Mon amour

Весенний, нежный свет пробивался скозь окна маленького французкого домика. Падал на предметы в комнате и делал её необычайно светлой и радостной. В старом, потрёпанном кресле у окна сидел молодой мужчина, недавно бежавший из своей страны во Францию - прекрасную, по рассказам его бывших товарищей, страну. Но этой красоты он не видел, ведь какая красота в жалком пригороде? За красотой нужно ехать прямиком в Париж или хотя бы Версаль, но здесь можно было увидеть лишь маленькие бедные домики и недовольные лица людей. Хотя, в такую солнечную погоду здесь и впрямь становилось чуть веселее. Но вся эта атмосфера солнечного весеннего дня не могла сделать даже немного веселее мысли мужчины. Мысли Владимира Андреевича Дубровского. Он всё время, после того, как уехал из родной страны, укорял себя. За то, что не успел, за то, что из-за него его любимая, прекрасная Маша должна будет всю свою молодость провести с нелюбимым ею стариком. Эти мысли не оставляли его ни на секунду, медленно убивали изнутри. Справиться он с ними не то, чтобы не мог... скорее не хотел. Не хотел для себя счастливой, новой жизни. Он приехал сюда, чтобы начать жизнь с чистого листа, забыть своё прошлое в России, и, в конце концов, сбежать от правосудия. Сейчас же он думал, что было бы даже лучше, если бы его поймали тогда, в России. Он бы не мучался так сильно. Ведь он бы тоже страдал, как и Маша, а не сидел сейчас под лучами тёплого солнца. Он винил себя, а потому, желал для себя худшего. Он этого заслужил. Да, безусловно, заслужил. Единственым человеком способным хоть немного отвлечь его был Дефорж, с которым он впервые встретился ещё давно, в России. Владимир снимал квартиру недалеко от скромных хором француза. У него Дубровский был лишь один раз, как только приехал, больше не заходил, да и не хотел. Уж слишком печальной была его квартирка, такая же маленькая, как и у Владимира, но разница состояла в том, что Дубровский жил в ней один, а француз ютился в ней вдвоём с матерью. Хоть они с Владимиром и не были друзьями, лишь двумя незнакомцами, которых объединяла лишь случайность, Дефорж был для него единственным хоть немного знакомым человеком в этой чужой стране со своими традициями и законами. Дефорж заходил к нему достаточно часто, причём, без какого-либо приглашения. Владимир был не против. Он понимал, что если бы не визиты француза, то он бы, вопреки религии и её заповедям, свёл счёты с жизнью. В церкви, на проповеди, он однажды услышал от приходского батюшки, что самоубийство - есть не просто убийство, а богохульство, самый страшный, по его словам, грех. Что же, теперь Владимир был вовсе не против совершить это. "Хула на духа святого.." Спашивается: зачем ему этот дух святой, зачем ему, в конце концов, Бог, если он не может ничего сделать против ужасной несправедливости, царящей в его же собственном мире? Зачем нужны молитвы, которые Владимир в первое время читал, в слезах стоя у иконки Богородицы, если они всё равно не помогли? Порой он думал, что религия нужна лишь чтобы было легче управлять людьми, но с ужасом отгонял от себя эти мысли и со слезами исповедовался в "сомнениях бесовских". Сейчас же он не страшился этих размышлений. В этих мыслях Дубровский мог находиться сколько угодно, тонуть в них, как в омуте, просиживая в кресле своём до рассвета, если бы не француз. Когда в дверь робко стучали, Владимир открывал не сразу. Он сначала искал в себе силы встать, находил же их в основном воскрешая в своем воображении лицо его нового друга, его приветливую, чуть неловкую улыбку, честные серые глаза. Вспомнив это, он поднимался и шёл открывать. Старая, может даже старше самого Владимира, дверь открывалась с характерным скрипом и Дубровский видел всё те же глаза, ту же улыбку. Он не понимал, зачем Дефорж ходит к нему. К чему ему каждый раз обеспокоенно интересоваться о самочувствии его русского друга, зачем вообще вспоминать о нём? Разве он заслуживает этого? Но Дефорж приходил. Исправно, почти каждый день. Вёл отстранённые разговоры, рассказывал о себе, о своей жизни, работе, порой и о своей больной матери, но очень редко, ведь эта тема вызывала у француза грусть, даже отчаяние, и, так знакомое в последнее время Владимиру, чувство безысходности. В такие минуты Дубровский накрывал руку Дефоржа своей и смотрел ему в глаза. Он не мог поддержать ничем, кроме касания, тратя на него всю свою возможность сопереживать и вообще хоть что-то чувствовать. Он вглядывался а его серые тревожные глаза и взглядом передавал всё, что мог выразить. Поддержку, сопереживание, понимание. О Владимире Дефорж почти ничего не спрашивал. Должно быть, заметил, как Дубровский холодно и однотипно отвечает на вопросы о себе, сразу замыкаясь и уходя в свои мысли. Он не хотел говорить о себе. А что сказать? Сидит дома, смотрит в окно, переодически, редко, лишь когда голод совершенно нестерпим, через силу встаёт и готовит себе что-то, или же просто нарезает хлеб, и ест, запивая его водой. А что было до этого? Неважно. Это в прошлом. В один из таких визитов Дубровский всё-таки рассказал французу всё, что происходило до и после его приезда. Про смерть отца, про то, зачем ему понадобились те документы, про Машу. Он сам не понимал, зачем говорит это всё, но почему-то вдруг почувствовал внезапное доверие к Дефоржу. Захотелось рассказать ему всё, при чём не просто сухими фактами, а высплёскивая ему всю душу, излить всего себя без остатка, ведь иначе он бы просто сошёл с ума. Он даже рассказал о своём рассуждении про Бога, хоть и считал его неприемлимым и ненормальным для адекватного человека, он знал, что Дефорж его не осудит. А в глубине его глаз Владимир видел, что француз его не только не осуждает, но и поддердивает. Да странно, но Дубровскому на секунду показалось, что и Дефорж довольно часто допускал подобные мысли. Заканчивая своё повествование, он даже заплакал. Он не мог больше держать себя в руках. Попытался отвернуться, спрятать слезы, но нашёл это глупым. Всё видно слишком хорошо, тогда в чём смысл делать вид, будто это не так? Тогда француз встал. Инстинктивно вместе с ним встал и Владимир, не очень разбирающий его лицо за пеленой непрошенных слёз, потому дико боящийся, что Дефорж уйдёт, не постив такой жалкой слабости. Но француз не ушёл. Он подошёл ближе и прижал Дубровского к себе, гладя по спине. Владимир вздрогнул от прикосновения, а после вдался в него, утыкая нос в шею и хватаясь за плечи друга, как за спасательный круг. Дефорж не просил успокоиться, не просил перестать. Просто стоял. Владимиру на секунду показалось, что он плакал вместе с ним. Тогда, в тот день, они просидели вместе до ночи, уже не за столом, как обычно, а на кровати. Они разговаривали. Дубровский впервые за долгое время говорил. Много говорил, высказывая все свои идеи и мысли, пришедшие к нему за эти недели. Француз внимательно слушал его, порой кивал или брал его за плечо, вглядываясь ему в глаза, говоря лаконичные, но точные слова. Тот разговор помог Владимиру. Он даже стал порой выходить на улицу, они с Дефоржем теперь стали часто прогуливался и вести приятную беседу на свежем воздухе. Вот и сейчас в дверь постучали. Уже более напористо и уверенно, чем раньше. Дубровский обрадовался этому стуку. Он ждал его. Владимир подскочил с места и подбежал к двери, быстро открывая её и окидывая взглядом знакомую фигуру чуть ниже него, с кудрямыми тёмными распущенными волосами чуть выше плеч. - Здравствуйте, месье. Не отвлекаю? - спросил француз, заходя в квартиру и самостоятельно закрывая за собой дверь. - Нет, вовсе нет. Я рад, что вы пришли, - сказал Владимир, посмотрев ему в глаза и невольно дотронувшись до его плеча, провожая на кухню - их привычное место, - знаете, мне становится намного легче, когда я беседую с вами. - Я тоже рад видеть вас. Вам всё так же плохо? Если вас вновь посещали сегодня какие-то мысли, то, прошу вас, выскажите их мне. Вам станет легче, прямо как тогда, той ночью.. Дорогой мой, дело в том, что я переживаю за вас. Переживаю и боюсь, - Дефорж снова взглянул на Владимира своими бездонными глазами, в которых можно было прочесть всё, что тот чувствует. Беспокойство, страх и... нежность? Да, какое-то любящее, нежное, душевное участие всегда чувствовалось в его взгляде в такие минуты. Владимир вновь потерял контроль над своими словами и испытал жгучее желание открыться и рассказать всё, что мучило его в эти два дня. Ведь Дефорж не заходил к нему все эти два дня, а когда Владимир долго не видел своего француза, он снова начинал размышлять. А "размышлять" ему, по словам Дефоржа, было строго противопоказано. - Да, я... дело в том, что когда вы не заходите долго, я начинаю вновь и вновь прокручивать в голове минувшие события. Знаете... я порой боюсь. Боюсь, что вы забудьте про меня, что польше не придёте. Что тьма ночи наконец доберётся до меня через закрытые окна и задушит, что я вдруг настолько уйдув свои мысли, что они задавят меня... мне страшно быть одному. Особенно ночью. Она давит на меня, я боюсь... я без вас очень боюсь, - Дубровский не смотрел больше никуда, кроме глаз друга, вспомнив прошлую ночь, когда он думал, что до рассвета пошло не четыре часа, а вся его жизнь, все девять кругов ада. Он вцепился в его руку, и снова чувствовал, что его душат слёзы, не давая договорить. Мысли спутались в липкий чёрный клубок. - Владимир, дорогой мой... О Боже, я должен был зайти к вам вчера. Вы снова плачете... - прошептал он, поднося свободную руку к щеке Дубровского и вытирая холодную слезу, стремительно бегущую к обкусаным губам. Владимир вздрогнул, но не отстранился. Он вдруг почувствовал, как сердце его забилось, и как беспорядочный клубок мыслей распутался от тёплого прикосновения и сузился до точки здесь и сейчас. "Дорогой мой..." Эти слова понзили его сердце, как пуля, как стрела.. нет, даже точнее, так глубоко, как не проникнет ни одна пуля. Они вдруг заставили разрыдаться ещё сильнее, припадая к руке его француза, словно к святыне. Он схватился за его рукав, плача уже не от страха, а от переизбытка чувств, от страха прошедшей ночи и счастья, которое он испытывает прямо сейчас. Это было одно мгновение безоговорочного, чистого счастья. Будь это хоть два мгновения, сердце его посто не выдержало бы и лопнуло. - Дорогой мой... не вините себя, я умоляю, не вините себя. Вам, должно быть, хватает вашей матери, вы мне не сиделка, в конце то концов! Простите, простите, вы не виноваты. Мне повезло, что вы вообще заходите, хоть иногда, - Владимир поднял на него заплаканые глаза и сразу отвёл взгляд, постыдившись этой минутной слабости, вспомнив, что он, взрослый мужчина, сейчас рыдал, прижимаясь к руке своего друга, будто тот свят и исцелит его больную, окутаную черной вуалью душу. Хотя, может, так и было. - Владимир... Владимир, вы за это время стали мне очень близким человеком, - он отвёл взгляд и прикусил губу, на секунду задумавшись о чём-то, нахмурил брови, но потом будто опомнился и снова посмотрел на Дубровского, - Понимаете... мне тоже не всегда легко. Я прихожу к вам, и вы готовы выслушать меня. Я счастлив, что у меня есть человек, есть.. друг, который всегда готов меня выслушать. После того, как вы открылись мне в ту ночь... я понял, что с вами. Я понимаю вашу боль... я сам пережил многое, поверьте, - он тяжело вздохнул, и на секунду отвёл взгляд и зажмурился, прононяя собственные воспоминания, - и в то время, как ваша история ужасно печальна, но даже как-то по-героически красива, моя... нет, я не могу сказать. Это просто ужасно стыдно, только и всего. Я ужасный человек, Владимир. Правда, поверьте, что вы... - Вы самый лучший человек из всех, кого я знаю и знал когда либо, - быстро выпалил Дубровский, перебивая его на полуслове, - и ничто, ничто не заставит меня в этом усомниться. Я не хочу, чтобы вы рассказали. Пусть ваша тайна останется при вас. - Вы... вы так считаете? Я бы в любом случае не рассказал, ведь это низко и... - Неважно. Я в любом случае рад, что вы есть у меня. Я не требую от вас рассказывать то, что вы рассказывать не хотите. Пускай ваши тайны останутся с вами. И знаете... мне правда интересно слушать вас, о чём бы вы не рассказали. Это то, что заставляет меня жить. Буквально. - Правда..? - Правда. Владимир подошёл с нему и положил руку ему на плечо. Дефорж хотел сказать ещё что-то, потерянный, тупо уперевший глаза в стену, вспоминая что-то, что вспоминать не хотел, он наконец перевёл взгляд на Владимира. - Спасибо, - француз мог и не говорить этого. Дубровский всё видел в его глазах. - Вы не против, если мы перейдём на диван? Вы же никуда не торопитесь? - спросил Владимир, и сам осознал, что в голосе его послышался страх. Страх перед тем, что Дефорж уйдёт, оставит его на съедение ночи и тоске. - К моей матере сегодня хотела прийти подруга. Я могу остаться на ночь, чтобы вы не боялись, - Дефорж остановился и посмотрел на него своими серыми честными глазами. - Что вы, я же не... - невнятно, идя против своей же воли, пробормотал Дубровский, но закончить фразу ему не дали. - Я останусь на ночь. Я знаю, какого это. Это не затруднит меня, будьте уверены, - решительно сказал француз, наконец садясь на диван. Солнце садилось, освещая двух оживлённо беседовавших мужчин. Оно будто бы запуталось в непослушных кудрях Дефоржа, а Владимир слушал его рассказ, и невольно любовался. Он не знал, до скольки именно они говорили, но за окном уже давно померкли последние красные отблески заката. Они уже закончили диалог и просто сидели в тишине. Точнее нет, эта была не та страшная тишина, как прошлой ночью, ведь теперь Дубровский слышал дыхание своего друга и думал о том, что все это время обращался к нему лишь по фамилии, а по-хорошему надо бы спросить эго имя... На городок опустилась ночь. Но в этот раз ночь не могла достать Владимира. Ведь рядом с ним тихо лежал и, должно быть, уже спал, его близкий человек... да, его... друг, что только недавно был случайным прохожим. Владимир аккуратно встал с дивана, и, хоть и мог лечь на кровать, не стал. Он сел в кресло, ведь оттуда было видно Дефоржа, а когда он мог видеть его спокойное лицо с лёгкой, нежной улыбкой, ему больше не было страшно и тревожно. Он расплавлялся в ночной неге, а не в ужасе, как это было вчера. В тайне от себя же он бы хотел лечь прямо туда, на диван, чтобы смочь коснуться в любой момент, чтобы поближе видеть его спокойное лицо в тёплом свете уже догаравшей свечи. Но он и представить себе не мог такого. Точнее мог, но сразу же открещивался от таких мыслей и силися щанять голову чем-то другим. Но он бы хотел снова кослуться его, как бы проверить, что он, его спаситель и друг здесь, с ним, и не уйдёт от него никуда. Владимир, изголодавшийся по теплу рук, трепетал от каждого телесного контакта, и потому просто не мог позволить себе так бесцеремонно и нагло, без разрешения, лечь рядом с ним, возможно, даже разбудив его, или же вогнав в неприятное положение... в конце концов, он же не девица какая-то. Но хотелось. Хотелось почти нестерпимо. Хотя бы коснуться, чуть провести по щеке, очертив прикосновением скулу... Но он боялся этих мыслей, слишком сильно боялся. Он, решительный и смелый Владимир Дубровский, после стольких утрат стал не похож на себя прежнего. В нём появилась некая чувственность и нежность, тихая печаль... Сейчас же он всё же не смог сдержать себя и, встав с кресла, подошёл к нему и убрал с лица непослушные волосы. Он не хотел объяснять для себя этот жест. Он снова просто понял, что хочет сделать это. Он снова сел в кресло и попытался отогнать от себя все мысли. Владимир вновь посмотрел на француза. Тот лежал на боку, обняв подушку. Его кудри раскидались по дивану. Свеча догорела и Дубровскому теперь осталось лишь вспоминать детали, ведь теперь он мог видеть лишь невнятные очертания в лунном свете. Наконец он почувствовал, что очень хочет спать, после прошлой ночи. И, раз есть такая возможность, нельзя упускать её. Он провалился в глубокий спокойный сон.