Элементарно, Эркель!

В Заречье уже неделю траур. До смешного боязливый. Все до одного преступления Ставрогина по жизненной подлости просто вылезли наружу, словно прыщи на его уж больно чистой биографии. Вот и скорбят все осторожно — боятся, что такую их печаль примут за сочувствие Ставрогину. Но грустили все, как ни странно это было, по Петру Степановичу, который в столь молодом возрасте очутился на том свете, вовсе этого не жаждая. Снова таки в отличие от Николая Всеволодовича — тому жизнь была немила. Варвара Петровна слегла в бреду. Такое о сыне родном узнаешь — за сердце схватишься, даже если пышешь здоровьем, а мадам Ставрогина на старости лет была совсем слаба. Эркель молчал до последнего, жалея женщину. А после не выдержал, и рассказал всё, от корки до корки, и о Николае с Тушиной, и о революции, и о его поведении. Быть может, это откровение и было излишне смягченным — правило «хорошо или ничего» юноша всё равно нарушил. Ему самому отнюдь не лучше было. Виноват он. Потому что бросил Верховенского в тот день после глупой размолвки. Нужно было остаться рядом, и не уходить никогда, какое бы мракобесие не творилось. Но Эркель поддался своим обидам. Теперь из-за него, именно из-за него Пётр Степанович — всего лишь имя на могиле. На могиле, в которой похоронен пустой гроб. В поисках тела прочесали всю реку — но ничего не нашли. Видимо, унесло течением куда-то далеко-далеко. А может, совсем на дно ушёл, там рыбы хищные им и перекусили. Из-за этого даже погребальную церемонию не удалось достойно провести. Эркеля злоба брала — почему ставрогинское тело смогли отыскать, и захоронили со всеми почестями, хотя стоило бы как собаку зарыть, а у Петра не обряд, а издёвка. Если бы только можно было снова Верховенского хоть на мгновение увидать! Юноша уже и сам по берегу реки слонялся — вдруг увидит знакомый силуэт. Ещё больше хотелось ему видеть Петра Степановича живым, хоть на это и надеяться было глупо — при осмотре тела Николая Всеволодовича на нём ран от пули не нашли. Скорее всего, это он за смертоносное оружие первым и схватился. А стрелял Ставрогин метко — ещё та давняя дуэль времён его в лицее обучения это подтверждала. Попадёт, если захочет, и промахнется, если нужно будет. Поэтому Эркелю и оставалось только в глубокие воды смотреть, думая, каково же в загробном мире живётся. По всем его измышлениям выходило, что горько — тьма одна да пустота. Живой Пётр бы никогда не позволил в своих вещах хозяйничать, и Эркель вначале пытался его волю блюсти, но сорвался. Собрал всё, что от Верховенского осталось — сюртуки, галстуки, перчатки, блокноты, духи. И принялся себе врать, чтобы с ума не сойти, как ему казалось. Хотя на самом деле он и начал впадать в безумие. Повсюду в комнатах — аромат излишне сладких духов Петра. На столе хаотично разложен блокнот, так, чтобы писать было удобно только с одной стороны. Кресло Верховенского пустовало, за исключением заботливо уложенного в нём клетчатого пиджака, одного из парадных. Юноша не позволял никому из пришедших посочувствовать в то кресло опускаться, аргументируя это тем, что не может позволить кому-нибудь оставаться там, где был Он. На самом же деле такая помешанность и отрицание реального давали о себе знать: спустя уже две недели Эркелю мерещился силуэт Петра, устало опирающийся на быльца кресла. Долго сомневаясь, в конце концов мальчишка всё же перебрался даже спать на ложе Верховенского, подолгу просто прижимаясь к постели, оставленной в виде, в котором она была последний раз при жизни Петра. Эркель тосковал, затяжно хандря. Что только не пытались предпринять знакомцы, в том числе Шатов с Кирилловым — юноша оставался безмолвным, только день за днём снова укутываясь в вещи Верховенского. Он даже начал говорить в пустоту, тихо и кротко. Даже если вслушиваться, не разберёшь, что сказано. Никто и не вслушивался в это бормотание, так как принимали его за бред, и старались привести Эркеля в чувства. Шатов винил себя, за то, что не торопился на мольбы Петра отзываться в тот роковой день. Перечь и пререкайся он меньше — может быть, был бы Верховенский сейчас с ними. Иван его уже и за то неудачное покушение пятилетней давности простил, жаль, только лишь посмертно. Хотелось бы с живого Верховенского все грехи снять. Кириллов, хоть с Верховенским и не был особо знаком, тоже взгрустнул. Но всё же в большей мере он думал о смерти Ставрогина — тот ведь когда-то ему всю эту теорию про то, как жизнь складывается, и почему стоило бы от неё избавиться, пропихнул. Единственное, что хоть как-то разрешилось в этом клубке спутанных нитей — дело Марьи, бывшей уже жены Шатова. Оказалось, что всё это время она в Швейцарии оставалась по велению Ставрогина, а вестей от неё не было потому, что дитя родила, узами брака никак не будучи связанной, и утаивала это — не хотела слухи на себя накликать. Иван Павлович даже вздохнул облегчённо — грешным делом подумывал, что благоверная его нынче покойная. Правда, хлопот у него добавилось только. Марья Игнатьевна сама за ребенком не в состоянии присмотреть была, поэтому грозилась по достижению сынком возраста для путешествия дальнего подходящего отправить его к названому отцу. А Шатов только и рад был — вот уж и не попрекнет никто, что в старости воды подать некому будет. Быть может, и вернулось бы всё вскоре на круги своя, и позабыл бы даже Эркель о Верховенском, все слёзы выплакав, да только обернулось всё совсем иначе. Спустя месяц, когда уже начинало холодать и дело шло к октябрю, на рассвете на квартиру Эркеля кто-то заявился. Эркель, как и всё последнее время, дремал, уткнувшись носом в пиджак, оставшийся от Петра, и во сне тихонько всхлипывал. Видать, снилось ему что-то недоброе. Незнакомец тихо, чтобы не потревожить сон юноши, прошёл к рукомойнику, в зеркало поглядывая. С отражения смотрел на него измождённый, осунувшийся мужчина. Отросшие локоны ниже плечей волочились. На лице — царапины, словно между ветвей где-то пробирался. Да и, впрочем, одежда его была о кусты изорвана и былого лоска не сохранила. А на плече зияла криво перевязанная в полевых условиях рана. От пули. Поморщившись от боли, человек рану промыл, вновь перевязал, на удивление быстро нашарив в комнате бинты. Подумал, разглядывая своё лицо, и ополоснул и его водой. Теперь вид мужчины был уже более доступен для узнавания. Самым пречудеснейшим образом, в квартире на краю Заречья стоял никто иной, как Пётр Степанович Верховенский. Скинув с себя своё уже изорвавшееся тряпьё, он облачился в оставленные на прежних местах вещи. Далее Пётр подошёл к постели Эркеля. Всмотрелся в его черты лица. Да уж, знатно исхудал мальчишка от одиночества. Не стоило так долго затягивать с тем, чтобы домой возвратиться. Но на то у Верховенского свои причины были — он до последнего не верил, что Ставрогин этот мир покинул. А если Николай Всеволодович в живых остался, прознай он про Петра — осталось бы последнему только нож в спину и ждать. Пётр невесомо, чтобы не разбудить случайно, по волосам Эркеля провёл. На ощупь жёстче стали, да и о чистоте их юноша явно давно не заботился. — Эркель — Эркель, что же я с тобой наделал… — одними губами прошептал Верховенский. Но этого оказалось достаточно, чтобы Эркель на знакомый голос вздрогнул, и очнулся. Только и голову приподнял, всхлипнув испуганно. Глаза большие, заплаканные, и полуоткрытые — никак не выспится, бедняжка. На Петра посмотрел, словно не веруя. Руку в воздух протянул, но до Верховенского не дотронулся. Принял его за видение, и совсем глупо расплакался. — Тихо, я рядом. Я здесь. Тебе не мерещится. — пожалуй, эти увещевания были самым нелогичным, что можно было сказать после своей, казалось бы, смерти. Но по-другому Пётр не додумался, как слова уложить. Поэтому просто притянул к себе Эркеля, к груди прижав. Всхлипы потихоньку утихали, и вскоре юноша уже с недоверием заглядывал в глаза Верховенскому, но не отстранялся. Только худыми руками шею его цепко обвил, будто боясь, что Пётр исчезнет, растворится, как призрак, увиденный спросонья. — Но почему? Почему тебя так долго не было? Где ты пропадал? — несмотря на обычную сдержанность Эркеля, вопросы сейчас сыпались один за другим. Пётр виновато кивнул. В другой раз он может и укорил бы мальчишку за излишнюю нервозность, но в такой ситуации это было даже неприлично. Неведомо, как бы Верховенский отреагировал, увидь он мёртвого человека живым. — Я не мог прийти раньше, Эркель. Не знал, что Николай Всеволодович мёртв. Окажись он жив, мне было бы несдобровать. Приходилось прятаться, пока не прослышал, что Ставрогин нынче в земле покоится. Эркель снова всхлипнул, лбом в грудь Петра уткнувшись. Верховенский новую пару перчаток небрежно стянул, уложив на прикроватном столике, и пальцы в пряди Эркеля запустил. — Я думал, ты умер. Совсем умер. Я соскучился…- речь юноши не очень складной была, потому что перебивалась слезами и хрипами. Слегка успокоившись, Эркель свой взгляд на перевязку Петра направил. Спросил настороженно: — Это Ставрогин всё, да? Как ты выжил, как? Мы ведь искали, по всей реке, а там тебя не нашли. И пистолет! — фразы оборванно звучали, но Пётр не дурак, поймёт всё. Пётр понял. — Да, это от Николая Всеволодовича памятка, так сказать. Знаешь, Эркель, раз в год и Ставрогин мажет. Он целился в грудь, я увернулся. Николай попал в плечо, не выдержал баланс, упал. И я за ним соскользнул. Дальше тело течением занесло в незнакомое мне поселение. Пока к людям вышел, пока разузнал, что Ставрогин мёртв, пока убедился, что мне можно возвращаться — столько времени и прошло. — Верховенский в ладони лицо Эркеля взял, рассматривая внимательно. — Я по тебе тоже скучал. Если ты на меня злишься и обижен, кричи и ругайся. Даже представить не могу, как тебе больно было. Я очень перед тобой виноват. И заслуживаю любых бранных слов. Эркель только в руках Петра расслабился, разрешая себя держать, словно котёнка-несмышленыша. — Нет, не буду я тебя ругать. Я вообще на тебя обижаться не хочу. Тоже ведь провинился. Тебе тогда, наверное, плохо было, а я ушёл. Я не должен был уходить. Если бы остался, всё было бы в порядке. Это мне урок. Верховенский даже рассмеялся тихо украдкой. Да уж, нервов они друг на друга изрядно истратили. — Тогда ладно, квиты. Я тебя прощаю, ты меня прощаешь и живём припеваючи. — он выправил спину и мягко дотронулся устами до лба Эркеля, словно клеймо ставил. Юноше уютнее стало от такого нежного жеста, он и вперёд слегка сунулся, чтобы поближе быть. Пётр тем временем комнату осматривал, уже без стеснений. Особенно взгляд его приковал смятый руками Эркеля клетчатый сюртук в постели. Верховенского такое зрелище усмехнуться заставило, и с озорным блеском в глаза парнишки заглядеться. — Ты что, с моей одеждой всё время спал? И полагаю, перерыл мне все ящики с вещами, да уж. Я-то думаю, почему меня месяц не было, а в доме запах духов ядрёный прямо стоит. Вижу, точно скучал, да ещё как. Лицо Эркеля залилось краской, но он всё же не отвел взгляд, а смущённо чмокнул Петра в щёку. — Это совсем не то, совсем. Пожалуйста, не пропадай больше никогда. Я же думал, я тебя никогда больше не увижу и не услышу. Я хотел только, чтобы это ты рядом был, а не просто вещи. — знал бы Верховенский, какая только буря на душе у Эркеля творилась! Канзас с его смерчами позавидовал бы, вот что! Пётр от быстрого прикосновения смутился на мгновение, но виду не подал, а продолжил легонько юношу поддразнивать. — То есть, ты хочешь, чтобы я с тобой вместо этого пиджачка в одной постели спал? Или не только спал? Тут Эркель уже не выдержал и опустил глаза. С излишне высокими интонациями проговорил: — Нет! То есть, да… Но нет. От такого заявления Верховенский опешил. Он от Эркеля ожидал очень невинного и стеснительного отказа с полной серьёзностью, а тут такое вырисовывается. Снова к себе личико парниши притянул за подбородок, заставляя на себя посмотреть. — Так, что ты этим сказать хочешь? Эркель словно ртом воздух хватал, пытаясь слова подобрать красиво, но на ум, как на зло, ничего не шло. Поэтому смирившись с тем, что всё просто будет, тихо и шугано выпалил: — Будешь ругаться, если я скажу, что нравишься? Пётр новое потрясение получил, но попытался лицо продолжить держать. И может быть, слегка помучить напоследок. — Знаешь, Эркель, я всем нравлюсь. Подлецу всё к лицу, так выражаясь. Закатив глаза, видимо, с мыслями, какой же Пётр Степанович человек нехороший, Эркель неумело своими устами к губам Петра дотронулся. Это и поцелуем назвать-то смешно, но Верховенский принял касание со всей серьёзностью. — Пётр, я тебя люблю. И не хочу, чтобы ты хоть когда-нибудь снова исчез. Пётр покорно тряхнул в жесте кивка своей головушкой, а после Эркеля к себе бесстыдно притянул за талию, и поцеловал по-настоящему, к нежным устам со всей пылкостью жадно припав. — Я тебя тоже люблю, Эркель. Клянусь, ни разу больше не пропаду. Даже доведу до того, что сам начнёшь упрашивать с глаз твоих убраться. Пожалуй, на этом моменте мы их и оставим — дальнейшая история не для всех любопытных глаз предназначена. В заключение могу только лишь досказать вкратце: все другие знакомцы такому воскрешению Верховенского тоже обрадовались; Марья Игнатьевна сына Шатову да Кириллову отдала под опеку; Елизавета Тушина с Маврикием свыклась и даже полюбила его многие черты; а Варвара Петровна была единственным человеком на всё Заречье, которому столь близкие отношения Верховенского и Эркеля пришлись не совсем по душе, так как с супружеской пары денег за оплату квартиры полагалось брать намного меньше.