Будет солоно

Если в самый полдень воскресенья, когда солнце сияет, как оглашённое, встать на главной площади, аккурат посредине, набрать побольше силы, да подпрыгнуть, так высоко, чтобы ветру не осталось ничего другого, как подхватить и понести ввысь, то увидишь: чёрные русла улиц заполняются людьми. Сливаются макушки, шляпы, шарфы и кружевные зонтики, плечи пиджаков, пальто и пелерин в длинные, живые мазки. Пёстрые людские потоки разливаются по широким улицам, дробятся, заполняя переулки и тупики. Какие-то расхлябанные струи заливают веранды кафе. Тёмно-синие, официальные — текут к бизнес-центрам. Медленные, густые ручьи колясок и шляпок стекаются к детским площадкам. Все стремятся к центру. Самые нежные и светлые ручейки — к церквям. Если смотреть внимательно, то скоро в общем, радостном хаосе проступят, не ручейки, а скорее капли, стремительно пробирающиеся против общего потока. Их не влекут ни бизнес-центры, ни детские площадки, они не ищут пристанища в тенистых парках, напротив, они неутомимые, как ртутные шарики, мчатся вдаль от всего яркого, в низину, заполненную обветшалыми крышами и кажется даже туманом. Их влечёт воскресный-рынок-на-задворках, которого нет ни в одном путеводителе. Его и не увидеть, если только не умеешь смотреть как следует. — Вот это, — лениво цедит слова Золотко, — слева. Сколько? На потемневших от времени деревянных козлах, выстроились приземистые банки ровными рядами, на их крышках — сушёные травы. Полынь, чабрец, кровохлёбка, охотничья трава — пучки, заботливо смотаны бечёвой, выровнены и обрезаны так, чтобы когда пук подожгут он тлел равномерно. Золотко интересует не ботаника, ему интересна банка с пульсирующей чёрной жижей у которой и названия-то нормального нет. Старуха, которая как будто вся состоит из слоёв нестиранного кружева, разворачивается за его пальцем, щурится и скрипит: — Сотня. — Дорого, — Золотце пожимает плечами, там, мол, и так, ничего не поделать, дороговато. — Сотня, — старуха тоже сдаваться не намерена, — бери уж, кто ещё тебе продаст. Золотце хмурится, по прекрасному, гладкому, как алебастр, лицу бежит рябь, но возражать ему лень, он разворачивается: шёлковые ленты беспокойно вспархивают и вьются по воздуху за его плечами: золотые, как редкие солнечные лучи, туманным вечером. Старуха бормочет под нос старый охранный стишок, но ей опасаться нечего. Морщины, кисловатый запах старости, узловатые суставы и зловонное дыхание уберегут её от Золотца вернее, чем древняя магия. Ему интересно только молодое и красивое. Воскресный-рынок-на-задворках к полудню входит в силу, благоухает корицей и мускатом, мятой и кофе, откуда-то тянет сладким запахом гнили, несёт свежей рыбой и терпкой кровью, всё шумит, стучит, бряцает, гудит, сияет, светится, источает мрак и пульсирует цветом или темнотой. Рынок в полдень — на пике. Золотко предпочёл бы полночь, он с детства был больше ночным существом, чем дневным, но даже он со временем смирился, что некоторые вещи нельзя переменить яростным ультиматумом. С чем-то приходится жить и искать хоть какую-нибудь прелесть. Полуденное солнце — повод надеть шляпу с мягкими полями, укутаться в шёлк, руки прятать в кружево. Разве в тени полей его глаза не мерцают? Разве кожа в густой тени не белее снега? Он чувствует себя пасечником, в центре гудящей, плодотворно трудящейся пасеки, тем кому должно собирать мёд и воск, обирая трудолюбивых насекомых. Кто ему продаст? Кто-то, да продаст. Люди умеющие видеть сторонятся Золотка, даже когда он один, без брата, опускают глаза, чтобы ненароком не глянуть в лицо, но всё равно тут достаточно беспечных, незрячих, наивных или слишком жадных, в конце концов он купит то, что приглянется: дюжину свежих гиацинтов, «валентинку моряка» — крошечную деревянную коробочку, выложенную изнутри ракушками, так искусно, что взгляд отказывается видеть раковины в пышном букете фиалок и роз, бутылку сладкого, красного, как закатное солнце ликёра, светящегося в темноте, и браслет из волос вдовиц: золотой и рыжий, с бусинами вплетёнными в косицы, будто безымянные вдовы плакали не слезами, а хрусталём и волосами, а не платками утирали глаза. Все эти вещи пришлись ему по душе, а значит понравится и брату. Всё, что нравится ему, нравится и брату и наоборот. Набрав полную соломенную сумку, он хочет отправиться домой, благо и ветер дует в нужную сторону, но уже взмыв невидимкой к небу, медлит. Оглядывает кривые крыши и косые фонари, будто забыв направление, кружится задумчиво, не замечая направленных на себя взглядов. На всей рыночной площади рассмотреть его в воздухе способны от силы семь глаз. Три пары, да один, подслеповатый, водянистый. И все смотрят, нечасто увидишь Золотце парящим над рыночной площадью, нечасто выдаётся случай сосчитать его ленты. Владельцы первых трёх пар творят свою охранную магию на всякий случай, а тот у кого в глазнице торчит седьмой глаз, не шепчет стишков, не крестится, ему незачем. Когда Золотко исчезает в потоках света, он сплёвывает на мостовую и против воли вспоминает те времена, когда был достаточно красив, чтобы привлечь внимание проклятой парочки. После шумного рынка, гостиная представляется Золотку убежищем. Тяжёлые шторы не допускают прямой солнечный свет, но пропитавшись солнцем, светятся сами, как расплавленный янтарь. Рассеянный свет не разгоняет темноту, а стекает по поверхностям, застревая и застывая в трещинах и складках. Обычно днём Золотце спит, но прошедшая неделя выдалась такой сытной, такой вольной, что у него достало сил и встать средь бела дня и отправиться на рынок, пока его алая половина всё томится в плену Морфея. Свежий аромат гиацинтов вносит свою ноту в терпкий дух сухих цветов, ванильный аромат подушек, благородное дыхание состарившегося шёлка. В тяжёлых рамах, словно запертые в вечном мгновении, смотрели со стен выцветшие портреты: лица, такие похожие на Золотка и Пламени — томные, белокурые, с уставшими от прелестей жизни, глазами. В центре комнаты, под люстрой, смахивающей на перевёрнутый фонтан, Золотце сервирует завтрак, на низком круглом столике. Ставит цветы по центру, разливает по рюмкам алый ликёр. Они выпьют жизнь из цветов и после опрокинут по рюмочке — чудесно. В этом доме время не течёт, а сворачивается, как дым в солнечном луче, но и тут приходит время просыпаться. — Вставай, моя радость, — Золотко гладит брата по скуле ладонью, — я принёс тебе подарок. Кроме подарка он принёс и вопрос, не сладкий, горчащий на языке вопрос. Но это потом. После завтрака.