В сердце шторма (Заморожен на время. Пока не разрешится в моей жизни тотальный ******!)

Скудный свет свечи ложился на стены призрачной вуалью, окутывая предметы причудливыми тенями. Шумно вздохнув, Химмель потёр веки, пытаясь прогнать дремоту. Буквы в дневнике двоились и расплывались, но глаза упорно искали точки преткновения в череде строчек. Тем не менее попытки ухватить смысл вновь и вновь заканчивались провалом. Уже несколько часов он блуждал в дремучем лесу событий, имён, забытых названий тех или иных поселений — терял протоптанные тропы и вновь находил их, только чтобы снова сбиться. Факты и домыслы переплетались в голове в в вязкую, нелогичную кашу. Временная линия так и вовсе трещала разрывами, отчего веки ещё стремительнее наливались тяжестью. Хотелось собраться с мыслями… И в то же время — совсем не думать. Усталость брала своё, тянула в сон. А память то и дело возвращала его к событиям дня: как он, вернувшись в поместье Гуннхильдр, облачился в заурядное рабочее одеяние и вместе с оставшимися слугами перетаскивал соленья да припасы из кухонного погреба в гостиную. И на подоконниках под завесой тюлевых штор выстраивались ряды разноцветных банок, бочек, кастрюль и бутылок.       — Прошу прощения за накладку, — доносился до слуха голос пожилого слуги. — Наш дом должен в скором времени перейти другому клану. Потому мы заняты освобождением имения от вещей прежних владельцев. Сегодня вот пересматриваем продукты.       — Посторонись! — произнесла рыжеволосая девчонка, бесцеремонно толкнув в бок, и звон разбитого стекла прорвался сквозь суетливый гомон. — Во растяпа.       — Хамка! — сорвалось с губ, но обращенные к нему пристальные взоры тут же заставили прикусить язык. Вот и что он сделал? Ответил колкостью одной раздражающей особе? Да и при ком? Зачем-то прибывшим сюда господину Рагнвиндру и самой мадам Тильде.       — Химмель! Нахальный мальчишка! Следи за словами, когда находишься в присутствии старших! — её обращение хлестнуло очередной пощёчиной, а взгляд полоснул по коже острее столового ножа.       — Простите, — произнёс он негромко, смотря, как у его ног переливалось озеро из непонятной жидкости и битого стекла.       — Погляди, что ты натворил! Неужели нельзя быть аккуратнее?!       — Я не специально, — нехотя признал себя виноватым юноша, ибо разжигать конфликт — себе дороже. — Просто у меня руки мокрые.       — Для мокрых рук есть полотенце, — едко отметила девчонка, чей голос, как избыток черной желчи, проникал в мозг, вызывая головную боль.       — Пришли забрать меня, господин Рагнвиндр? — не обращая внимания на язвительное замечание, спросил Химмель. — Но ведь вы разрешили мне остаться здесь до праздника.       — Не искажай наш разговор. Условием для временного проживания было твоё сумбурное прошение к владыке Декарабиану и моё обещание впоследствии отправить тебя в приют. А поскольку опекун желает вернуть своего подопечного, то я не вправе препятствовать.       — Как же тогда быть с выступлением и репетициями?       — По требованию господина Рагнвиндра я буду снисходительна к тебе и не стану препинать. Так что будь любезен, не устраивай сцен и очередных бездумных выходок. Ступай и приведи себя в порядок. Мы возвращаемся домой, — отозвалась Тильда, с привычной ей холодной безмятежностью.       — Но…       — Немедленно!       — Да, мадам. Створка с грохотом распахнулась, покорившись ветру, что в эту ночь демонстрировал свой нелёгкий нрав. Ему не было дела, что, погасив единственный источник света, юноша остался наедине с густым мраком комнаты. Прохладный порыв ворвался внутрь, злобно засвистел под потолком, обвил худощавое тело и пробрал до дрожи. Опасаясь, что к утру может залихорадить, Химмель поднялся с постели, с усилием захлопнул окно и поспешно нырнул под толстое одеяло, пытаясь укрыться от пронизывающего холода. Ветер, швыряя в стекло снежинки вперемешку с прелыми листьями, ещё некоторое время обиженно стучался снаружи — и вскоре стих. Густой полумрак вновь сомкнулся со всех сторон. Но он сосредоточенно, елозя пальчиком по заиндевелому стеклу, вычерчивал незатейливые узоры. Простенькие цветочки распускались на безупречно-белом фоне по мановению руки. И вот он взмахнул ладошкой, и цветы завяли, превратившись в рваную полосу, за которой плясали оранжевые огоньки. С каждой секундой знакомое пугающее предчувствие сдавливало грудь, от которого становилось всё сложнее дышать. Спёртый запах сырости, свечной прогорклости и удушливой хвои вызывал отчаянное желание отплеваться. А вскоре, звеня серебром, исторгся волчий вой, забрав твердь из-под ног и утянув в бездонную чернь. Чувство падения с высоты буквально выбросило юношу в явь, заставив обнаружить себя на полу. От морока сновидений не осталось и следа. Лишь тревога сжимала сердце, а слабость, не присущая здоровому телу, клеймом беспомощности охватила душу.       — За что мне это? — сипло простонал он, смотря сквозь сумрак в потолок. Болезненные картины сна бились в виски, жужжали диким роем. Каждая ночь — непосильное ему испытание. Ложась спать, он всегда старался отогнать навязчивое, заученное до омерзения видение — но неизменно просыпался с оглушающим стуком собственного сердца, всё сильнее теряя веру, что этот кошмар не станет его вечностью. Тихий скрип половиц разнёсся в тишине комнаты, стоило подняться на ноги. От лёгкого высечения огнива вспыхнул фитиль, венчая пламенем восковую голову свечи. Облокотившись на подушку, юноша утопал в мыслях, грея ладонь над слабым, трепещущим язычком света. Он будто выпал из общего хода мира и теперь вращался в своей собственной плоскости.       — Как перестать бояться того, что видел сотни раз? — спросил он у темноты. Да только ночь не ответила ему, лишь тихо рассмеялась порывом ветра за закрытым окном. Химмель тяжело вздохнул и посмотрел на раскрытый дневник. Спать уже не хотелось, поэтому он осторожно переворачивал страницу за страницей, продолжая изучать записи, которые когда-то составляли периоды чьей-то жизни: важные события и мимолётные заметки; сухоцветы, собранные в значимых для кого-то местах; наброски зарисовок, рождённые в порыве вдохновения. Всё это было чьим-то прошлым. Чужим. Но не имело к нему никакого отношения. И он никак не мог понять, почему именно этот дневник оказался у него — и что на самом деле связывает его с кланом Гуннхильдр. Взгляд скользил по строчкам, где в этот раз писалось о странных вспышках, замеченных накануне праздника Смены Дат. Следующая страница сплетничала о возможном заговоре кланов Имунлаукр и Хлаевринги против Гуннхильдр. Ещё одна — и речь уже шла о сдвиге границ, усилении ветра и изменении погодных условий. Очередной шелест, и теперь меж листами, служа закладкой, лежал засушенный цветок, до странности похожий на тот, что украшал его брошь.       — Совпадение или же всё-таки оно самое? — отложив сухоцвет, юноша ознакомился с записью. «Сегодня Волк Севера открыто перешёл черту дозволенного. Но Его Величество отреагировал на это вероломство слишком беспечно. А ведь от деревни, можно сказать, ничего не осталось. Картина жуткая. Одни дома частично скованны льдом, другие — выгорели дотла. Похоже, люди пытались спастись огнём. Но ветер… Ветер сыграл злую шутку. Он сомкнул их кольцом и загнал в пылающий капкан смерти. До сих пор тот запах чувствую. Выживших немного. В основном старики — пострадали несильно. Есть и один мальчик. На вид лет пять, не больше. Имя неизвестно. Молчит. Судя по всему, напуган произошедшим. О нём никто ничего толком сказать не может. Либо отмалчиваются. Либо мелют какой-то бессвязный бред. Найти сведения о родителях, вероятно, не выйдет. Обезличенных нет в реестре. Остаётся надеяться, что он расскажет сам. Если, конечно, когда-нибудь заговорит». Ночь показалась огромным глухим мешком. Комната — тесной темницей. Правда, что постепенно открывалась, не пугала — от неё становилось больно. Химмель давно чувствовал: причина скрыта куда глубже, чем можно было предположить. Только из-за невозможности вспомнить догадки так и висели в воздухе, не находя опоры подтверждения. Но, может, теперь у него получится разорвать этот замкнутый круг? По крайней мере, он отчаянно на это надеялся. Потому, впиваясь взглядом в слегка выцветшие буквы, жадно впитывал информацию и пытался запомнить каждую деталь, оставленную в старом дневнике — словно боялся, что стоит отвлечься, и истина снова ускользнёт. «Повторный осмотр места дал свои результаты. Весьма неожиданно… Но дом, в котором обнаружили малыша, принадлежал Сииль. Некогда она не побоялась выразить свое мнение архонту и твёрдо встала на сторону обезличенных, решив защищать их права. Добившись своего, Сииль добровольно покинула наш клан и обосновала прибежище в роще Анемоний. Встреча с её братом, к сожалению, не прошла успешно. Несмотря на кровную связь, Линссен отказался признать мальчишку. Я же, из уважения памяти к Сииль, не могу оставить его в приюте. Её желание защитить бесправных ценой всего многого стоят. Любопытно, что её решение не ослабило репутацию клана. Напротив… Ещё сильнее укрепило нас как милосердных. А добросердечие — это то, чем всегда славились Гуннхильдры. И всё же, забрать мальца к себе, как я думал прежде, не получится. Происхождение из обезличенных — тяжёлое клеймо. Это неизбежно добавит лишних проблем. А мои обязанности и без того требуют слишком многого. Возможно, стоит попытаться устроить его в семью с хорошим статусом и тем самым закрыть эту тёмную брешь… Вот только кто согласится?» Юноша провёл пальцами по шершавой поверхности листа. Шорох бумаги наполнил комнату, смешиваясь с едва слышным потрескиванием фитиля свечи. Подавленность, тоска, ощущение брошенности — всё это застыло внутри, а затем резко испарилось, уступив место совершенно новому, странному чувству, которое он не мог назвать. Хотелось встретиться с этим Линссеном. Посмотреть ему в глаза и спросить: почему тот так легко отрёкся от него? Зачем заставил все эти годы верить, что он — полный сирота, лишённый хоть какой-то родни? Ответ, впрочем, лежал на поверхности и не требовал объяснений: он — дитя с дурной кровью и одиозной славой усопших родителей. Возможно, старания господина Гуннхильдра и помогли скрыть его происхождение от посторонних, но родные — если их вообще можно так назвать — всегда знали правду. Впрочем сколько бы иголок-обид ни впивалось в спину давно ушедшего прошлого, кем ему быть в будущем, он вправе решить сам. А раз судьба дала шанс, было бы глупо им не воспользоваться и не доказать нерадивому родственнику, насколько тот ошибся. Оставалось лишь найти его, чем Химмель и думал заняться немного позже, перелистнув очередную страницу. «Никогда бы не подумал, что инициатива обернётся той ещё головной болью. Впрочем, теперь хотя бы на пару забот стало меньше. Мальчишку с трудом, но удалось разговорить. Его имя теперь есть в реестре. Химмель… Признаться, я даже усмехнулся, когда услышал его. В городе, где уже столетие над головами только тяжёлые тучи, назвать ребёнка небом звучит как насмешка… Или как надежда. Опекун, кстати, нашёлся. Правда, пришлось умолчать, кого именно я передал на попечение. Женщина не сахар, потому незачем травить жизнь ребёнку. Ему хватит и осознания, что он там неродной. Воспитание и образование в доме Ренейт крайне строгое. Но как бы то ни было именно их дом не в первом поколении славится своими выходцами. И только там у него будет возможность открыть себе дорогу в достойное будущее. Но, чтобы сгладить острые углы неизбежного одиночества, я всё же намерен время от времени навещать его. Думаю, это придаст мальчику немного уверенности и поможет раскрыться. Хочется верить, что из моего альтруизма выйдет хоть какой-нибудь толк. И если жизнь не подбросит сюрпризов, то однажды обязательно поведаю ему, кто он, и предложу занять место среди Гуннхильдров. Согласится — значит, можно сказать, вернётся домой. По крайней мере, я всегда так буду считать.» Дыхание перехватило. В голове бушевали эмоции, вытесняя собой все мысли куда-то за пределы досягаемости. Будь сейчас Гуннхильдр здесь, Химмель без всяких раздумий ответил бы согласием. Да вот судьба распорядилась иначе, разведя их пути. И ради памяти и всего, что для него сделано, он просто не смеет ударить в грязь лицом. Постепенно приходя в себя, Химмель перелистнул страницу. Затем ещё. И ещё. Но исписанные листы один за другим повествовали уже о личных делах, планах и мыслях господина Гуннхильдра. Не найдя среди строк интересующей его информации, юноша звучно захлопнул блокнот и спрятал под подушку, не желая пока продолжать чтение.       — Столько лет… А я узнаю об этом только сейчас, — прошептал Химмель, улыбаясь, как ребенок, который получил долгожданный подарок. — Всё равно не понимаю, для чего необходимо было хранить столько ненужных тайн, господин Гуннхильдр? Мысли растаяли, едва тусклый рассвет медленно вполз в окно из сплошной пелены сизого неба. Плавными волнами усталость разлилась по мышцам, щекоча бархатом смежённые веки. И вновь кругом абсолютная темень. Насыщенная. Густая. Как ни раздирай глаза, ничего не увидишь. В её трясине вязло всё: кончики пальцев, отголоски звуков и даже разум. Но темнота эта чувствовалась знакомой. До головной боли. До щемящей безысходности.       — Ты боишься? — неожиданно послышался чей-то голос, что показался знакомым.       — Кто тут? — отозвался Химмель, беспокойно оглядываясь в поисках точки преткновения. Но пустынное помещение вновь и вновь демонстрировало чёрные от темноты углы.       — Просто ответь, — из треугольника мрака выплыл высокий силуэт. — Чего ты боишься? Самое время бежать от неизвестного. Но он не чувствовал угрозы. Подсознание подтверждало, что незнакомцу, находящемуся рядом с ним, можно доверять.       — Эта тьма, — ответил протяжно Химмель. — Она вокруг. Это пугает.       — Тьма не несёт угрозы. Просто покинь её, — ответил некто. Однако речь беседующего воспринялась не на слух, а подсознательно. Словно его играли струны души, откликнувшись на неведомый внешний импульс.       — Но я не знаю, куда идти.       — Если всё время идти прямо, ноги рано или поздно куда-нибудь выведут, — голос до боли знаком, но Химмель по-прежнему не мог понять, кому он принадлежал.       — Не к погибели ли? — выдохнул он, ужасаясь мрачной бесперспективности собственных мыслей.       — Для начала надо определиться, где ты хочешь быть, а уже потом бояться того, что не дойдёшь.       — Но как определиться, если я ничего не вижу вокруг?       — За тьмой тоже есть мир. Нужно просто стать чуточку смелее! — произнёс некто насмешливо, и Химмель ощутил на плечах приятное тепло ладоней, что мягко подтолкнули вперёд. Едва он сделал шаг, как в тишине раздался металлический стук. Юноша попытался пошевелить ногой, и как доказательство браслет кандалов удерживал его прикованным. Он ясно видел его сквозь полную темноту: серебристый, тяжёлый.       — Сделай это сам, — настаивал некто, и Химмелю показалось, что он всё-таки узнал этот голос. Но догадка, как скользкая рыбёшка, моментально сорвалась с крючка разума. — Освободись!       — Я не могу! — выдохнул он, не в силах побороть нахлынувшее отчаянье.       — Можешь! Иногда оставаться на месте куда опаснее, чем выйти в неизвестность, — ответил собеседник, и Химмель в очередной раз задался вопросом, кто же этот неизвестный.       — Какой смысл, если я всё равно возвращаюсь к исходу и наступаю на всё те же грабли, — признался юноша, и теперь, когда откровение вырвалось ливнем из набрякшей тучи, к горлу подступил густой ком.       — Грабли можно обойти, если внимательно смотреть под ноги. Химмель снова бросил взгляд на лодыжку, всматриваясь в стальной обруч, стискивающий тонкую кожу. Красная линия от сдавления бежала по икрам: тугая и болезненная.       — Смелее!.. Ты сможешь! — слова незнакомца, звучавшие одновременно и ободряюще, и требовательно, эхом отдавались внутри него. Собравшись с духом, Химмель всё же потянулся к кандалам и начал шарить вокруг в поисках защелки, механизма, хоть чего-то, что помогло бы освободиться. Но безрезультатно.       — Отбросить страхи и сомнения. Ключ не снаружи, а внутри. Химмель постарался сосредоточиться и с новой силой дёрнул за цепь. А затем ещё… И ещё. Пока, наконец, с трудом высвободившись из кандалов, он с облегчением почувствовал, как невыносимая тяжесть, долгое время удерживающая его в тисках, ослабла. А непроглядный мрак рассеялся, открывая дорогу в глухой коридор.       — Мне… Туда?       — Решай сам. Ему очень хотелось на ту сторону, но пол вокруг оказался мягкий и вязкий, как дрожжевое тесто, отчего ноги увязали в недрах всё глубже и глубже. Каждый метр, приближающий к заветной развязке, давался ценой неимоверных усилий. Будто вся сущая материя сопротивлялась его желанию настигнуть цель, а территория по ту сторону не принадлежала ему. Как некий силовой барьер, возведённый между этим местом и выходом из коридора. Уступая упругой пастозности, Химмель упал на четвереньки. Шаг. Ещё один! Удивительно, но это помогло прорвать невидимую преграду. Быстро поднявшись, юноша влетел в брызнувший в проёме свет, оказавшись посреди цветущего луга и порхающих бабочек.

Небо делили когда-то ветра: Ветер-Сегодня и Ветер-Вчера.

Было их двое, четверо стало. Пятому имя небо не дало.

Бесшумно ступая по малахитовому инею, некто, напевая странную, замысловатую мелодию, медленно бродил среди трав, то и дело склоняясь к земле. Тонкие пальцы срывали полевые цветы и ловко вплетали их гибкие стебли друг в друга.

Имени нет, но летит он на зов. Слыша молитвы средь буйных штормов.

Где Ветер-Сегодня и Ветер-Вчера. Не разделили меж миром добра.

Казалось, в песне было что-то необычное и до боли знакомое — тёплое и вместе с тем печально-задумчивое, словно она ведала больше, чем он понимал. Желая послушать ещё, Химмель шаг за шагом приближался к незнакомцу. И когда он оказался совсем рядом, тот обернулся и осторожно возложил ему на голову сплетённый венок из свежих цветов.       — Запомни, право выбора — в твоей власти! — донёсся мягкий голос, и смутный образ приобрёл узнаваемость. Тишина ударила в голову. Мир замер. Остановилось время. Химмель стоял напротив, смотря пристально, вплетая в сознание облик, а губы медленно размыкались в безуспешной попытке сказать хотя бы слово. Это она… Безусловно, она! Те же черты, та же лёгкая улыбка и по-доброму смотрящий взгляд. Никакое время не способно выжечь из памяти то, что бережно хранилось в сердце.       — Мама, — слишком громко и тягуче сорвалось с губ, рассыпавшись калейдоскопом отзвуков. Веки поднялись и тут же упали обратно. Короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы на сетчатке отпечатались квадратные панели потолка. Но соотносить увиденное с реальностью пока не было сил. Мысли и воспоминания, затуманенные грёзами, ещё не выстроились в шеренгу и заставляли образы провисать. Перевернувшись на бок, Химмель нехотя разлепил глаза. Прохладный лён ласкал щёку, а утренний свет затапливал комнату из широкого прогала окна. Никакой поляны, бабочек и… Мамы. Всё вернулось, как и прежде. Фантомное виденье, как ни странно, не огорчило. Более того, он впервые ощутил легкость и воодушевление, словно снял злостные оковы не только в сновидении, но и наяву. Отбросив одеяло, юноша спустил босые ноги и стянул через голову ночную рубашку. Грубая сероватая ткань упала тяжёлыми складками на кровать. А неприятная прохлада обожгла оголённое тело, покрыв его бугорками «гусиной кожи». На резном стуле, примостившемся у трюмо, расположился начищенный до блеска медный таз и кувшин с водой. Со спинки, оттопырив белоснежный рукав, свешивалась чистая рубашка. Спешно приведя себя в порядок, он, мурлыкая себе под нос, опустился за письменный стол. Тонкая нить чернил легла на бумагу, складываясь витками в буквы, оставляя на шуршащем саване звучание мелодичного напева из сна. Странная замысловатая кантилена повторялась монотонным кругом, будто бы вещая о чём-то важном, но туманно и неопределенно. Она не желала уходить из головы, цеплялась тонкими извилистыми лозами за нити мыслей, вплеталась в них и не отпускала. Неожиданный скрип двери нарушил концентрацию. Химмель быстро спрятал запись и замер, чувствуя, как пронизывающий холод межсезонья полз между лопатками. Незваная гостья потопталась за его спиной, а затем встала рядом.       — Дитя моё, — голос Тильды упруго оттолкнулся от стен. — Ты не спустился вчера к ужину, а сегодня к завтраку.       — Я не голоден, — пробормотал Химмель, втайне надеясь, что она поймёт намёк и оставит его в покое. Спускаться к предложенным яствам не хотелось: слишком уж запомнился грубый прессинг. Сейчас он предпочёл бы умереть от голода, нежели снова терпеть то болезненное внимание, что ему досталось по возвращению.       — Решил взяться за дело пораньше? — как бы почувствовав его смятение, поинтересовалась женщина. — Может, тебе требуется помощь?       — Желаете дуэтом спеть? — вырвалось из уст юноши, и Тильда тихо рассмеялась, на долю секунды разрядив обстановку.       — Увы, голосом я не одарена. Но в музыке кое-что понимаю и могу дать совет, — прошептала она и ласково погладила остолбеневшего юношу по волосам.       — Странно слышать, — неловко отстранившись, отозвался Химмель.       — От чего же?       «Смелее!»       — Ну-у, может, от того, что вы всегда были против? Ведь вы знали, что меня тянет к музыке, но продолжали пресекать. Так с чего бы вам сейчас помогать?       — Так как отныне это и в моих интересах. Ведь ты никогда не думаешь о последствиях. Моё упущение привело к тому, что ты осмелился заявить о себе самому владыке Декарабиану. Теперь вот придётся расхлёбывать. Потому до этого времени я буду лично курировать каждое твоё действие, дабы в очередной раз не сгореть от стыда из-за твоей упрямой беспечности.       — То есть, вы всё же намерены указывать мне, что и как я должен делать?       — Именно так. Потому что я — твой опекун. И моё слово здесь — закон. Я имею право направлять и указывать, чтобы уберечь тебя от последующих ошибок, — отозвалась Тильда холодно и спокойно. Крик отчаяния застрял в горле вместе со вдохом. Молчать больше неразумно: добьёт, доломает. Так было всегда, всегда и будет. На поводу идти тоже нельзя. Нет! И так слишком долго шёл! И с губ сорвалось:       — Предубеждение — не совет. Направить — не значит подавить чужую волю. Благодарю, но мне не нужна помощь. Я справлюсь сам.       — Химмель, не смей дерзить и перечить! — Тильда грозно постучала кулаком о столешницу. — В конце концов, ты находишься в моём доме! И на моём попечении!       — Так отпустите, и я уйду! — возмутился он, и отголоски эха разлетелись по углам, будто повторяя вызов. Молчание повисло в воздухе, проникнутом запахом струганных досок и смолянистого кедра. Химмель упорно буравил взглядом столешницу, не желая оборачиваться. Он знал, что встретит тяжёлый взор мадам: отточенный, как меч, и холодный, как лёд. Да и Тильда, кажется, почувствовала неприязнь и отошла вглубь комнаты. По крайней мере, её вытянутая тень уплыла со стен.       — Позавтракай скорее, пока не остыло, — спокойно, но настойчиво повторила Тильда.       — Я лучше прогуляюсь в саду, — возразил Химмель и, взяв лиру, вышел из комнаты. Оправдываться за неподобающее поведение и выпрашивать законное право на прогулку не хотелось, как и оставаться в доме. — Мне нужно вдохновение. В этих стенах его нет.       — Я понимаю, — произнесла ему в спину Тильда. Но твёрдая интонация её голоса говорила совершенно иное. — Сегодня слишком ветрено и прохладно. Не простудись и не задерживайся долго.       — Постараюсь.       — И не вздумай сбегать и играть за пределами территории! Не найдя нужного ответа, Химмель молча спустился по лестнице. Подправив ворот плаща, он выпорхнул за дверь особняка и вторгся в поросли кустарника. Протоптанная тропа чёрной змеёй извивалась меж клумб, пестря пятнами облетевших листьев. Махины вазонов с пучками запоздалых цветов уплывали назад, а деревья, как сторожевые великаны, приветствуя, качали кронами. Вскоре немногочисленные кедровые посадки сменились плодовыми деревьями, где прятались сладостный комфорт и спокойствие — именно то, что было необходимо ему как воздух. И именно здесь юноша решил провести следующий час. Он остановился и вдохнул эту блаженную безмятежность. Пальцы плавно прошлись по струнам, но несовершенный консонанс извлёк из инструмента душераздирающий лязг. Скривившись, он подкрутил колки и снова коснулся струн, в этот раз ещё более нежнее. Мягкая мелодия заскользила по воздуху, разливаясь ярким звучанием и наполняя окружение душевным теплом. Она уносила его в какой-то другой, возвышенный мир, где обитает красота и гармония. Где нет грубости и злости. Но идиллия не продлилась долго. Тонкая струна завибрировала под ложечкой, натянуто звеня и накрывая чувством постороннего присутствия. То, что это мог быть Поль, улетучилось сразу, ибо ещё вчера вечером камеристки слишком бурно обсуждали его временное отбытие в дом знакомого господина, где собирались юноши его круга. Возможно, это была и малышка Сабрина, однако, увидев его на пороге дома, она тут же закрылась в своей комнате. Оставалась лишь мадам Тильда. Неужели дала иллюзию освобождения, чтобы немедленно ринуться следом?!       «Менторша!» Мелодия смолкла, и пространство вновь стало холодным и неуютным. Химмель осмотрелся. Тишина, повисшая кисеей меж ветвистых молчунов, была вязкой и осязаемой. Лишь пустота, наполненная горестью увядания, брезжила в просветах между деревьями. Ни души.       — Успокойся, — прошептал он. — Ты просто на взводе и придумываешь то, чего нет. Так всегда говорил ему Гуннхильдр. И ему очень не хватало сейчас этих простых и незатейливых слов поддержки. Химмель даже понадеялся, что он выйдет из тени и подхватит бодрую речь, оживая. Но чуда не произошло. А вместо этого кто-то мелькнул совсем неподалёку. Словно наблюдатель перебежал от дерева к дереву, прячась за стволами.       — Кто здесь?! — вскрикнул Химмель, желая получить ответ, но лишь завывание ветра отозвалось ему странным шипением. Страх неизвестного прошелся неприятным холодком по позвоночнику. Вздрогнув, юноша попятился назад и упёрся в поросль кустарника.       — А-ай! Вот мрак! Спину ошпарила боль: шипы укололи сквозь плащ и впились в кожу, отчего мир на мгновение вспыхнул, накалившись добела и тут же остыл. Неожиданно колкая изморось посыпалась на землю и листва зашелестела в кронах. Юноша натянул на голову капюшон и вскинул голову к хмурым небесам. Тишина раздражала. Она скапливала мнительность и паранойю, многократно усиливая её.       — Чушь! Нет здесь никого. Мне показалось… Просто показалось, — твердил он себе, как вновь кто-то прошипел за спиной, и едва уловимое движение всколыхнуло прохладный воздух. Химмель резко обернулся, чуть не потеряв равновесие от неожиданности. Шипы кустов в последний раз царапнули бок. Предчувствие не обмануло. Странный огонёк маятником метнулся между деревьями, уносясь глубже в сад и оставляя за собой тонкие всполохи света.       — С-сильф?! Леденящий холод пробежал по телу, но нездоровое, безмерное любопытство взяло верх. Ринувшись следом, как ошалелый, он старался не потерять из виду странное видение. Однако совсем скоро вынужденно остановился, уперевшись взглядом в каменное ограждение. В один прыжок Химмель решительно вскарабкался по рядом растущему дереву и, осторожно встав на парапет, оценил высоту. Чуть больше пары метров, а там уже небольшая полянка, что плавно перетекала в чащу соснового леса, куда так стремительно уносился таинственный бирюзовый огонёк. Спуститься туда можно было без проблем, только как потом залезть обратно?!       — Ох и влетит же мне от мадам. Подумав ещё секунд десять и решив не омрачать себе мысли болезненными размышлениями о возможных последствиях, юноша перекинул ноги за ограду и спрыгнул вниз. Он даже не успел ощутить чувство полёта, как врезался в пожухлый сноп. Брызги слякоти тут же взметнулись во влажный воздух, осев на коже. Шаги гулко захлюпали по вязкой грязи. К вымазанным густой глиной ботинкам приставали сосновые иглы и обрывки пожухлых листьев. Впереди струился извитый ручеёк, и, пошаркав ногами о прибрежную гальку, Химмель прыгнул через воду, слегка намочив подошвы. На миг его раздразнило необдуманное желание скинуть обувь и пойти дальше босиком. Но прежние мысли развеялись так же быстро, как и появились, едва он приблизился к вековым гигантам.

О, иди сюда, потанцуй на лужайке, Пусть закружит тебя хоровод. Старые песни проснутся меж рощами — И новая история начнётся вот-вот.

Довольно улыбаясь, Химмель уверенно направился глубже в чащу, то и дело напевая лёгкий мотив. Пьянящее ощущение свободы, от которого захватывало дух, рождалось где-то в груди и раскрывалось крыльями за спиной. Разумеется, его отсутствие не останется незамеченным, и, вернувшись, он ответит за свой проступок. Впрочем всё это будет позже. А прямо здесь и сейчас это уже было неважно.