Cherish/Ценить

После ухода Джексона мы несколько минут идём медленно и молча. Я не знаю, о чём думает Хадсон, но я определённо пытаюсь привести свои мысли в порядок. Определённо пытаюсь понять, что мне нужно сказать ему - о троне, об изменениях в Суде, о которых он вообще не говорил со мной, о нас. Но прежде чем мне это удаётся, мы делаем ещё один поворот и оказываемся в коридоре, который кажется мне до боли знакомым. Это не имеет смысла, учитывая, что есть огромные пространства Суда Вампиров, которые я ещё не исследовала и, скорее всего, никогда не исследую, поскольку я абсолютно презираю это место, даже с учётом улучшений Хадсона. Тем не менее, чем дальше мы идём по коридору, тем больше я убеждаюсь, что уже бывала в этом конкретном месте. Что-то в странной конфигурации окон в левой части коридора кажется мне знакомым. Как и огромные деревянные двойные двери, которые я вижу в конце коридора прямо справа от нас. Несмотря на знакомые двери, я почти продолжаю идти прямо мимо них. Но есть что-то во внезапной нарочитой безучастности на лице Хадсона и застывшем взгляде в его глазах, что заставляет меня подойти к ним и взяться за дверные ручки. Он делает движение, словно собирается остановить меня, что само по себе странно, но в конце концов он просто пожимает плечами и отпускает меня. Как только я открываю двери, я точно знаю, где мы находимся. Я была здесь всего один раз, но сразу же узнала это место. Или, лучше сказать, узнаю остатки того, что здесь когда-то было. Прекрасно оформленный, идеально украшенный офис Сайруса. Сейчас никто не может обвинить его в том, что он идеально выглядит - разве что, может быть, идеально, чрезвычайно разрушен. Хотя внешние двери остались нетронутыми, внутри комнаты, похоже, взорвалась бомба. И в отличие от других комнат, мимо которых мы проходили и которые сейчас находятся на реконструкции, никто не попытался убрать беспорядок в старой комнате, чтобы освободить место для новой. Всё просто лежит там - перевернутые диваны, разбитые картины и скульптуры, разорванные книги, порванные занавески - под обломками разрушенных стен, потолка и светильников. Круглый стол, который когда-то доминировал в центре, разрушен, куски карты - которую Сайрус когда-то использовал для планирования нападений на паранормальные группировки - разбросаны по полу. Я замечаю кувалду, прислонённую к внутренней стороне того, что раньше было стеной, и понимаю, что кто-то долбил здесь всё подряд, пока это не стало выглядеть вот так. Потом они ушли и оставили это на неизвестно сколько времени. Судя по количеству осевшей на всё штукатурной пыли, это было сделано не сегодня. Или совсем недавно, если уж на то пошло. Я уверена в этом на сто процентов. Я также на сто процентов уверена, что Хадсон - тот, кто это сделал. И тот, кто оставил это здесь, вот так, гнить. Он приходил в Суд Вампиров по делам несколько раз с тех пор, как мы заключили Сайруса в тюрьму, и я никогда не думала об этом. Теперь я не могу отделаться от мысли, что, возможно, мне следовало бы. От одной мысли о том, что Хадсон в одиночку будет долбить эту комнату кувалдой, мне хочется плакать. Потому что в этой руине есть нечто большее, чем ярость. Больше, чем презрение, ненависть или жажда мести. Здесь также есть опустошение. И я понятия не имею, что с этим делать - не сейчас, когда Хадсон не говорит со мной ни о чём из этого. Ни об изменениях в Суде. Ни о давлении, заставляющем брать на себя больше ответственности и, возможно, даже трон. И уж точно не это бессмысленное разрушение. Когда человек, обладающий такой властью, как Хадсон, предпочитает использовать кувалду вместо простой мысли, ты понимаешь, что это личное. Ещё больше понимаешь, что многое ещё предстоит раскрыть. И прямо сейчас, когда наши друзья находятся в центре этого квеста по спасению Мекая, я просто хотела бы знать, с чего начать. - Нам пора идти, - говорит Хадсон рядом со мной. Его голос такой же жёсткий, как и его верхняя губа, его британский акцент настолько формален, что если бы он не смотрел прямо на меня - а мы были не единственными двумя людьми в этом коридоре - я бы подумала, что он говорит с незнакомцем. - Ты в порядке? - спрашиваю я, делая шаг вперёд, чтобы положить руку на его бицепс. Потому что, как бы я ни была обижена и смущена его молчанием по поводу всего этого, он всё ещё Хадсон. Всё ещё моя пара. И мысль о том, что ему больно, уничтожает меня. - Я в порядке, - отвечает он. Но что-то в его глазах, что-то в том, как он держит себя, как будто он может разбиться прямо здесь, в том, что осталось от офиса его отца, заставляет меня думать, что он далеко не в порядке. Даже до того, как он притягивает меня к себе и обхватывает руками так крепко, что я едва могу дышать. - Всё хорошо, - говорю я ему, поглаживая руками его волосы, шею, напряжённую спину. - Что бы это ни было, всё будет хорошо. Его щека прижимается к моей макушке, и я чувствую, как он кивает. Я также чувствую глубокий, дрожащий вдох, который он делает, и трясущийся способ, которым он его выпускает. А потом он отстраняется, на его губах появляется полуулыбка, которой, кажется, там не место. Но свет возвращается в его глаза, когда он смотрит на меня, и это помогает мне поверить, что пока с ним всё в порядке. И мне гораздо легче согласиться с этим, когда он говорит: - Прошло почти двадцать минут. Нам, наверное, пора идти к Мекаю. Я так много хочу сказать сейчас, так много хочу спросить у него. Но я знаю, что он прав - так же, как знаю, что сейчас не время и не место для моих вопросов. Хадсон не любит быть уязвимым в хорошие дни. Пытаться заставить его ослабить бдительность здесь, в центре Суда Вампиров, где он провёл большую часть своей жизни под пытками? Если воспользоваться фразой из его книги, это чертовски маловероятно. Поэтому вместо того, чтобы надавить, как мне очень хочется, я проникаю пальцами в его волосы и притягиваю его к себе для поцелуя... или трёх. Четвёртый поцелуй становится интересным, моё сердце бьётся слишком быстро, а кровь бурлит в жилах. Но сейчас не время и не место для нашей интенсивной химии. Хадсон был прав, когда сказал, что нам нужно вернуться к остальным. Я даю себе - даю нам - ещё несколько секунд. Ещё один поцелуй. Затем я неохотно отстраняюсь. - Ты прав. Мы должны. Когда он улыбается мне в этот раз, темнота и расстояние исчезли из его глаз - по крайней мере, сейчас. Вместо них - дикая, отчаянная, бесконечная любовь, которую я так привыкла там видеть. Та же дикая, отчаянная, бесконечная любовь, которая, я знаю, есть в моих глазах, когда я смотрю на него. Этого недостаточно - нам всё ещё нужно поговорить, и мне всё ещё нужны ответы на вопросы о том, что с ним происходит, - но сейчас, когда мы спешим по коридору в комнату Мекая, это кажется шагом в правильном направлении.