтому уже неделю он живет в комнатке за баром, которую они заняли, прибирает, собирает бутылки, Зиллах клеит стразы на его плечи и целует его так, что на бледной коже остаются синяки. Мало кто может прожить с ним целую неделю, он приятно удивлен. Может быть он даже заберет щенка с собой, хорошо иметь под рукой что-то съедобное, когда заплутаешь в глуши. — Куда мы сегодня идем? — спрашивает Твигг, обвязавший бедра турецким платком с монетками, когда он двигает бедрами звон такой, будто кто-то сорвал джекпот. Зиллах размазав по ладоням гель укладывает волосы своему питомцу: — В «Сыроварню», мне нравятся их музыканты. — Особенно басистка, — кричит Молоха из ванной, он клеит на грудь переводную татуировку с огромной пентаграммой. Зиллах жмет плечами, басистка с огненно-красными волосами, хороша как ядовитая змея, но за каждым углом в этом городе ждет особенное лакомство. Он выбрал «Сыроварню» потому что там по стенам течет вода, а ему вдруг захотелось брызг и сырости. Ну и еще там они не наследили. Его готические архангелы то и дело забывают об осторожности и Зиллах, как самый старший и самый умный должен их беречь. Он гладит щенка по щеке и сюсюкает: — Хочешь в «Сыроварню», мальчик? Конечно, хочешь.