Mon amour

Всё утро Дубровский находился в сладком полусне. В голове урывками всплывали события прошлого дня, все они вспоминались в мягкой солнечной дымке нежного тёплого утра. Владимир порой вяло раскрывал глаза, но сразу же закрывал их обратно и снова проваливался в светлую утреннюю дремету. Наконец окончательно проснувшись, Владимир первым делом посмотрел на диван. Не увидев там никого, он резко встал с кресла. От быстрого поднятия потемнело в глазах и закружилась голова, но Дубровский не обратил на это внимания и почти наощупь зашагал на кухню. Он надеялся, что Дефорж ждёт его там, может быть уже заварил чай. Он представлял, что его волосы, должно быть, по-домашнему растрёпаны после сна... Солнце было уже довольно высоко, потому Владимир предположил, что проспал довольно долго, а француз встал раньше и переместился на кухну. Дефоржа на кухне он не нашёл, зато почти сразу заметил записку на клочке жёлтой бумаги, оставленную на столе. В ней неразборчивым круглым почерком было написано: "С добрым утром. Решил не будить вас. Если что я у себя дома, извините, что так рано ушёл, были дела. Если вы свободны сегодня, мы могли бы погулять. Зайду к вам в 2 часа. Жак Дефорж" Владимир прочёл записку и улыбнулся. В последнее время он редко улыбался, а если и улыбался, то как-то потерянно и смущённо. А сейчас же он расплылся в нежной, умилённой улыбке и зачем-то прижал руку с письмом к сердцу. Жак... он совсем недавно, вчера вечером думал об имени Дефоржа и теперь он знает его. Короткое, звучное, но какое-то по-франзузски королевское и элегантное. Оно ассоциировалось у Владимира с чем-то простым, с какой-то нежностью и уютом и потому идеально подходило Дефоржу. Такое же лёгкое, нежное и красивое... В этих мыслях Дубровский простоял немного у стола, сжимая записку между большим и указательным пальцем, потом опомнился, зачем-то положил её в карман рубашки и поставил чайник, всё ещё размышляя. Его думы об прекрасном имени Жака плавно перетекли в воспоминания о вчерашней ночи. Он вдруг с трепетом и страхом вспомнил, как нежно убрал кудри с лица Дефоржа и как сильно ему хотелось прикоснуться к нему вновь. Почему? Почему такой чувственной и трепетной нежности он не испытывал к своим бывшим товарищам, когда ещё жил в России? Он же знал их намного больше, некоторых два или даже три года, они часто собирались вместе и играли в карты или предавались иным развлечениям молодых людей из высшей прослойки общества, но к ним Владимир не испытал таких нежности и восхищения, какие чувствовал к Жаку. Да, уважение, а к самым близким из них даже братскую любовь, но не это трепетное чувство в груди. Это можно было сравнить разве что с тем, что он чувствовал находясь рядом с Машей, но тоже отдалённо. Машу хотелось защитить и спасти, она была хрупкой и слабой, как и любая девица, с которой когда либо был Владимир. Он пытался казаться в её глазах сильным и смелым красавцем, бравым благородным разбойником... А вот в обществе Дефоржа он напротив мог показать свою слабость, хотел впустить его в свою душу, показывал неидеальную и даже слабую сторону себя. Но одно было родственно в общении Владимира с этими двумя людьми - чувство, не сравнимое ни с какими иными, нежность, привязанность, восхищение и доверие, а вместе с этим будто бы некое притяжение, помутнение рассудка, когда рядом с человеком ощущаешь, как подкашиваются ноги, сердце пропускает удар или наоборот бьется слишком быстро, а все размышления и заботы сужаются лишь до него. Когда хочешь прикоснуться, когда смотришь вечно и не можешь перестать восторгаться. Когда слушаешь рассказ его не просто для того, чтобы после продолжить говорить о себе и не показаться грубым, а потому, что правда интересно. Владимир знал, как это называется. Знал, что единственное верное название всему вышеперечисленному - любовь. Он любил Машу и он помнил это чувство очень отчётливо. Но тогда оно будто ещё только просыпалось в нём, он впервые знакомился с ним, неумело, неловко, не понимая, что нужно делать. А сейчас он это чувствует снова, но в десятки раз сильнее. Он сошёл с ума..? Да, нет сомнений, он определённо спятил. Какая любовь? Это мужчина, и этим все сказанно. Но про себя, в глубине души Владимир добавил, что это не просто мужчина, а определённо самый прекрасный мужчина, которого он когда либо знал. Он был даже чем-то похож на женщину. Он был очень эмоционален, всегда очень ярко выражал эмоции. У Жака была тонкая талия и длинные волосы, его вполне можно было бы представить в женском платье с корсетом и рюшами. Оно определённо смотрелось бы на нём даже лучше, чем на многих русских барынях... Чайник давно кипел, Дубровский выключил его почти наощупь, всецело прибывая в своих мыслях. Даже если Жак отдалённо похож на женщину, это не может оправдать его внезапной любви, ибо любил он его вовсе не как любил бы женщину. Он любил имено его, именно мужчину, именно Жака. Всё в его голове смешалось, он подумывал вовсе прекратить общение с Дефоржем, чтобы просто зарубить эти греховные чувства на корню, но внутри него при этом болезненно опускалось сердце, и он чувствовал удушье, какое человек обычно испытывает перед тем, как заплачет. Жак... Он столько сделал для него, и как можно вот так просто взять и бросить его? Да, это определённо нужно сделать, ведь другого выбора нет. Но он не может. Он не может убить в себе это забытое чувство, он слишком счастлив, что в его сердце вновь зашевелилось живое чувство, хоть он и пророчил себе более никогда его не испытать после расставания с Машей. Может быть, стоит убить не чувство, а себя? Это казалось ему более постым, чем продолжать жить, но уже без Дефоржа. Уже без этих темных кудрей и серых глаз, без нежных сильных рук, которые успокаивали его, когда он плакал. Без бархатного тихого голоса, без этих рассказов и болтовни француза... Как же он ненавидит себя. Человек пооявил к нему обыкновенную заботу, такую, которую бы проявил любой достойный человек, он должен быть благодарен Жаку, а не размышлять о нём в таком русле, не придаваться страшному греху взамен на заботу. Какая же он жалкая, убогая, отвратительная мразь. Нет, он не любит, это просто не может быть так. Но это так. Владимир слишком хорошо помнил это чувство. Что делать? Убить себя..? Он определённо не имеет права на существование. Но Жак... он будет плакать, он точно будет плакать, и, определённо, найдёт его первым. Он будет ожидать увидеть сидящего в кресле мужчину, которого совсем недавно обнимал, у которого этой ночью ночевал, будет превкушать прогулку и приятную беседу, а увидет лишь только отвратительное бездыханное тело. И он точно заплачет. И смертельно испугается, ведь вид самоубийцы всегда ужасен. Владимир представил это и сжал руки в кулали от бессильной жалкой боли. От слишком сильной любви. Он будет жить ради того, чтобы Жак не плакал. Чтобы он всегда был счаслив. Боль, перемешанная с любовью не проходила и его сердце щемило от этого чувства. От ясной картинки, как Дефорж плачет, как сжимает худыми тонкими пальцами кудри и оседает на пол, корчась от слёз и ужаса, боясь вновь взглянуть на то, что только что узрел, не веря своим глазам. Дубровский сполз по стене на пол и вжался в стену, разрыдавшись от бессилия и уткнувшись в колени. Нет, нет, этого не будет, он этого не допустит, ни за что. Да, пусть он грязная мразь, не достойная жизни, но он не позволит себе сделать больно Жаку. Его жалкая жизнь, её отсутсвие или наличие так неважны и бесполезны, что не стоят того, чтобы сделать его прекрасному Дефоржу хоть немного больно. Владимир сидел на полу и обзывал себя всеми известными ему ещё с дества словами. Ругательными словами, которые он ещё в детстве произносил с презрением, лишь в адрес самых ненавистных ему людей и лишь с целью оскорбить, лишь насмехаясь. Педераст, мужеложник, содомит, извращенец... мразь, мразь, мразь, какая же он мразь, как он мог? Он закрывал лицо руками, утыкался носом в колени. Вспоминал оскорбительные стишки Пушкина, над которыми раньше смеялся вместе с товарищами. Теперь он понял, что смеялся над собой же. Ненавидел себя же. Он м теперь ненавидет себя. Но изменит ли эта ненависть хоть что-то? Почему он страдает так долго и так мучительно, страдает уже намного больше года? Смерть отца, разбойничьи скитания, потеря Машеньки, а теперь это... Может самым разумным выбором будет просто отпустить ситуацию и молча любить, не предпринимая никаких действий, но и не пытаясь сбежать от самого себя? Что-то в нём внезапно переменилось, и он вдруг задумался: а так ли представлял себе то, невольным представителем чего являлся? Он думал, что это лишь извращённое удовольствие, основанное на плотском наслаждении и ни на секунду на чём-то более высоком. Теперь же он понимал, как был неправ. Теперь он чувствовал. Он любил. Да, это не только плотское желание. Это любовь. И это основано на любви, а не на разврате. Плотские утехт - лишь необходимое дополнение, какое-то жалкое и неважное по сравнению с всепоглащающим чувством, которое он испытывал. Это не телесное желание. Это нежность, забота, трепет. Это любовь. Это даже казалось ему красивым... Да, такая высокая любовь между двумя мужчинами в глубине души казалась ему прекрасной, хоть он и не мог признать этого. А если это грех, то он скорее отречётся от того, кто назвал это грехом, чем от того, что он чувствовал. Пускай он содомит, последний грешник, но он любит, а это главное. Теперь Владимир больше не плакал. Он поднялся и подошёл к зеркалу. Глаза его были красными и блестели от слез, а все черты его будто расплылись по лицу. Он вдруг вспомнил, что в два часа дня зайдёт Дефорж, так что нужно не подать вида, что он плакал. А ещё не подать вида, что что-то изменилось. Ведь если Жак всё же заметит его заплаканые глаза, то непременно спросит, что произошло. Владимир не сможет соврать ему, ведь врать, глядя в эти прекрасные серые глаза просто невозможно. Если он соврет ему, то будет чувствовать себя отвратительно. Ещё отвратительнее, чем сейчас. Он снова взглянул в зеркало и рассеянно улыбнулся своему отражению. Сейчас он выглядел как призрак. Заплаканые глаза, растрёпанные, уже порядком отросшие волосы. Всё какое-то смазанное, нечёткое, будто его портрет написал художник-экспрессионист. Он отошёл от зеркала, снова поставил греться чайник, уже давно успевший остыть. Умылся холодной водой, расчесал волосы и пригладил их сырыми руками. Надел чистую белую рубашку, которую не доставал с самого своего приезда во Францию, заправил её в брюки, с лязнаньем застегнул ремень всё ещё немного дрожащими руками. Он довольно сильно похудел за это время, ремень застёгивался теперь на две дырки дальше, чем раньше, во времена его беззаботной молодости в столице. Владимир налил кипятка в кружку и заварил чай. Разбавил его водой, ведь никогда не мог пить неразбавленный и не понимал, как это делают другие. Он всё ещё немного подрагивал от только что закончившейся истерики. Дубровский пил чай, стараясь ни о чём не думать. Он стал без интереса листать газету, которую Дефорж принёс ему ещё неделю назад. Его позабавило объявление, данное каким-то мужчиной: "Беден, некрасив, глуп. Ищу полную противоположенность." Владимир никогда раньше не задумывался об этом, но теперь только понял, какая глупость все эти объявления о знакомстве. Он не верил, что можно полюбить человека вот так, найдя его по объявлению. Никакой романтики, никакой удивительной истории первой встречи... Просто встретились по объявлению, объективно понравились друг другу, а потом съехались и начали вместе жить. Пошлость и глупость. Он допил чай и взглянул на часы. Два часа дня. Владимир оставил пустую кружку на столе, а сам снова пошёл к зеркалу и вновь глянул на себя. По нему уже было не понять, что он недавно плакал. Он снова расчесал волосы. Чуть отошёл от зеркала и глянул на себя в полный рост. Довольный своим видом, Дубровский сел на диван и стал ждать Жака. Наконец он услышал стук, а после звук открывающейся двери и лёгкие шаги француза. Он прошёл кухну и встал в проёме, ведущем в комнату. - Здравствуйте, Владимир. О, я раньше не видел у вас эту рубашку! Вам идёт, - Дефорж мило улыбнулся и чуть отвёл глаза в сторону. Он было хотел по французскому обычаю обнять и трижды поцеловать Дубровского, но что-то его остановило и он встал, потупив взгляд. Это показалось Дубровскому странным и он уж было задумался, не догадался ли о чём Жак. Однако Владимир отогнал от себя эти мысли, ведь всё же безумно обрадовался, что Жаку понравилось, как он выглядит, - Вы же видели записку? - спросил француз, улыбнувшись. - Да, видел, Жак. У вас очень красивое имя, - поднял на него глаза Дубровский. Дефорж всё ещё стоял где-то в метре от него. Он был прекрасен. Белая рубашка, на ней коричневый жилет, расстёгнутый из-за довольно тёплой погоды, круглые очки в железной оправе. Да, он безусловно был идеален. Точёные скулы, нос с небольшой горбинкой, растрёпанные кудрявые волосы, тонкие влажные губы. Божественно-красивое создание. Дубровский на секунду залюбовался, но быстро одумался и отвёл взгляд. - Вы находите? Мне очень приятно, - француз снова убыбнулся и чуть покраснел от смущения. Это зрелище было отдельным видом искусства. Самым прекрасным из всех существующих. - Да, определённо, - улыбнулся он, - Оно очень подходит вам. Ну так что, идём гулять? - Владимир встал и подошёл ближе к Жаку. Француз редко надевал очки, но они определённо ему шли. Дубровский невольно остановил взгляд на его губах. Владимиру скручивало живот, а мысли начинали путаться, стоило только взглянуть на них и представить, как он целует эти чувственные прекрасные уста. Представить, как бы Жак трепетно прижался к нему, кладя руку на его шею и притягивая ближе, без слов прося целовать ещё. Повисла пауза, которую догадался разбавить Дефорж. Владимиру показалось, что он тоже смотрел на него, возможно, они даже думали об одном и том же... Нет, глупые мечты. - Ну что ж, тогда пойдёмте, - проговорил француз тихим, чуть просевшим от молчания и смущения голосом, - мы с вами ещё ни разу не гуляли в здешней роще, там очень красиво, особенно в такое время года... Дубровский был рад, что Жак начал говорить. Вообще, они с ним часто молчали. Часто, беседуя, они вдруг замолкали. Это молчание не было неловким, как это обычно бывает, оно было лишь свидетельством того, что им есть не только о чём поговорить, но и о чём помолчать. Но конкретно это вязкое молчание, когда оба смотрели друг на друга, изучая взглядом и размышляя о чём-то своём, именно оно очень пугало. Владимир боялся, что Жак догадается о чём-то, о чём не должен. Так что сейчас он был счастлив, что Дефорж просто не обратил на это внимания, либо сделал вид, что не обратил, и теперь увлечённо рассказывал о роще. - В этой роще протекает небольшой ручей, я помню, что когда я был маленьким, весной мы с друзьями запускали по нему кораблики и думали, что этот ручей впадает в реку, а река в море, и наши кораблики доплывут прямо до моря, - рассказывал Дефорж. Владимир был очень умилён его рассказом, ведь раньше Жак ни разу не говорил о своём детстве. Дубровский находил этот рассказ чрезвычайно трогательным и забавным. - Выходит, вы живёте здесь с самого детства? - улыбнулся Владимир. - Да, но не совсем. Когда я был ещё совсем маленьким, мои родители жили в Париже. Мой отец был священником. Через год после моего рождения его направили служить в здешнюю церковь, и нам пришлось переехать сюда. Я совсем не помню Париж, я вообще был там только один раз, не считая детства, да и то проездом. Я не очень люблю этот город, он слишком шумный и многолюдный, много приезжих, я вряд ли смог бы жить там. Я не люблю города, которые столь велики, что никто не замечает ни тебя, ни красоты вокруг, вечно спеша куда-то, - рассказывал Жак. Они уже отошли довольно далеко от дома, Дубровский был поглащён рассказом и совсем не смотрел куда они идут, лишь слепо следуя за Дефоржем и вглядываясь в его лицо. - Я вообще ни разу не был в Париже. Говорят, там красиво, - Владимир вспомнил, как ещё в России его товарищи, однажды посетившие столицу Франции, рассказывали ему о ней. - Да, но только в самом центре, ведь по окраинам обыкновенные жилые дома, ничего примечательного, а вот в центре и впрямь можно увидеть что-то интересное. Единственное, за что я люблю Париж - это его театры. Я сам бы очень хотел посетить какой-нибудь из столичных театров. Мой давний товарищ говорил, что там непременно стоит побывать хоть раз в жизни. Я люблю театр. Всегда мечтал быть актёром, - улыбнулся Дефорж. - А что же тогда не стали? Из вас бы вышел прекрасный актёр, - Владимир представил, как бы прекрасен был Жак на сцене. Каждый раз разный, но всегда одинаково красивый. - Поступить без денег невозможно, дорогой мой. А если и возможно, то только людям с огромным талантом, а я в их число вряд ли вхожу. Бесплатных мест крайне мало, а платное обучение стоит слишком много. Да и я не могу оставить мать. Не тащить же мне её с собой в столицу, - с печалью в голосе сказал Дефорж, переведя взгляд на Дубровского. - Но уезжая в Россию на заработок вы же оставляете её, - вспомнил Владимир. - Это совсем другое, ведь там я получаю деньги и отправляю ей, а если я буду учиться, то мне и на себя то хватать не будет, не говоря уже о ней. Я единственный мужчина в семье, мне нужно работать и обеспечивать мать, я не могу всё бросить и уехать учиться. - Вы можете накопить побольше денег, чтобы хватило на всё время вашего обучения, - предложил Дубровский. Они уже были в той самой роще. Через редколесье вела протоптанная тропа. - Это очень сложно, почти невозможно. Но если бы это можно было как-то сделать, я был бы счастлив. - Можно. Я могу вам помочь с этим. - Что вы, это будет слишком щедрой жертвой с вашей стороны! - воскликнул удивлённый Дефорж, но в глащах его загорелись огоньки надежды. Конечно же, ему было неловко принимать такую помощь. Но Владимир отдал бы многое, чтобы увидеть его на сцене. - Если я предлагаю, значит я хочу помочь вам. Давайте чуть позже обсудим детали. Мы у ручья. Они и не заметили за оживлённой беседой, как тропинка вывела их к ручейку. Он был нешироким, но звонко бурлил, быстро неся свои воды, как Жак думал в детстве, в море. Рядом с ним лежало довольно большое бревно. Должно быть, его прикатили, чтобы использовать как импровизированную лавочку. Даже если нет, они с Дефоржем будут использовать его именно так. Они сели на бревно и долго молчали, греясь на солнце и вглядываясь в ручей или рощу на другой его стороне. Слева от них была песчаная тропинка. Дубровский заметил, что хоть он и не в России, но это ощущается только тогда, когда находишься в городе. Природа же не очень то и различается, если только чуть-чуть. Она всё так же прекрасна, а сейчас Владимир и вовсе почувствовал, будто он не во Франции, а на Родине, в России. Да и как можно чувствовать себя не как на родине, если прямо сейчас рядом сидит твой любимый человек? Он вдруг почувствовал на себе взгляд и краем глаза заметил, что Дефорж повернулся и смотрит на него. Владимир застыл, сейчас главное было не пересечься с ним взглядами и не спугнуть. Пускай смотрит. Дубровский привычным движением зачесал волосы назад и подпёр голову рукой. Он испытывал сильное желание тоже посмотреть на Жака, а может быть просто развернуться и поцеловать его. Да, пожалуй второго он хотел намного больше, почти нестерпимо. Но из последних сил он терпел и, зная его силу воли, мог протерпеть ещё очень долго. Если понадобится - всю жизнь. Нельзя рушить их дружбу этими нелепыми желаниями, этим, как говорили всегда божьи поповедники, страшным грехом. Хотя, честно признаться, Дубровский уже сам не верил в эти термины. Бог есть любовь, как твердили ему всю жизнь. Он знал, что он просто любит. Это обругивание себя было лишь ради приличия, просто потому что так надо. Владимир понял, что не может больше терпеть. Он просто посмотрит. Нет ничего такого, что он повернёт голову и посмотрит на человека, который сам смотрит на него уже минуты две. И он посмотрел. Жак чуть вздрогнул, будто опомнившись, но взгляда не отвёл. Теперь уже они смотрели не просто друг на друга. Они смотрели друг другу в глаза. Да, Дефорж был бы идеальным актёром. Его глаза выражали всё за него, все эмоции были всегда на лицо. Разве не это главное для актёра? Глаза, глаза, какие же прекрасные у него глаза. Во всём мире нет глаз честнее, чем у него. Он идеален. И даже то в нём, что неидеально, делает его ещё более красивым. Острый нос, тонкие, чувственные губы, румянец на щеках... Он есть чистое непорочное искусство. Они вглядывались в глаза друг друга уже больше пяти секунд и уж точно больше дозволенного общественными нормами. Владимир увидел, что Жак глубоко вдохнул и потянулся к нему, чуть приоткрывая рот, будто без слов прося о поцелуе. А что если это было лишь неосторожное движение, вовсе не намекающее ни на что большее? Нет, нет, это точно именно то, о чём он думает. Всё было как в тумане, единственное, что Дубровский понимал чётко - то, что француз хочет того же, чего и он. Он медленно потянулся к Жаку, внутри у него происходило что-то невообразимое. Он наконец с ужасом и счастьем коснулся желанных губ и нежно, трепетно поцеловал их, чувствуя на своей щеке руку Жака, что притягивала его ближе. Это был целомудренный, самый искренний и чистый поцелуй за всю его жизнь. От болезненной нежной любви в груди у Дубровского сердце сжалось и, кажется, пропустило удар. У Дефоржа были мягкие, чуть сухие, но нежные губы. Мужчина положил руки Владимиру на шею и поцеловал сам, так же нежно, будто признаваясь в любви без слов. И впрямь, слова были не нужны. Они чуть отстранились. Жак настороженно оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не увидит того, что происходит между мужчинами. Владимир сразу понял его опасения и, встав, протянул ему руку. Жак поднялся и последовал за Дубровским, крепко сжимая его руку. Они зашли в рощу и чуть прошли в глубь, чтобы их уж точно не заметил случайный прохожий. Вести в такой маленькой деревушке разлетаются быстро, и если увидет кто-то, то уже через час сплетня уже будет народным достоянием. Дефорж сел на землю и указал на место рядом с собой приглашающим жестом. Владимир сел рядом с ним. Он нежно взял Жака за подбородок и повернул на себя. - Жак... вы невероятно красивы, а уста ваши я желал бы целовать всю свою жизнь, - он провёл большим пальцем по губам француза и вновь, уже более вдумчиво и осознавая происходящее, поцеловал его. Дубровский не чувствовал ничего кроме его губ. Поцелуй становился крепче, но всё ещё не переставал казаться совершенно чистым и правильным. Владимир потянул мужчину к себе за плечи, прижимаясь всем телом, а Дефорж обхватил его лицо руками, впиваясь в его губы и заставляя Дубровского уже чуть ли не лечь на землю. Жак прижимался к нему так близко, как это только было возможно, казалось, бубто их сердца стали биться в унисон. Владимир одной рукой облокотился о землю, а другой потянулся к французу. Ему хотелось прикоснуться к шее Жака, хотелось почувствовать её нежные изгибы. Дефорж вздрогнул и еле слышно простонал в поцелуй, невольно прижимаясь ближе к руке Дубровского. От этого он чуть смутился и было хотел отстраниться, но Владимир лишь улыбнулся и вскоре притянул его обратно. От каждого прикосновения к шее француз чуть вздрагивал. Эта девичья чувственность казалась Дубровскому особенно милой. Они вжимались друг в друга, будто став единым организмом, слившись в порыве любви. - Жак... Ангел мой... - прошептал Дубровский, находясь в нескольких миллиметрах от губ любимого. Он пытался отдышаться и потому говорил сбивчиво, рваным шёпотом. Прямо около его губ так же рвано дышал Дефорж, - Мы отошли не так уж и далеко от дороги, нас могут увидеть. - Да, да, mon amour*, сейчас пойдём домой, - сбивчиво побормотал Жак, - последний раз, умоляю. Я так счастлив, так счастлив, Владимир! Дубровский не мог отказать ему и они напоследок коснулись губ друг друга, нежно и с любовью, которую нельзя было передать ничем, кроме поцелуя. Этого нежного, чувственного, трепетного поцелуя, в который они оба вложили всё, что чувствовали, всё, о чём так долго мечтали и единственное, чего желали на данный момент. Когда они отстранились, Дефорж в первую же очередь посмотрел, не видно ли никого на дороге, которая хоть и слабо, но всё же была видна из рощи. Убедившись, что рядом нет никого, кроме его любимого, он прошептал, глядя Владимиру в глаза и нежно гладя его по щеке: - Владимир, я люблю тебя больше жизни, я это понял уже давно. Но если вдруг ты сомневаешься, если ты нормальный, если твои чувства к Маше всё ещё сильны, то я могу уйти, ты только попроси. Если ты хочешь... - Да, я "нормальный". И я люблю тебя. Разве любить - это ненормально? Жак улыбнулся и сжал его руку. В его глазах Дубровский заметил слёзы. Одна из них всё же вырвалась из глаза и потекла по щеке. Владимир смахнул её большим пальцем. - Я люблю тебя, - пошептал Владимир, - больше жизни. Если ты вдруг уйдёшь, то я не переживу этого, - в глазах Владимира читался страх, что Дефорж и впрямь подумает, что лучше будет уйти, - Ты всегда будешь со мной? - Всегда. - И я. Они, быть может, просидели бы так ещё долго, но по листьям деревьев вдруг застучал внезапно пошедший дождь. Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Они были счастливы. - Пойдём домой, - предложил Дубровский. - Не откажусь. Жак встал, не выпуская руки Владимира, и они, держась за руки, вышли из рощи и направились к дому.