В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Как шуба с плеч, упали на землю сумерки, укутывая всё вокруг бархатным маревом. Суетливый ветер дул своим напористым дыханием, подобно искусному флейтисту. А в его симфонии кружились снежинки, медленно опускаясь на протянутую длань.       — Андриус, — почти шёпотом произнёс Декарабиан и тут же смолк. Тихое шлёпанье босых ног эхом разлеталось от стен башни. Гранитная гладь пола холодила ступни прелестной девы, плавно приближавшейся к одиноко стоящей фигуре. Вот только с каждым шагом уверенность медленно покидала её, опустошая. А ладони всё крепче сжимали прохладную ткань, обнимающую стройное тело.       — Мой владыка, вы изволили меня видеть? — приложив руку к сердцу, Амос склонила голову в глубоком почтении. Медленно подняв глаза, девушка вмиг встретилась с глубокой циановой бездной. Озадаченный взгляд Декарабиана окинул её холодным ливнем, и она, замерев, невольно засомневалась в правильности привычных действий.       — Меня, конечно, польщает фанатизм, но не от тебя. Прошу, избавь меня от ненужных церемоний. Ты здесь по моей воле, а не по обязанности. Сделанное замечание разлилось по щекам смущённым багрянцем. Пальцы, словно ища поддержку, взволнованно затеребили ткань. Этот высокий, вечно молодой мужчина с пронзительными взглядом стал её даром и проклятьем, каждый раз увлекая за собой ввысь и бросая в пропасть. Вечная неопределённость, что раз за разом раскалывала её мир на части.       — Могу ли я поинтересоваться целью приглашения?       — Ничего обременительного… Всего-то желал совершить вечернюю прогулку по саду в приятной компании. Но, увы, мои планы превратились в иллюзию.       — Почему?.. Ведь я здесь, — выдохнула Амос, медленно приближаясь. Сердце нервно отбивало дробь, едва озябшие ладони коснулись мужской груди. Она была близко. Даже слишком. И вот, собрав всю храбрость, Амос решила предпринять очередную попытку хоть что-то прочесть в этих манящих своей тайной глазах. Но всё, что вновь узрела, — мраморную статую, лишённую эмоций.       — Вас тревожит его напасть? — робко отстранившись, она сделала шаг назад.       — Нет. Буйство Андриуса мне свидетельствовать не впервой. Тем не менее сегодня он, видимо, намерен бездумно растратить все свои силы. Через стены он не пройдёт, но очередные неудобства доставит.       — Вы про те времена? Если подобное повторится, то ныне живущим людям холодные перемены вряд ли придутся по нраву. Возможно, вам уже… Ой, — осеклась Амос и, опустив взгляд, раздумывала, как бы правильнее донести свои мысли. Всё было не так просто, как хотелось, и немая пауза противно повисла в стылом воздухе. Мягко взяв за подбородок, Декарабиан приподнял её голову. И Амос хватило мгновенья, чтобы вновь утонуть в омуте серьёзных и внимательных глаз. Его холодный взгляд многих пугал. Амос не была исключением. Но и сил оторваться у неё не было. Декарабиан был подобен манящему пламени, а она летела на его свет, словно крошечный мотылёк, порхая тоненькими крылышками. Однако если он очаровывал её неосознанно, то она уже без всякой меры очаровывалась им всерьёз.       — Что же за думы внезапно отяготили тебя? Поведай их. Мне интересно.       — Боюсь, моё неучтивое высказывание засядет глубоко внутри, подобно червю, который методично точит яблоко.       — Я не умею обижаться. Это людской удел.       — Мне подумалось. Может, стоило бы предпринять ещё одну попытку поговорить со Снежным Повелителем?       — Повелителем? Неужели ты до сих пор считаешь, что ему есть кем повелевать? Декарабиан невесомо провёл ладонью по щеке возлюбленной, заправив за ухо прядь белоснежных волос. А после наклонился слишком близко, что было непонятно, чего в этом жесте больше — нежности или скрытой угрозы.       — Может, мне напомнить тебе вновь? — бархатно прошептал он почти у самых губ, обжигая горячим дыханием. А после отстранился и обошёл стороной. — Андриус не более чем своенравный дух. Договариваться с ним бессмысленно: он лишён как понимания, так и человеческого сострадания. Его стремления пусты, а душа столь же холодна, как созданная им самим стужа.       — Я ни в коем случае не посмела бы забыть об этом, — тихо возразила она. — Меня лишь тревожит наша дальнейшая судьба. Если нам не дано остановить его… Неужели не найдётся ничего, что смогло бы поубавить его нрав?       — Терпение — вот что необходимо. Но этого, к сожалению, лишены люди. Вам хочется всего и сразу, а так не бывает. В своей поспешности вы упускаете из вида истину, озвученную мной не раз. Андриус жаждет войны. Я — мира. Для меня защита Мондштадта важнее попытки вразумить зверя, который не желает слушать. Посему пусть и дальше ломится, коль ему так нравится. Со временем и на такого, как он, снизойдёт смирение. Его сила начнёт иссякать, и он станет более сговорчивым.       — Бездействие не есть решение. Вы ведь лучше меня это осознаёте, — осторожно настаивала Амос, стараясь не замечать, как холодный омут поглощал её душу.       — Разумеется, осознаю, — отчеканил он низким голосом. — Разве я говорил, что собираюсь сидеть сложа руки? Это было бы крайне безответственно с моей стороны и поставило бы под сомнение моё право называться архонтом. Я просто обдумываю возможности, как отвести этот снежный тлен.       — Могу ли полюбопытствовать, какую из возможностей вы вознамерились привести в действие?       — Лишь малую. Думаю вновь расширить и уплотнить вихрями купол. Правда, это, как обычно, отсрочит снежный натиск, идущий извне. И только в пределах города… Но отныне приближение к границам следовало бы поставить под строгий запрет. Ради вашей же безопасности.       — В вашей идее есть разумное зерно, однако…       — Что ж, так и поступлю.       — Что?! — удивлённо вскликнула Амос. Декарабиан заинтересованно приподнял бровь и посмотрел на девушку. — Простите, но я осмелюсь возразить. Это не совсем правильное решение.       — Отчего же? Амос, дорогая, ты ведь сейчас сама была согласна с моим ходом мыслей.       — Я-я… Я хотела сказать, что это вряд ли решит проблему. Боюсь, напротив — со временем может только усугубить.       — Вот как? Неужели я что-то упустил?       — Позвольте напомнить: каждое прежнее уплотнение купола всё сильнее заслоняло солнечный свет. А теперь, когда над городом и без того сгущаются тучи, он может исчезнуть совсем.       — Эта мера временная. В вечном мраке жить не придётся.       — Но это неизбежно повлечёт за собой и другие трудности. Вам ведь известно, что крестьянам в последнее время и так нелегко взращивать урожай. А если купол будет увеличиваться от каждого подобного нападения, то настанет день, когда вовсе ничего не взойдёт. Придёт голод. Болезни. Возрастёт смертность…       — От лютого мороза они умрут быстрее, чем от недоедания.       — Но голод и холод — это одна из бед, — спокойно, но настойчиво возразила она. — В городе и без того слишком напряжённая атмосфера. Люди пребывают в постоянном страхе и ожидании новых ограничений. Сперва бардам запретили петь на площадях. Потом отменили многие праздники, чтобы экономить провизию. Также добавили, что охотиться и ловить рыбу можно лишь с вашего дозволения. Из-за всего этого всё чаще появляются подпольные торговцы и поэты. На улицах слоняются бедняки. А ещё участились кражи. Декарабиан промолчал, и потому Амос решилась добавить:       — Ропот недовольства растёт. Люди начинают ощущать себя незащищёнными куполом… А запертыми под ним. Поймите, малейшая искра может превратиться в пламя, которое никто из нас не сможет удержать. Не сегодня, так завтра народ взбунтуется и…       — Довольно! — колючим холодом перебил он. Амос растерялась, не ожидая, что её голос останется неуслышанным. Казалось, словно весь мир оставил её одну наедине с чувством бессилия. Слова застряли в горле. А непрошеные слёзы обожгли веки, оставляя солёный след на щеках. Не смея отвести глаз, она наблюдала, как напряжение на лице возлюбленного постепенно сменилось мягкой степенностью. Декарабиан медленно приблизился, и его ладонь осторожно коснулась её талии. И Амос приложилась лбом к его плечу, растворяясь в тихом, окутывающем тепле объятий.       — Прости. Я погорячился, — вкрадчивый голос тихо успокаивал, обжигая дыханием шею. — Прошу, перестань терзаться сомнениями. Мне отнюдь и самому не доставляет удовольствия данное решение. Но это необходимо, если мы желаем мира и процветания в дальнейшем. Я не желаю вам зла, а забочусь о нашем же будущем, что мне не безразлично. Мне незачем доводить людей до грани. Ведь на кой тогда сдалось царство, если народ вымрет?       — Я понимаю вас и впредь не посмею усомниться в мудрости вашего решения, — еле слышно прошептала она, ещё крепче прижимаясь к мужской груди.       — Рад слышать это, — нежно коснувшись губами лба, отозвался Декарабиан. — И раз уж планы изменились, то я настаиваю разделить со мной ужин. К тому же теперь мне действительно есть что обсудить с тобой.

☆⊱─── ⋆⋅𖤍⋅⋆ ───⊰☆

В живом тепле камина язычки пламени жадно облизывали поленья, потрескивая от удовольствия. Размеренно шагая по комнате и мурлыча под нос незатейливый мотив, Химмель залез на ложе в оконной нише. Стоило немного задёрнуть занавесь, и вот он уже в маленьком импровизированном убежище, укрытом со всех сторон. Справа его почти прятали складки штор. Слева прозрачные стёкла служили защитой от унылого вечера, где слышались стонущие порывы ветра. Тишину уединения время от времени нарушал шелест страниц. Юноша в очередной раз перечитывал старую сказку о ветерке и птичках, и уголки его губ, как всегда, приподнимались в мечтательной улыбке. Он перелистывал страницу за страницей и лишь под конец, будто боясь нарушить привычный ритуал, коснулся рисунка, шёпотом читая строки как заклинание:

Есть ли радость им петь в снегах?

В хладе мёрзнут певуньи зяблые. Так увёл за собой он птах С чудо-перьями небывалыми… Впредь в свободе слышна их трель, В звонкой песне ветров над кручами. Там до сумерек их свирель Ткёт узоры-слова летучие.

Старые ступени недовольно поворчали на своем деревянном языке, а скрип половиц возмущённо вторил им, от каждого шага тяжёлой поступи. Вскоре кто-то вошёл и вышел… Видимо, беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы счесть, что внутри никого нет. Химмель понимал, что его частые отлучки рано или поздно стали бы заметны. Осознавал и то, что кто-то из ближайшего окружения мадам мог успеть нашептать о нём пару нелестных слов. Однако в таком случае его мир уже давно сузился бы до четырёх стен. А раз до ужина ничего не поменялось, то всколыхнуть застоявшийся воздух в доме решил лишь один человек, достаточно избалованный властью и скукой, — любимый сын мадам Ренейт-Тильды — Поль. Юный наследник дома Хёнвальд, хоть и не был старше самого Химмеля, но уже успел вырасти в человека, находившего особое удовольствие в чужом дискомфорте. Крупной силой он не отличался, зато мастерски умел портить жизнь исподтишка. Он не питал особой привязанности к матери. А нахлебников, живущих с ним под одной крышей, просто ненавидел и всем видом не скрывал этого.       — Куда, прах его побери, он подевался? — сердитое бурчание разлетелось по коридору глухим эхом. — Сабрина! Ответ последовал не сразу. Сперва сверху торопливо послышалась шумная возня, и лишь после с лестничного пролёта донёсся взволнованный голосок:       — Я здесь. Вам что-то угодно, мистер Поль?       — Мне угодно, чтобы ты подошла сюда, — с раздражением наседал молодой хозяин дома, зачем-то возвращаясь в гостиную. Химмель тихо прикрыл книгу. Нетрудно было догадаться, чего добивался Поль. Но отзываться на первый же оклик значило добровольно отправился навстречу неприятностям. Сабрина же особо никогда не была целью его нападок. Во всяком случае, настолько серьёзных, чтобы стоило беспокоиться.       — Что-то случилось?       — Где этот крысёныш? Говори!       — А-ай… — и тут-то сдавленный вскрик рассыпался по телу юноши мелкой дрожью, побуждая без промедления покинуть комфортное место.       — Не тронь её! Слова сорвались раньше, чем юноша успел о чём-либо подумать. Всё внимание приковало маленькое запястье, беспомощно зажатое чужой в руке.       — Гляди-ка. Всё-таки решил показаться, — хмыкнул Поль.       — Я и не прятался, — нахмурился Химмель.       — Тогда что ты делал за шторой?       — Читал. Отпустив девочку, Поль неторопливо пересёк комнату и опустился в кресло, заняв его с хозяйской, демонстративной уверенностью.       — Читал?.. Ну-ка, покажи мне, что именно, — он жестом показал, что тот должен подойти и встать перед ним. Нехотя повиновавшись, юноша обернулся и потянул к себе переплёт, что в свете камина заиграл золотистыми бликами. Среди немногих книг из домашнего собрания эта сказка стала для него частым спутником в часы одиночества и источником вдохновения, соприкасаясь с мечтой о лучших временах. Всего мгновение назад его мысли следовали за птицами к самому горизонту. Теперь же их вновь тянуло вниз, к тяжёлым стенам дома и происходящему под этой крышей.       — Мало того, что ты вновь опозорился на виду у всех, так у тебя ещё хватило наглости рыться в моих книжных полках?       — Раз нельзя трогать, тогда прибей их к полкам.       — Что ты сказал? — тот медленно наклонил голову, будто не до конца поверил услышанному. — Тебя приютили из милости, а ты ещё смеешь мне огрызаться? Жалкий сирота. Ты здесь никто. Просто иждивенец!       — Странно слышать об этом от живущего на состоянии матери.       — Хах! — на губах Поля медленно растянулась неприятная усмешка. — И что с того? Это мой дом. А ты здесь ровно до тех пор, пока за тебя платят.       — Если тебе приходится каждый раз доказывать своё превосходство, то дело явно не в деньгах.       — Эй! Ты себя вообще слышишь? Обнаглел? Совсем страх потерял? — сквозь зубы процедил Поль и, резко поднявшись, ударил так сильно, что Химмель покачнулся, отступив на шаг-два. — Ещё раз так вякнешь, и очень быстро вспомнишь, где твоё место!       — Мистер Поль, не надо! — вступилась девочка, нервно комкая кружевной манжет. — Простите его. Он не хотел…       — Замолчи! Тебе слова не давали! — рявкнул тот в ответ, обернувшись через плечо.       — Лучше сам прекрати лаять на тех, кто не может тебе ответить, — юноша медленно выпрямился, потирая плечо.       — Ах ты… Да как ты… Нарываешься? Ещё пожалеешь! — едва не захлебнулся Поль от нахлынувшей злости, вслепую махнув книгой в воздухе. Секунда — и, шурша страницами, книжка вольной птицей вылетела из его рук прямо в девочку. Сабрина испуганно шарахнулась в сторону, надеясь избежать удара, но вместо этого с глухим стуком врезалась виском в дверной косяк. Громкий вопль разбился о стены. А последующий за ним плач холодком пробежался по хребту.       — Доволен собой? Это ты виноват! — рявкнул Поль.       — Совсем спятил?! Химмель ринулся было на помощь, но цепкие пальцы вцепились в ворот, дёрнув его назад. Ткань хрустнула, натянувшись до боли. Он инстинктивно схватился за руку Поля, пытаясь освободиться. Но именно в этот момент тот сделал шаг назад — и уже в следующую секунду они оба, потеряв равновесие, с грохотом рухнули на пол, едва не снеся стоявший рядом столик. Локоть и колено, встретив пол, прострелили болью. Шипя, юноша неуклюже попытался подняться, как позади всколыхнулись охи. И его грубо подхватили под руки и оттащили прочь.       — Что здесь происходит?! — выкрикнула мадам Тильда, не возьмись откуда прибежавшая на шум.       — Этот негодник набросился на молодого господина! — возмутилась старшая магда, вцепившись за плечи Химмеля.       — Что? — Химмель резко повернул к ней голову.       — Да! Именно так и было, — тут же закивал Поль, разыгрывая жертву. — Мало того, что на меня напал. Так ещё и на малую рука поднялась.       — Подумать только! — удивилась одна из младших служанок.       — Просто невообразимо! — вторила ей вторая и тут же увела ревущую девочку из комнаты.              — Неправда! — возразил Химмель. — Всё было не так!       — Помолчи! — раздражённо отрезала мадам Тильда. А затем, отвернувшись, она обратилась мягче: — Поль, объясни мне, что произошло.       — Видишь ли, мама, всё до смешного просто: Химмель сегодня снова сбежал. И, что особенно прискорбно, не просто развлекал прохожих, а, если верить словам, побирался. Сабрина, похоже, утомилась покрывать его выходки и наконец-то проявила благоразумие, сочтя нужным поставить меня в известность. Вот он, должно быть, и решил отплатить, — он наклонился, поднял книгу и, приблизившись, небрежно толкнул её Химмелю в грудь. — Низость-то какая!       — Гадкий лгун! — сорвалось с губ раньше, чем он успел осознать последствия. И тотчас хлёсткая пощёчина обожгла жаром и оглушила до звона хрусталя. Рефлекторно приложив руку к пылающей щеке, он какое-то время просто дышал, тяжело и часто, собирая разбросанные по уголкам сознания мысли.       — Я не потерплю подобных оскорблений в своём доме! — строго отчитала мадам Тильда, и её глаза, как два куска льда, морозяще устремились в самую душу. — К тому же тот, кто смеет обижать младших, поистине невыносим. Обида пронзила грудь сотней игл. Живя в этом доме, у него никогда не было ни защиты, ни права голоса. Слуги не желали сердить Поля, заступаясь за чью-либо сторону. А мадам была в этих случаях редкостно слепа и глуха: она никогда не замечала, что её сын вытворяет за её спиной. Хотя он делал это не раз и в её присутствии. Зато любые жалобы тут же пресекались и наказывались, ссылаясь на клевету.       — Уведите его в комнату и заприте там. Пусть подумает над своим поведением, — как всегда, вынесла свой последний вердикт мадам. Магда, ещё крепче вцепившись своими огрубевшими руками, то и дело подталкивала юношу. Сперва идти вперёд, а затем подниматься наверх.       — Стыдно. Стыдно, — бурчала она. — Какое же у вас мерзкое поведение. Разве можно так недостойно вести себя? Бить и грубить сыну вашей благодетельницы. Вашему молодому хозяину.       — Хозяину? Почему это он мой хозяин? Я что, прислуга? — удивлённо возмутился Химмель.       — Нет, вы ниже, чем последняя судомойка в этом доме. Даже если господин Гуннхильдр платит за ваш хлеб, это не даёт вам права на вольности. Вам надо бы помнить, что вы живете под крылышком у мадам. Ведь откажись она от вас, вам светит приют. И не думайте, что раз мадам позволила вам расти здесь и получать воспитание, то, стало быть, вы ровня её сыну. У вас как ничего нет, так и не будет. Так что лучше старайтесь быть услужливым, а также… В какой-то момент что-то внутри него оборвалось, и все попрёки превратились в ушах в неясный напев — очень мучительный и унизительный, но понятный лишь наполовину, пока щелчок замочной скважины по ту сторону не оповестил о заключении.       — Остыньте и хорошенько подумайте о своём дурном сердце, — донеслось из-за двери напоследок. Пустая комната встретила равнодушным молчанием. Оно стелилось по полу колким покрывалом, окутывало ноги, вызывало онемение. Шаг — и книга выпала из дрожащих рук, зияя распахнутыми страницами. Второй — и невыдохнутый крик вонзил свои лезвия в тело, принуждая осесть на пол. Третий — и жёсткий узел стянул горло, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.       «Несправедливо! Несправедливо!» — юноша коснулся кончиками пальцев всё ещё пылающей щеки. Как же ему хотелось когда-то назвать это место настоящим домом. Не бояться уходить и возвращаться. Открыто делиться — будь то радость или тревога. Рассказывать с упоением о каждом прожитом дне. Спрашивать совета. Ощущать тепло и заботу. Да хоть малейшую искру внимания и каплю заинтересованности! Но эта жизнь, по неведомой ему причине, была невозможной. А пустые надежды оставляли лишь холод и тихую боль разочарования. Глубоко вздохнув, Химмель попытался выковырять из памяти что-то доброе, что было сделано для него. И если раньше такие воспоминания лечили сердце, то сейчас обиды тухлым гноем продолжали сочиться на поверхность, отравляя тепло тела. Он снова и снова возвращался к моментам, когда мадам не подошла, не выслушала, не поддержала, не помогла…       — Стоит ли дальше это терпеть? — спросил он у сумрака. Но сумрак молчал. Некому было дать ответ. Только пронизывающий ветер жалобно завывал в печной трубе. Казалось, он будто бы отвечал ему: «Решайся, ничего не бойся! Решайся, будь смелее…»       — Нет. Хватит. Довольно. Химмель соскочил с места и заметался, начав собираться. Твёрдый переплёт покорно лёг на ладонь, что заботливо спрятала в его наплечную сумку. Небольшой свёрток с парой сухарей, запасные струны, нотный блокнот, грифель да несколько дукатов — не густо, но на первое время, казалось, сойдёт. В последнюю очередь он осторожно достал из тайника лиру и прижал к груди. Оконная рама громко скрипнула, предательски оповещая о грядущем побеге. Не теряя времени, Химмель вскарабкался на подоконник и, встав на карниз, оценил прочность новой опоры. Старое древо натужно застонало под ним, будто проклиная на прощание.       «Что ж… Второй этаж. Не так и высоко! Уж шею точно не сверну». Он перекинул ноги наружу. Теперь земля казалась ещё ближе и гостеприимнее. Секунда — и поток воздуха засвистел в ушах, унося прочь давящее окружение. Неведомая сила ненадолго прижала к тверди и тут же отпустила. Отдышавшись, юноша улыбнулся, и смех задрожал на губах. Стоило ли бояться? Ведь от всех горестей жизни в этом доме его отделял всего один шаг — пара метров вниз. А стоило перемахнуть через ограду, как долгие годы подспудного давления и мелкой травли превратились в смятые обрывки воспоминаний, каждый из которых некогда порождал ноющую боль. Съёжившись, Химмель зашагал ещё быстрее, размышляя о том, как оказаться подальше от знакомых мест. Стройные фонари с ажурными гребнями облекали светом извилистые улочки, отбрасывая причудливые тени. А окна и балконы домов казались чужими глазами, наблюдавшими за каждым его шагом. И чем дальше он уходил, тем сильнее чувствовалась тревога — лёгкая дрожь свободы, переплетённая с щемящим ожиданием неизвестности. Бродя по городу в непривычное время, он старался не замечать ни студёного дуновения, ни озябших конечностей, ни впервые пугающих звуков: то где-то впереди раздался истошный кошачий визг, и следом с заливистым лаем пробежали собаки; то с тротуара послышалась чья-то ругань; а неподалёку хриплый бас начал звонко орать разухабистую песню, и ему тут же вторил визгливый тенор. Однако такой концерт пришёлся по вкусу не всем, и уже после первого куплета из верхних окон кто-то крикнул:       — Эй! Заткнитесь уже! Мы не на бойне живём!       — Тоже мне дуэт — два ржавых рожка. Глотки бы вам смазать, — донеслось из другого окна, немногим язвительнее первого. Сконфуженные таким приемом, те выдавили ещё несколько неуверенных звуков и умолкли. Как ему стало понятно, пели любители приложиться к крепкой выпивке. И, судя по всему, ещё недавно они покинули местную таверну. Из окон в глубине помещения виднелся очаг, в котором жадное пламя плясало на поленьях, выплёвывая искры. Оно манило жаром, зазывало беснующимся танцем, и тело юноши уже было не в силах унять дрожь. Потоптавшись на месте, Химмель ощутил, насколько сильно замёрзли ноги и руки. А озябшие пальцы уже не согревались от тёплого дыхания.       — Опять ты?! Вздрогнув от испуга, Химмель обернулся и приложил руку к сердцу.       — Господин Гуннхильдр? Зачем же вы так пугаете?       — Чтобы было неповадно шататься где попало потемну. Видит ветер, встретить тебя дважды за один вечер, где не следует, — перебор, не находишь?       — Э-эм… Я просто… Свежего воздуха вдруг захотелось, — слегка смутившись, тихо пробормотал Химмель и постарался улыбнуться. Но вот только улыбка вышла какой-то кривой.       — Свежего… Воздуха? — медленно повторил Гуннхильдр, пытаясь осмыслить слова, а затем с раздражением добавил: — Что за ересь?!       — Ну не скажу же я, что меня питейная привлекла!       — Ах вот как, — уже с лёгкой насмешкой протянул мужчина. — Стало быть, одного вдохновения тебе оказалось мало, и ты решил поискать иные развлечения. Но не рановато ли ты к крепкому пристрастился?       — Ч-что… Господин Гуннхильдр, это всё совсем не так! — резко сконфузился Химмель, краснея до кончиков ушей. Златовласая девушка, стоявшая поодаль, тихонько рассмеялась, словно находя происходящее забавным, и, склонив голову набок, с любопытством перевела взгляд с одного на другого, явно не желая упустить ни слова из их перепалки. Вот только поймав на себе её взгляд, юноша ещё больше замялся и поспешил выпрямиться.       — Добрый вечер. Эм… Госпожа?       — Нет-нет! Просто Гуннхильдра, — отмахнувшись, она тепло улыбнулась и подошла ближе. — Ты же Химмель, верно? Надо же, как же ты вырос! Встреться мы иначе, я бы тебя и не узнала.       — Простите… Разве мы знакомы? — задумчиво поинтересовался Химмель, пытаясь восстановить в памяти её лицо. Вот только ни одно воспоминание не откликалось: черты смутно смещались, и попытки сложить их воедино сходили на нет.       — Конечно. Просто так уж вышло, что наши пути давно не пересекались. Да и я помню тебя ещё совсем мальчишкой. Ты был тогда слишком тихим и пугливым… Из тебя даже слово было не вытащить. Мне большого труда стоило выведать одно только имя. Она чуть склонила голову, разглядывая его внимательнее.       — Теперь же, как вижу, многое изменилось. Ты почти всегда в центре внимания. А о тебе говорят — и довольно часто. И не только о тебе, но и о твоих… Песнях. Забавно, как всё меняет время. Химмель неловко кашлянул, отводя взгляд в сторону, и, будто не зная, куда деть руки, скрутил пальцами ремешок лиры на поясе.       — Я играю, потому что мне нравится, — ощущая лёгкое покалывание на щеках, он чуть сжался в плечах, пряча взгляд. — И это… Просто песни. Ничего особенного.       — Как скажешь… — Гуннхильдра медленно обвела его взглядом, прищурившись. — Однако мне всё же, кажется, что сегодня ты выбрал это место не случайно.        — Вовсе нет… Я так… Мимо проходил, — ещё больше смутившись, попытался оправдаться Химмель.       — Раз мимо, зачем тогда топтался на месте и всё никак не решался зайти? — Гуннхильдра подошла ближе и заботливо накинула ему на голову капюшон. — А я скажу… Ты замёрз. И, видя, как ты старательно пытаешься унять дрожь, мой вывод: гуляешь ты уже давно, верно?       — Нет. Совсем немного, — поёжившись, юноша ещё плотнее укутался в плащ. — Но холодно. И я правда замёрз. Вот и подумал, могу ли зайти погреться?       — Тогда почему бы тебе не пойти домой? А, впрочем, почему ты вообще здесь? — скрестив руки на груди, строго спросил Гуннхильдр. Химмель взволнованно разомкнул губы, будто желая поведать обо всём случившемся, но промолчал. Однако его вид и мимика красноречиво ответили за него.       — Что бы у вас там ни произошло, это не освобождает мадам Тильду от долга попечительницы. А тебя — её подопечного. Так что возвращайся. И как можно скорее. Да только желания возвращаться в то владение господ не было. А к удушливой тишине — и подавно. Да и ради чего? Чтобы нырнуть назад в опостылое болото будней и стать более покорным? Притвориться, что он никогда не обижался на мадам и смиренно принимал любые поддёвки Поля? Отчего-то ему было абсолютно всё равно, что он выдрал себя из старого мира и теперь болтался над пропастью, не зная, что случится дальше. Больше всего Химмеля пугала не неизвестность. Самым страшным было то, что путь назад ещё был! Что его спокойно могли вернуть домой, и все бы сделали вид, что ничего не произошло. Две пары глаз выжидающе поглядывали на него. Ладони сжались в кулаки. Необходимо было поставить точку здесь и сейчас. Ведь кем он станет, если позволит слабостям одолеть себя?       — Не заставляйте меня возвращаться туда. Всё равно не вернусь, — Химмель упрямо мотнул головой.       — И что же ты собираешься делать? Бродяжничать по округе и побираться? — не отступал Гуннхильдр. И тут иллюзии рухнули, оставив наедине с колючей реальностью. Одолевшие сомнения уговаривали отказаться от безумной затеи. Ну вот что он творит? Куда ему идти? Подумал ли он о том, что придётся ночевать в каком-нибудь бараке с обрушенным потолком и проплесневелыми стенами? Вмиг вспомнилась удобная кровать в своей спальне. Уютный аромат свежей выпечки. Теплота камина… И оплеуха, что мгновенно привела в чувство. Перед глазами всплыл Поль с гнусной ухмылкой. И где-то за этим образом — холодный, безучастный взгляд мадам. Люди не меняются. Нет. Так стоит ли возвращаться? Неужто он не сможет справиться самостоятельно?       — Зачем же мне побираться? Я, как и сегодня, вполне могу играть на лире и зарабатывать этим. Может, будет мало, но уж точно, на еду и ночлег серебра найду.       — Ох, сил моих нет! — протянул в небо Гуннхильдр. — Никаких «как сегодня»! Либо ты сейчас сам возвращаешься, либо…       — Покажешь, что умеешь? — неожиданно поинтересовалась Гуннхильдра, с хитринкой в голосе.       — Дочь моя, поубавь прыти. У меня и без того проблем хватает.              — Так освободите себя от одной. Чем выслеживать его каждый раз, поставьте условие, и вам станет спокойнее. Гуннхильдр медленно повернул голову к дочери. Во взгляде мелькнуло недоумение, затем — тень усталой усмешки.       — Ты говоришь так, словно речь идёт о щенке, которого можно приучить к месту, а не об чёртовом упрямце, от которого слишком много проблем и шума.       — Именно поэтому, доверьтесь мне, папа.       — Ху-ух… Я устал спорить. Раз решила, делай, как считаешь нужным, — выдохнул Гуннхильдр, приподняв руки. Девушка хитро улыбнулась и, взяв юношу за запястье, потянула в сторону таверны.       — Госпожа… Гуннхильдра, что вы задумали? Зачем мы туда идём? Дверь со скрипом отворилась, обволакивая приятным теплом. Пряный яблочный аромат хмельной пеной стекал с пузатых кружек. Здесь пламя очага разгоняло тени по стенам, а смех и шумные голоса наперебой отрезали от внешнего мира, увлекая в беззаботное время. Тем не менее на фоне этого веселья чего-то не хватало. Некой атмосферы, которая могла бы дополнить и украсить этот оживлённый вечер. Без музыки голоса вокруг сплетались в многозвучную какофонию из непонятных слов и нечленораздельных звуков, и невыносимо резали слух. Продвигаясь вперёд за молодой госпожой, Химмель то и дело оглядывался по сторонам, пытаясь высмотреть барда среди посетителей… Что, как оказалось, крепко спал на барной стойке. Стойкий запах перегара, неприятно ударивший в нос, ясно дал понять — на сегодня он своё уже отыграл.       — Добрый вечер, интендант Гуннхильдр… Фройляйн. Рад видеть вас в нашей таверне, — добродушно приветствовал огневласый хозяин заведения, что стоял за стойкой рядом с молодым барменом. — А этот мальчишка?..       — Не переживай, он с нами, — устало ответил Гуннхильдр, доверительно положив руку на плечо юноши.       — Совсем юнец, — подал голос бармен. — Сразу скажу, неполнолетним крепких напитков не наливаю. Никаких исключений!       — Ох, ему и не нужно! Просто сделай что-нибудь вкусное и согревающее. За мой счёт, — отмахнулся мужчина и отвёл юношу в сторону.       — Господин Гуннхильдр, что происходит? Я сейчас вообще ничего не понимаю…       — У тебя очень шаткое положение, ты и сам это осознаёшь, — положив руку на второе плечо, добавила Гуннхильдра. — Но, зная тебя и твою своенравную благодетельницу, мы, так и быть, готовы предложить тебе сделку.       — Сделку? — юноша нахмурился, растерянно переводя взгляд с одного на другого.       — Именно. Ты развлекаешь посетителей до закрытия. И если понравишься господину Рагнвиндру, то можешь попытать удачу наняться к нему и остаться при таверне. А за свою музыку получать здесь еду и кров, — Гуннхильдра тепло улыбнулась, ожидая ответа.       — А так можно?       — Можно… Правда будет одно очень-очень важное условие, — строго сказал Гуннхильдр, отчего юноша даже немного занервничал. — Ради тысячи ветров, не пой ничего подобного, как на площади! Иначе, клянусь, я возьму тебя за шкирку, верну обратно и лично посажу под замок.       — Господин Гуннхильдр, да вы прямо грозный страж порядка! Такие меры абсолютно ни к чему. Я же просто могу не петь.       — Ты?! — с ехидцей приподнял бровь Гуннхильдр. — Что-то мне не верится… Неуж-то струной себе рот завяжешь?       — Если потребуется — брошью заколю. Но надеюсь, до таких экзекуций не дойдёт, — юноша чуть склонил голову и улыбнулся. — Ну сами посудите! С таким-то оживлением одной музыки будет вполне достаточно. Так что не беспокойтесь! Эту возможность не упущу. И вас подводить не стану.       — Посмотрим… — коротко бросил мужчина, внимательно вглядываясь в лицо юноши, словно пытаясь вычитать в нём ложь или браваду. — Красивыми словами меня не проймёшь. Но если тебе удастся продержаться хотя бы час, я, пожалуй, начну верить в чудеса.       — Тогда лучше не сводите глаз. Ведь сегодня вам доведётся увидеть нечто редкое. Мужчина тихо вздохнул и почти по-отцовски приобнял Химмеля за плечо. А в этот момент Гуннхильдра захлопала в ладони, привлекая внимание посетителей.       — Минутку внимания! — звонко разнеслось над гулом голосов. — Сегодняшний вечер обещает стать чуть теплее. Ваш менестрель, увы, пал жертвой собственной любви к крепкому сидру, — она бросила насмешливый взгляд в сторону стойки, где тот даже не шелохнулся. — Но, к счастью, у нас есть замена. Юный, но, уверяю вас, весьма одарённый музыкант. Кто-то недоверчиво хмыкнул. Кто-то, наоборот, одобрительно загудел. Множество глаз скользнули по худощавой фигуре Химмеля — с сомнением, с любопытством, а порой и с лёгким насмешливым интересом.       — Ну же, — ободряюще протянул Гуннхильдр, слегка подталкивая его вперёд. — Яви всем нам своё чудо! Ещё больше расплывшись в улыбке, Химмель оглядел помещение и, заметив дубовую бочку, уселся на неё сверху. Оказавшись выше всех, он довольно взглянул на свою новую, пусть и не самую взыскательную публику. Шумно выдохнул и прикрыл веки. Пальцы плавно коснулись струн. Нежные звуки поплыли по помещению, переливчато переходя из одной ноты в другую. По мере его игры в груди разливалось странное чувство: тягучее и липкое, как жжёный сахар. И Химмель приятно обнаружил, что не желает ничего менять. Он словно уже был дома. И теперь передавал слушателям частичку своих чувств, что вибрировали под тонкими нитями инструмента. Вскоре мелодия достигла своего пика и стихла, оставив отголоски во внезапной тишине. Пугающей. Волнующей. Недолгой… Ведь вскоре она прервалась уверенными хлопками и просьбами сыграть ещё. Удивлённый, но довольный, Химмель пробежался взглядом по помещению, желая найти в толпе знакомые лица… Но не находил.       — Ещё раз добрый вечер! Это вам от господина Гуннхильдра, — бармен оставил на соседней бочке небольшой поднос. Над ровным зеркалом свежезаваренного взвара тонкими нитями извивался пар. А под чашкой виднелся уголок сложенной бумаги.       — С-спасибо, — слегка замявшись, поблагодарил юноша и торопливо открыл записку:

«Всё улажено. Теперь сам не оплошай. Удачи, Химмель».

Улыбнувшись, он взял чашку, и тёплые выгнутые стенки охотно согревали руки. Ароматный напиток коснулся губ и оставил после себя приятную ягодную сладость, забирая усталость дня и даруя мгновения спокойствия. За окном неистово выл ветер, что заставлял людей спешить к своим очагам. И тут юноша приятно осознал, что, по крайней мере, сегодня торопиться ему никуда не нужно. А пока выдалась минутка антракта, ему следовало бы подумать над следующим исполнением. Ведь впереди его ждала длинная ночь и не одно выступление.