В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Он приходит под вечер — в тот час, когда прощальные лучи солнца грозятся обратить в пепел луга, раскинувшиеся среди руин некогда величественного царства. Невесомыми шагами ступает по мостику, нависающему над прудом, и садится у корней вечно скорбящего дерева.       — С праздником Ветряных Цветов, мой старый друг, — произносит Венти, а затем, проведя по лепесткам сесилии, целует бутон и бережно кладёт его на землю. — Мондштадт в эти дни такой яркий и шумный, что даже ветру некогда скучать. Кругом веселье, смех и песни. А вино так и вовсе будто стало слаще… Уверен, тебе бы это понравилось. Словно в ответ, ведомый исключительно ему, налетевший ветерок играет с волосами. А сонные ветви встревоженно шелестят, вторя эхом по округе.       — Столько лет прошло, а я до сих пор говорю так, будто смогу услышать ответ, — горькая усмешка мелькает на губах и тут же гаснет, едва он опускает взгляд на лиру. — Глупость, правда?.. Но стоит мне оказаться здесь, как ощущение твоего присутствия не отпускает. Поэтому… В следующий миг короткий вздох срывается с приоткрытых губ. Пальцы неторопливо скользят по струнам, и звонкий бисер переливистых нот льётся в лёгкую, чарующую мелодию. Разливаясь в воздухе она заполняет всё пространство собой, точно вещая о чьих-то далёких, несбыточных мечтах. Пока резко не обрывается на середине.       — Вот здесь ты всегда останавливался. Всё твердил, что чего-то не хватает. А я кружил рядом и не понимал, почему это делает тебя таким грустным… — опустив лиру на колени, Венти откидывается затылком к древу и прикрывает веки. — Теперь понимаю. Мир медленно тает, а следом оживает до боли знакомый образ: растрёпанные волосы, добрая улыбка и взгляд, в котором, несмотря ни на что, жила надежда на свободное небо. Вот он, кажется, рядом, только руку протяни.       «Венти…» Едва ослабший голос касается сознания, как тонкий лёд воспоминаний трескается, впуская знакомое, липкое ощущение неизбежного… Бесконечно несправедливого. Слёзы тянутся горячими нитями по щекам и шее, затекая под воротник рубашки. На миг он ощущает, будто знакомые руки скользят на плечам, словно тени, чтобы сомкнуться в невесомом объятии.       — Порой мне тебя не хватает, — выдавливает Венти, снова осознавая, что всё могло быть иначе.       «А ведь время должно было давно стереть эту боль. Но вместо, ты лишь глубже вплетаешься в меня. Настолько, что я уже едва понимаю, где заканчивается Барбатос и начинается…» — мысленно добавляет он.       — Знаешь, люди считают ветер свободным, потому что его невозможно удержать. Но, как оказалось, даже ветер способен веками кружить вокруг того, что не сумел отпустить… А может, это просто моё эгоистичное желание? Нести тебя сквозь века. Ведь тогда ты не исчезнешь окончательно и всегда будешь рядом, счастливо проживая жизнь беззаботного барда в новом Мондштадте, как того и хотел. Мираж молчит — долго, мучительно, — а затем растворяется, забирая с собой все прежние шорохи. Разговор завершается, и Венти остаётся наедине с тишиной и влажным блеском в глазах. Однако уходить не спешит. Наоборот, поудобнее устраивается и всматривается вдаль, где закат медленно догорает, цепляясь за остовы древней башни. Блёкнущие краски ложатся на руины, на краткий миг возвращая им былое величие. И в этом угасающем свете старые руины будто вспоминают больше, чем должны: шёпотом отзываются шаги, ветром разносятся обрывки голосов. А вместе с ними в воздухе возникает тихий, почти незримый напев, как отзвук былой жизни, что едва слышно срывается с его губ:

Под горечь слёз и сердца зов.

Под гимн поэтов и певцов.

Сложи молитву из стихов,

Взывай к дыханию ветров.

И сильф, услышав песнь из слов,

Сойдёт к вам с мрачных облаков.

☆⊱─── ⋆⋅𖤍⋅⋆ ───⊰☆

Чистый, светлый голос юноши, не тронутый ломкой взросления, свободно плыл над площадью, пока серебристые переливы лиры не отпустили последние ноты, и те, расправив крылья, улетели, скрывшись где-то над крышами. Скромные овации и довольные возгласы ласкали слух юного барда, а звон падающих монет приятно пощекотал самолюбие. Поправив растрёпанную чёлку смоляных волос, он окинул взглядом редких слушателей, которые собрались вокруг него. Их одобрение согревало сердце, сорвав с губ самую жизнерадостную улыбку. Многое было сделано для этой минуты: дни и ночи, отданные оттачиванию мастерства, чтобы достичь совершенства. И всё это ради короткого мгновения, чтобы шум повседневной суеты растворился в переливах изящного голоса лиры. Чтобы мимолетные взгляды прохожих сверкали интересом, позволив им отбросить заботы и тревоги. Чтобы что-то забытое пробуждалось в их душах и разворачивалось подобно тонким лепесткам бутона, возвращая былые надежды и мечты.       — А ну разошлись! Резкий окрик не стал неожиданностью. Подобные облавы в последнее время случались слишком часто, чтобы кто-то позволил себе растеряться. Толпа расступалась без суеты… Она просто плавно растворялась между торговыми рядами, превращаясь обратно в покупателей, прохожих и праздных зевак. Мерный стук сапог и тихое бряцание доспехов с каждым мгновением становились ближе. Пальцы юноши крепче сомкнулись на грифе лиры. Кто-то на его месте уже давно исчез бы, улучив момент. Проулки, лавки, навесы, десятки случайных лиц и множество удобных лазеек — рынок будто сам предлагал спасение. Вот только сбегать он не стал. Да и сопротивляться не пытался… Даже когда двое рыцарей подошли ближе, и один из них уверенно положил ладонь ему на плечо, а второй молча занял место рядом, юноша лишь кротко поднял взгляд и позволил увести себя — туда, где никто не вставал у них на пути. Где, отделённый от людского потока, у стены стоял высокий мужчина. Как только они подошли ближе, тот махнул рукой и сопровождающие отступили, встав поодаль, словно невидимым барьером защищая разговор от посторонних ушей.       — Что ж мне делать-то с тобой, упрямый негодник? Глубокий мужской голос низким рокотом наполнил повисшую между ними тишину. Его строгие нотки давно уже стали привычны и не заставляли робеть, однако спорить с ними по-прежнему хотелось вполголоса.       — Просто хоть раз признайте, что вам тоже понравилось, господин Гуннхильдр, — опустив взгляд, пробурчал в ответ Химмель.       — Чтобы ты совсем распоясался? Мне проще потребовать, чтобы мадам заперла тебя дома и не спускала с тебя глаз до твоего совершеннолетия.       — Пощадите… — отпрянув, в ужасе протянул юноша и ещё крепче прижал к груди лиру.       — Пощадить?.. А меня ты щадишь? — шагнув ближе, Гуннхильдр недовольно нахмурился. — Скажи-ка мне, сколько раз мы возвращаемся к этому разговору? Сколько раз я просил тебя больше не устраивать подобных представлений? И почему каждый раз выходит одно и то же? Я слышу обещание, но стоит отвернуться, как ты уже собираешь вокруг себя толпу, а мне потом приходится разбираться с тем, что ты натворил.       — Я собирался послушаться. Правда собирался! — Химмель торопливо вскинул свободную руку в примирительном жесте. — И вообще-то изначально я планировал просто прогуляться по двору. Как совершенно неожиданно на меня напала крайне несговорчивая муза. Я сопротивлялся как мог! Но, видят Высшие, наши силы изначально были неравны. Она призвала себе на помощь целый хор вдохновений, и я пал в этом неравном бою. А затем окутала меня чарами, связала сердце серебряными нитями мелодии и…       — Ветра всемогущие, избавьте меня от нелепых оправданий этого дитя, — прикрыв лицо рукой, устало выдохнул мужчина.       — Ла-адно… — нехотя протянул Химмель, носком сапога пнув в стену лежавший под ногами камешек. — Признаю. Виноват. Я просто поддался мимолётному порыву вдохновения и, как всегда, слегка увлёкся.       — Может тогда научишься держать своё вдохновение в узде? Хоть иногда?       — Так не получится, — буркнул Химмель с такой серьёзностью, будто говорил о самом очевидном на свете. — Вдохновение же воздушное, неосязаемое, его никак не удержать. И оно не дрессируется! Оно как ветер… Или даже… Как сильфы из моей песни!       — Сильфы, — горько хмыкнув, повторил Гуннхильдр тише. — Подумать только. И откуда же, интересно, ты про них узнал? Мадам где-то хранит запрещённые книги?              — Что вы?! Хе-хе! — юноша неловко почесал затылок и торопливо отвёл взгляд, пытаясь придумать ответ получше. Но не придумал. — Так… Слышал где-то… Но уже точно не вспомню где.       — Ох, Химмель, — мужчина закрыл глаза и укоризненно покачал головой. — Хорошо это или плохо, не знаю, но врать ты совсем не умеешь.       — Я не хочу проблем! — тут же выпалил юноша, подняв взволнованный взгляд.       — Если не хочешь, то начни с главного: прекрати привлекать к себе внимание.       — Господин Гуннхильдр, тут вы просите невозможного. Я же бард! Как мне быть без внимания? Это всё равно что сказать кристальной бабочке: «Летай без крыльев».       — Во-первых, ты не бард, и петь в людных местах тебе запрещено. Во-вторых, не вздумай трепать языком почём зря, не обдумав дважды, иначе я за тебя не ручаюсь. И в-третьих… Гуннхильдр осёкся и задумчиво посмотрел на юношу, будто мысленно взвешивая, стоит ли сказать больше. Химмель же заинтересованно склонил голову, ожидая услышать ещё один запрет, очередное наставление или длинную нотацию. Но вместо этого мужчина подступил ещё ближе, положил ладонь ему на плечо и, наклонившись, опустил голос до почти неслышного шёпота:       — А в-третьих… Научись вовремя замолкать. Есть песни, что слушают не ушами.       — А?! — удивлённо воскликнул Химмель. Фраза неприятно задела, да только смысл ускользнул, как нота, сорвавшаяся с пальцев. — Что вы имеете ввиду? Вы хотите сказать, что мои песни кому-то мешают?       — Я лишь хочу сказать, что они слишком легко находят дорогу. И не всегда туда, куда ты рассчитываешь. Юноша прижал лиру к груди, словно защищая её.       — Но я же не призываю ни к чему плохому. Я просто делюсь тем, что чувствую сам.       — Вот именно, — тяжело вздохнул Гуннхильдр, а затем выпрямился, вновь надевая на себя привычную строгость, как маску. — В этом и беда.       — Вы всё время говорите так, будто я стою на краю пропасти, которой не вижу.       — И я надеюсь, не увидишь.       — Может, вы просто слишком всё усложняете?       — Нет, дитя. Это ты слишком всё упрощаешь. И я бы многое отдал, чтобы ты мог продолжать делать это как можно дольше, — мужчина по-отцовски потрепал юношу по голове, взъерошив непослушные волосы. — На сегодня хватит. Возвращайся домой. Тяжёлые мысли заворочались в голове, пока юноша провожал взглядом удаляющуюся фигуру, что вскоре скрылась из виду. Возможно, всё было не так мрачно, как он понял. А возможно — куда хуже, чем толковал господин Гуннхильдр. Сложно было размышлять, когда ветер нахальными порывами раз за разом прорывался через полы рубашки и мурашки начинали бегать по телу. Уходить домой без хотя бы маленького поощрения за собственный труд не хотелось. Потому, зябко кутаясь в шерстяной плащ, Химмель направился к торговым лавкам. Там, где запахи свежеиспечённого хлеба и пряных трав смешивались с сладковатой мятой и кислой валяшкой. А приглашающе уложенные яблоки, словно пузатые фонарики, в одно мгновение притягивали взор. Молча протянув горстку дукатов, он выбрал два из этих сладостных сокровищ и замер. Прохладный воздух запустил в волосы свои пальцы и потрепал их. Юноша вслушался в шум ветра. Нечто чуждое было в нём — шипение или неразборчивый напев — ни понять, ни разобрать.       — Химмель! — знакомый ему звонкий голосок раздался совсем близко. — Что с тобой?       — Спал плохо, — рассеянно ответил юноша, пытаясь поймать источник инобытного звука. Но голос стих. Растаял в гуле людских бесед, словно и не был. И теперь живое тепло детских ладошек приковало к себе всё его внимание.       — А ты что здесь забыла, Конопушка? Неужели тебе разрешили гулять без сопровождения старших? — Химмель протянул самое большое яблоко.       — Нет! Но ты так старательно подаёшь пример, что грех не воспользоваться, — девчушка безотказно приняла угощение и в уголках её губ заиграла озорная улыбка. — Впрочем… Чего ещё от тебя ожидать?       — Теперь и ты меня отчитывать будешь? — скривился он в ответ.       — Я? Отчитывать? Да как ты мог так подумать? — театрально воскликнула она, а затем оглянувшись по сторонам, прижала ладонь к щеке и негромко добавила: — Я вообще-то пришла тебя спасать, потому что наши караульные курицы уже весь дом на уши подняли, что тебя нигде нет.       — Ну и пусть. Не впервой, — фыркнул Химмель, и, отступив на шаг, плавно двинулся прочь, скользя между лавками.       — О! Конечно-конечно! Я погляжу, как ты запоёшь иначе, когда вернётся мадам, — довольная собой, девочка прикусила сочный фрукт и зажмурилась от удовольствия.       — Звучит так, словно ты мечтаешь это увидеть.       — Эх-хи! Кто знает? Ну, может, разве что чуть-чуть…       — Чуть-чуть, да?.. Ветра и бури, с кем я живу? Не дом, а пристанище злодеев.       — Утешай себя. Но если мы вовремя не вернёмся, то и мне достанется! И тогда за моё зряшное старание одного яблока уже будет мало! — насмешливо протянула она и выхватила ещё одно.       — Эй! Оно моё! — возмущённо воскликнул Химмель.       — Было твоё, стало моё-ё! — пропела девчушка и показала язык.       — Ах вот как, значит?.. — шагнул он вперёд нарочито медленно, словно предоставляя ей фору. Девочка тихонько пискнула и сразу бросилась бежать. Химмель последовал за ней, притворяясь, что не может догнать, пока та ловко ускользала от него. Перепрыгивая через препятствия, она заливалась задорным смехом, прячась за прохожими, а он, едва сдерживая улыбку, ускорял шаг, стараясь держать её в поле зрения, но не догнать слишком быстро. День угасал — медленно выцветая в тусклую серость. Свет редел, теряя силу, и город всё сильнее погружался в подобие сумерек: фонари зажигались раньше обычного, окна наполнялись тёплым отблеском, а тени, вытягиваясь, становились гуще и плотнее. Похолодало сильнее, и над городом закружили крупные снежинки. Поговаривали, что до падения Сал-Виндагнира тёплые ветра резвились в зелёных кронах, а вода в реках серебрилась в лучах солнца. Говорили, что снег выпадал лишь в самом холодном и отдалённом уголке Тейвата. Но для горожан эти истории давно стали частью волшебных сказок, которые матери так любили рассказывать своим детям перед сном. Из-за купола вихрей чистого неба в Мондштадте не видели уже более ста лет.