Будет солоно

За несколько месяцев до Орлеана, они лежали в предутренней дреме, в квартире своей подруги, достаточно сумасшедшей, чтобы не удивиться их повадкам и достаточно беспечной, чтобы не задавать вопросов. Лежали утомленные ночным буйством, но еще слишком пьяные, чтобы спать. — Их называли октороны и окторонки, — говорит Зиллах и наматывает на палец локон Молохи, развалившегося у его ног. Зиллах пьян сладким дымом и приторным ликером, он закрыл глаза и тени от длинных ресниц лежат на его щеках, — одна восьмая черной крови — все, что нужно было, чтобы лишить человека всех прав. Представляешь Твигг? Твигг дитя севера, слишком молодой для всех этих южных сказок, но как и все северяне очарованный ими с самого детства, он бодает Зиллаха, впитавшего всю ленивую томность Юга еще до полного созревания в чреве его несчастной матери, головою в бок: — Разве ее можно заметить? — В том-то и соль. Ее почти невозможно заметить. Зиллах находит его висок, скользит пальцами по затылку, перехватывает высокий хвост и тянет его к себе, чтобы поцеловать в пахнущие табаком губы: — В том-то и дело, северный дурачок. Их выводили как цветы, выбирали придирчивее, чем ты выбираешь наркотики. Ничего, кроме записи в бумаге о рождении не должно было напоминать о том, что на самом деле они черномазые. Он рассказывает и Твиггу чудятся люди, разъежающие по далеким островам и плантациям, забирающиеся в недра древнего материка и молодой страны, выбирающие красивых девочек и мальчиков, чтобы выкупить их и увезти в прекрасный и шумный Орлеан, который эти дети никогда так и не рассмотрят, потому что вызреют запертыми в роскоши, но лишеные солнечного света. Ему чудится ленивая кошачья томность, лица прекрасные, как лица древних статуй, ему чудятся молодые груди и плоские животы, они вращаются вокруг него, но у него нет сил протянуть руку и вожделение страшное своей неутолимостью, потому что оно направлено на прошлое, заставляет его вздрогнуть. Зиллах с его кошачьей отстраненной грациозностью, будто выпил из тех времен все соки и не изрыгнул их, а сохранил в себе, растворил. В такие моменты время течет сквозь него. — Тебе всего сотня лет, — угрюмо говорит Молоха, — а война за независимость была раньше и потом уже не было никакого рабства, только сегрегация. — Да? — медленно спрашивает Зиллах, не открывая глаз, как будто этот бунт слишком мелок, чтобы придать ему значение, — мне сотня лет или я сказал тебе, что мне сотня лет? Молоха переваривает его слова с трудом, а потом неуверенно смеется, не желая допустить мысли, что все, что они знают о нем, они знают только с его слов, что он может нарисовать им любую картину и останется только в нее поверить. Эта мысль ядовита, она разрушит его покой. — Ты же шутишь? — спрашивает он, — шутишь? Он смотрит на Твигга, ожидая поддержки, но Твигг слишком занят воображая прекрасное время, когда ни полиция, ни общество не могло осудить тебя за то, что ты делаешь с человеком, если ты его купил. Сладкое, прекрасное время, которое выпало не ему. Ему выпали война и снова война, безденежье целой страны и все крепчающие социальные институты, ему выпала американская мечта, которой следует добиваться самостоятельно. Он не жалуется, он любит свое время, но его мечты слишком томные, слишком отдающиеся пульсом в его расслабленных весельем и наркотиками чреслах, чтобы услышать страх в голосе брата-любовника. Ядовитое дыхание юга, вошло в его легкие, Зиллах заразил его. Но старший из них просто носит в своих венах южную томную отстраненность, она не может повредить ему, она суть его. А вот северяне беззащитны перед ее сладким, чарующим ядом. — Может и шучу, — медленно отвечает Зиллах, удостоверившись, что достаточно испугал своего наперсника, — а может и нет. Может я знал твою мать, может я видел твою бабку, может быть я помню, как отцы-основатели собрались за большим столом. Может я вовсе тебя не люблю, а просто играю. Страшно, Молоха? Теперь он смотрит Молохе в глаза. Два изумруда на бледном, жестоком лице. Молоха сам не объяснит, почему ему стало страшно, для того, чтобы разобрать хитросплетения полумыслей-полурефлексов, нужно привыкнуть осмыслять, а Молоха умеет только жить, но Зиллах знает за него, что потерянный солдатик, которого он подобрал полумертвым от ужаса больше всего на свете нуждался не в пище и защите, а в земле под ногами, в равновесии. В том, чтобы чужая рука прочертила ему путь, в вере. Обманутый собственной страной и богом ищет спасения в крови. Молоха с Твиггом в ней купались, веселые, яркие, заблудшие и потерянные. Солдат брошенный страной и Богом нуждается в пастыре. Зиллах подобрал их, но не давал забыть, что за это надо платить. Когда Молоха клонит голову под прямым взглядом зеленых глаз, пастырь улыбается и привстает, чтобы притянуть агнца к себе и поцеловать. В их извращенном Эдеме снова покой, пока Твигг не выныривает из беспамятства, не набрасывается на уже кататонически недвижимого Зиллаха с вопросами: — Что с ними делали? Их просто растили на продажу в роскоши? И можно было купить себе парочку? Их крестили? Они сами понимали, что происходило? Зиллах уже потерял интерес к этой теме, он почти уснул, но ради искр в глазах Твигга, он отвечает: — Все что ты можешь себе представить и немножечко больше. Зиллах, забросил это семя в голову Твигга и забавы ради поливал его новыми историями время от времени. Он мог засмотреться на яркий набивной шелк и нашептать Твиггу, про танец покрывал, когда лепесток за лепестком, под бой барабанов платки слетали с поджарого юного тела. Он мог восхищенно вздохнуть, и сказать, что этот лунный вечер почти так же прекрасен, как тот когда он попал на первый окторонский бал, где лица были скрыты, но открыты тела, точно зная, что хватит этого маленького толчка, чтобы глаза Твигга затуманились. Зиллаху нравилось, что в их вечной общности теперь появилась трещина, что он дал Твиггу что-то, до чего никак не может добраться Молоха и что это мучает обоих его наперсников. Молоха не мог ни понять ни победить могучую грезу сотканную из обрывков слов и образов, несокрушимую в силу своей бестелесности, потому что нельзя победить несуществующего врага, врага почившего вместе с великим рабовладельческим югом. И именно это бессилие доводило его до исступления, вынуждало кидаться к Зиллаху, после припадков ярости, как к единственной опоре. Возможно, знай Зиллах заранее о близнецах, он повел бы себя по-другому. А может быть точно так же. Так или иначе, именно паутина его слов и прикосновений взрыхлила, удобрила и подготовила почву, для будущих событий. Не овладей молодым вампиром старый южный морок, два прекрасных существа если и отвлекли бы его от юниц и юнцов, то точно не завладели бы им в несколько секунд. «Сыроварня» началась для Зиллаха с виски смешанного с виноградным соком, с яркого май-тай для Молохи, с пива для мальчишки на поводке. Они заняли низкий диванчик в углу, развалились на нем, как перегревшиеся на солнце коты, поджидая пока юная свита, сама определит кто достоин присесть на подлокотник, а кому стоять у стены, под брызгами воды и сжирать идолов взглядом. Твигг споткнулся взглядом о ленту яркого шелка, о струящуюся прядь волос, и пошел за ними, сначала к стойке, потом к темному предбаннику уборной, без слов, потому что Близнецам они не были нужны, а в его голове там-тамом стучит разогретая югом и его сказками кровь. Ладони скользящие по коже рассказали ему, что то, что чудилось болезненно-недоступным реально, что бархатные призраки чужого прошлого телесны, их можно сжать, можно прокусить тонкую кожу, можно опуститься на колени и можно пропустить сквозь пальцы сияющие пряди и намотать их на кулак. Они затеяли с ним игру, целуя, но не позволяя ответить, лаская, но не давая возможности ответить. — Октороны? — спросил он. — Кто угодно, — засмеялся один, а за ним и второй. Близнецам нет нужды понимать слова, они чувствуют нервную страсть и чужое болезненное желание, слышат бой сердца, они кивают не вопросу, который едва ли поняли бы при жизни, а жажде, разгулявшейся в нём. Твигг же принял их лукавое согласие, их прикосновения, их болезненно-жаркие ласки за воплощение морока. Темный уголок перед уборной превратился для него в бальный зал, залитый свечным светом, нежить — в ожившую мечту. — Мы хотим, чтобы ты пришел в гости, — Близнецы не просят, нет нужды просить. Им попался уже очарованный странник, околдованный не их чарами, пусть по случайности, но взращенный для их стола. — Приду, — отвечает им Твигг. — Завтра? — Завтра. — Ночью? — Ночью. Никому нет дела до приоткрытой двери, никому нет дела до длинноволосого мальчика, за ней, как нет дела до рассвета, налогов или голода, до смерти, подстерегающей за поворотом или старых преданий. Твигг, возвращается к своей стае, садится рядом с Молохой и закрывает глаза. Он не может разговаривать, потому что часть его Близнецы унесли с собой, но заметить некому.