В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Он приходит под вечер — в тот час, когда прощальные лучи солнца грозятся обратить в пепел луга, раскинувшиеся среди руин некогда величественного царства. Невесомыми шагами ступает по мостику, нависающему над прудом, и садится у корней вечно скорбящего древа.       — С праздником Ветряных Цветов, мой старый друг, — произносит Венти, а затем, проведя по лепесткам сесилии, целует бутон и бережно кладёт его на землю. — Мондштадт в эти дни такой яркий и шумный, что даже ветру некогда скучать. Кругом веселье, смех и песни. А вино так и вовсе будто стало слаще… Уверен, тебе бы это понравилось. Словно в ответ, ведомый исключительно ему, налетевший ветерок играет с волосами. А сонные ветви встревоженно шелестят, вторя эхом по округе.       — Столько лет прошло, а я до сих пор говорю так, будто смогу услышать ответ, — горькая усмешка мелькает на губах и тут же гаснет, едва он опускает взгляд на лиру. — Глупость, правда? И это говорит Архонт… Но стоит мне оказаться здесь, как ощущение твоего присутствия не отпускает. Поэтому… В следующий миг короткий вздох срывается с приоткрытых губ. Пальцы неторопливо скользят по струнам, и звонкий бисер переливистых нот льётся в лёгкую, чарующую мелодию. Разливаясь в воздухе она заполняет всё пространство собой, точно вещая о чьих-то далёких, несбыточных мечтах. Пока резко не обрывается на середине.       — Вот здесь ты всегда останавливался. Всё твердил, что чего-то не хватает. А я кружил рядом и не понимал, почему это делает тебя таким грустным… Опустив лиру на колени, Венти откидывается затылком на широкий ствол древа и прикрывает веки.       — Теперь понимаю. Мир медленно тает, а следом перед глазами оживает до боли знакомый образ: растрёпанные волосы, добрая улыбка и взгляд, в котором, несмотря ни на что, всё ещё жила надежда на свободное небо. Вот он, кажется, рядом, только руку протяни.       «Венти…» Едва ослабший голос касается сознания, как тонкий лёд воспоминаний мгновенно трескается, впуская знакомое, липкое ощущение неизбежного… Бесконечно несправедливого. Слёзы тянутся горячими нитями по щекам и шее, затекая под воротник рубашки. На миг ему кажется, будто знакомые руки ложатся на плечи, а ледяные пальцы скользят по телу, словно тени, чтобы сомкнуться в невесомом объятии.       — Порой мне тебя не хватает, — выдавливает Венти, снова осознавая, что всё могло быть иначе. — А ведь время должно было давно стереть эту боль. Но вместо этого ты лишь глубже вплетаешься в меня. Настолько, что я уже едва понимаю, где заканчивается Барбатос и начинаешься ты… — едва слышно продолжает он. — Знаешь, люди считают ветер свободным, потому что его невозможно удержать. Но, как оказалось, даже ветер способен веками кружить вокруг того, что не сумел отпустить… Видимо, в этом и кроется моя свобода. Нести тебя сквозь века. Ведь тогда ты не исчезнешь окончательно. Мираж молчит — долго, мучительно, — а затем растворяется, забирая с собой все прежние шорохи. Разговор завершается, и Венти остаётся наедине с тишиной и влажным блеском в глазах. Однако уходить не спешит. Наоборот, поудобнее устраивается и всматривается вдаль, где закат медленно догорает, цепляясь за остовы древней башни. Блёкнущие краски ложатся на руины, на краткий миг возвращая им былое величие. И в этом угасающем свете старые камни будто вспоминают больше, чем должны: шёпотом отзываются шаги, ветром разносятся обрывки голосов, а сама тишина хранит чьи-то имена. А вместе с ними в воздухе возникает тихий, почти незримый напев, как отзвуки былой жизни, что едва слышно срывается с его губ:

Под горечь слёз и сердца зов.

Под гимн поэтов и певцов.

Сложи молитву из стихов,

Взывай к дыханию ветров.

И сильф, услышав песнь из слов,

Сойдёт к вам с мрачных облаков.

☆⊱─── ⋆⋅𖤍⋅⋆ ───⊰☆

Последний минорный аккорд наполнил пространство над землёй. А через мгновение стройные линии нот, расправив крылья, улетели, подхваченные прытким ветром, скрывшись где-то над крышами домов. Скромные овации и довольные восклицания ласкали слух юного барда, а звон падающих монет приятно польстил самолюбию. Поправив растрёпанную чёлку смоляных волос, он окинул взглядом редких слушателей, которые собрались вокруг него. Их одобрение согревало сердце, сорвав с губ самую жизнерадостную улыбку. Многое было сделано для этой минуты: дни и ночи, отданные оттачиванию мастерства, чтобы достичь совершенства. И всё это ради короткого мгновения, чтобы шум повседневной суеты растворился в переливах изящного голоса лиры. Чтобы мимолетные взгляды прохожих сверкали интересом, позволив им отбросить заботы и тревоги. Чтобы что-то забытое пробуждалось в их душах и разворачивалось подобно тонким лепесткам бутона, возвращая былые надежды и мечты.       — А ну разошлись! Резкий окрик разнёсся над рынком, и прежняя живая суета вмиг рассеялась: люди, завидев фигуры ордена, спешно расступились, каждый по своим делам — кто за товаром к лавке, кто свернул в переулок. Шум стремительно стихал, оставляя свободное пространство, в котором шаги казались громче, чем обычно. Юноша же лишь напрягся, сжимая лиру. Но уходить не стал. Да и сопротивляться не пытался. Даже когда двое рыцарей подошли ближе, настойчиво взяли его за плечи и повели в сторону, будто по заранее проложенному пути — туда, где никто не вставал у них на пути. Где, отделённый от людского потока, у стены стоял высокий мужчина. Сами же двое рыцарей отпустили его и отошли на несколько шагов, встав поодаль, словно невидимым барьером защищая разговор от посторонних ушей.       — Что ж мне делать-то с тобой, упрямый негодник? Глубокий мужской голос отозвался раскатом грома во всех уголках тела юноши. Строгие нотки вроде бы давно уже стали привычны и не сильно пугали, но внимание всё ещё сосредотачивали.       — Просто хоть раз признайте, что вам тоже понравилось, господин Гуннхильдр, — вполголоса пробурчал Химмель в ответ.       — Чтобы ты совсем распоясался? Мне проще потребовать, чтобы мадам заперла тебя дома и не спускала с тебя глаз до твоего совершеннолетия.       — Пощадите… — в ужасе протянул юноша.       — Пощадить? — Гуннхильдр недовольно нахмурился. — А ты меня щадишь? Я ведь просил тебя больше не появляться здесь. Но нет! Ты вновь ослушался. И мало того, ещё вон сколько зевак собрал.       — Простите. Но меня внезапно посетило одно неуёмное вдохновение и поманило за собой, — виновато улыбнулся юноша.       — Дитя, избавь меня от своих нелепых оправданий, — выдохнул в небо мужчина. — Придержал бы хоть раз при себе это вдохновение!       — Так не получится, — помотал головой Химмель. — Вдохновение же воздушное, неосязаемое. Его в ладонях не удержать. Оно… Оно как сильфы из моей песни.       — Сильфы, — горько хмыкнув, повторил Гуннхильдр тише. — Подумать только. И откуда же, интересно, ты про них узнал? Мадам где-то хранит запрещённые книги?              — Что вы?! Хе-хе! — юноша неловко почесал затылок. — Так… Слышал где-то… Но уже точно не вспомню где.       — Ох, Химмель, — мужчина закрыл глаза и укоризненно покачал головой. — Хорошо это или плохо, не знаю, но врать ты совсем не умеешь.       — Я не хочу проблем, — тут же поспешно выпалил юноша, подняв взволнованный взгляд.       — Если не хочешь, то начни с главного: прекрати привлекать к себе внимание.       — Господин Гуннхильдр, тут вы просите невозможного. Я же бард! Как мне быть без внимания? Это всё равно что сказать кристальной бабочке: «Летай без крыльев».       — Во-первых, ты не бард, и петь в людных местах тебе запрещено. Во-вторых, не вздумай трепать языком почём зря, не обдумав дважды, иначе я за тебя не ручаюсь. И в-третьих… Гуннхильдр шагнул ближе, опустив голос до почти неслышного шёпота:       — Научись вовремя замолкать. Есть песни, что слушают не ушами.       — Не понимаю, — честно сказал Химмель. Фраза явно задела, но смысл ускользнул, как нота, сорвавшаяся с пальцев. — Вы хотите сказать, что мои песни кому-то мешают?       — Я хочу сказать, что они слишком легко находят дорогу. И не всегда туда, куда ты рассчитываешь. Юноша прижал лиру к груди, словно защищая её.       — Но я же не призываю ни к чему плохому. Я просто делюсь тем, что чувствую сам.       — Вот именно! — резко выпалил мужчина, а затем выпрямился, вновь надевая на себя привычную строгость, как маску. — В этом и беда.       — Вы всё время говорите так, будто я стою на краю пропасти, которой не вижу.       — И я надеюсь, не увидишь.       — Может, вы просто слишком всё усложняете?       — Нет. Это ты слишком всё упрощаешь. И я бы многое отдал, чтобы ты мог продолжать делать это как можно дольше, — мужчина по-отцовски потрепал юношу по голове, взъерошив непослушные волосы. — На сегодня хватит. Возвращайся домой. Тяжёлые мысли заворочались в голове, пока юноша провожал взглядом удаляющуюся фигуру, что вскоре скрылась из виду. Возможно, всё было не так мрачно, как он понял. А возможно — куда хуже, чем толковал господин Гуннхильдр. Сложно было размышлять, когда ветер нахальными порывами раз за разом прорывался через полы рубашки и мурашки начинали бегать по телу. Уходить домой без хотя бы маленького поощрения за собственный труд не хотелось. Потому, зябко кутаясь в шерстяной плащ, Химмель направился к торговым лавкам. Там, где запахи свежеиспечённого хлеба и пряных трав смешивались с сладковатой мятой и кислой валяшкой. А приглашающе уложенные яблоки, словно пузатые фонарики, в одно мгновение притягивали взор. Молча протянув горстку дукатов, он выбрал два из этих сладостных сокровищ и замер. Прохладный воздух запустил в волосы свои пальцы и потрепал их. Юноша вслушался в шум ветра. Нечто чуждое было в нём — шипение или неразборчивый напев — ни понять, ни разобрать.       — Химмель! — знакомый ему звонкий голосок раздался совсем близко. — Что с тобой?       — Спал плохо, — рассеянно ответил юноша, пытаясь поймать источник инобытного звука. Но голос стих. Растаял в гуле людских бесед, словно и не был. И теперь живое тепло детских ладошек приковало к себе всё его внимание.       — А ты что здесь забыла? Неужели тебе вдруг разрешили гулять без старших? — Химмель протянул самое большое яблоко.       — Нет! Но ты так старательно подаёшь пример, что грех не воспользоваться, — девчушка безотказно приняла угощение, а затем склонила голову набок, прищурившись, будто оценивая юношу с ног до головы. — Впрочем… Чего ещё от тебя ожидать?       — Теперь и ты меня отчитывать будешь? — скривился он в ответ и, отступив на шаг, плавно двинулся прочь, скользя между лавками.       — Я? Отчитывать? Да как ты мог так подумать? — театрально воскликнула она, едва успевая за его лёгкой поступью. — Я вообще-то пришла тебя спасать, потому что наши караульные курицы уже весь дом на уши подняли, оттого что тебя нигде нет.       — Ну и пусть. Не впервой, — фыркнул Химмель.       — О! Конечно-конечно! Я погляжу, как ты запоёшь иначе, когда вернётся мадам, — довольная собой, девочка прикусила сочный фрукт и зажмурилась от удовольствия.       — Звучит так, словно ты мечтаешь это увидеть.       — Эх-хи! Ну разве что чуть-чуть…       — Чуть-чуть?.. Ветра и бури! С кем я живу? Не дом, а пристанище злодеев.       — Утешай себя. Но если мы вовремя не вернёмся, то и мне достанется! И тогда за моё зряшное старание одного яблока уже будет мало! — насмешливо протянула она и выхватила ещё одно.       — Эй! Оно моё! — возмущённо воскликнул Химмель.       — Было твоё, стало моё-ё! — пропела девчушка и показала язык.       — Ах вот как, значит?.. — шагнул он вперёд нарочито медленно, словно предоставляя ей фору. Девочка тихонько пискнула и сразу бросилась бежать. Химмель последовал за ней, притворяясь, что не может догнать, пока та ловко ускользала от него. Перепрыгивая через препятствия, она заливалась задорным смехом, прячась за прохожими, а он, едва сдерживая улыбку, ускорял шаг, стараясь держать её в поле зрения, но не догнать слишком быстро. День угасал — медленно выцветая в тусклую серость. Свет редел, теряя силу, и город всё сильнее погружался в подобие сумерек: фонари зажигались раньше обычного, окна наполнялись тёплым отблеском, а тени, вытягиваясь, становились гуще и плотнее. Похолодало сильнее, и над городом закружили крупные снежинки. Поговаривали, что до падения Сал-Виндагнира тёплые ветра резвились в зелёных кронах, а вода в реках серебрилась в лучах солнца. Говорили, что снег выпадал лишь в самом холодном и отдалённом уголке Тейвата. Но для горожан эти истории давно стали частью волшебных сказок, которые матери так любили рассказывать своим детям перед сном. Из-за купола вихрей чистого неба в Мондштадте не видели уже более ста лет.