тупая блондинка

Он не помнил, как оказался здесь. Сара сидела на диване в гостиной. Не в спортивной форме, как в те дни, когда она его отталкивала, — в мягкой домашней футболке, с распущенными волосами, босиком. Смотрела на него, и в её взгляде не было ни холода, ни отстранённости. Только тепло. Только тихая, томительная радость. — Ты пришёл. — сказала она. Это был не вопрос. Это была констатация. Будто она знала — он придёт всегда. — Я всегда прихожу. — ответил он, и слова сорвались сами, без страха, без привычной горечи. Она не ответила. Просто подвинулась, освобождая место рядом. Он сел. Расстояние между ними было такое маленькое, что он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Она пахла так же, как в его воспоминаниях — сладко, родно, до головокружения. Сара подняла руку. Её пальцы коснулись его щеки — медленно, почти невесомо. Провели по скуле, по губам, задержались на подбородке. Он перестал дышать. — Ты дрожишь. — прошептала она. — Я всегда дрожу, когда я рядом с тобой. — ответил он, и это было правдой. Настоящей, не придуманной. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он помнил с детства, той, что так редко появлялась только для него. И потянулась вперёд. Теперь он видел каждую её ресницу, каждую веснушку на щеках, каждый миллиметр её губ — приоткрытых, влажных, таких близких. Время остановилось. Он слышал только стук своего сердца. Его рука поднялась сама. Пальцы коснулись её подбородка, приподняли, заставляя смотреть прямо в глаза. Она не сопротивлялась. Замерла. Ждала. Он наклонился. Медленно, давая ей тысячу шансов отстраниться. Она не отстранялась. Смотрела на него, и в этом взгляде было всё: страх, надежда, отчаяние, желание. Всё, что они копили годами. Их губы встретились. Не нежно, не осторожно — жадно, отчаянно, так, будто это был первый и последний раз в их жизни. Он впился в её губы, забыв обо всём на свете: о Мейсоне, о своей проклятой ноге, о всех этих месяцах пустоты. Был только вкус её губ — сладкий, с ноткой корицы, как тогда, на вечеринке, но без горечи расставания. Она ответила сразу — не раздумывая, не колеблясь. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, туда, где не было воздуха, только они двое. Он почувствовал, как она прикусила его нижнюю губу — легонько, дразняще — и это чуть не свело его с ума. — Сара, — выдохнул он в её губы, и имя прозвучало хрипло, сдавленно, как молитва. Она не ответила. Вместо этого её руки скользнули под его футболку, касаясь голой кожи, и он застонал — тихо, почти беззвучно, потому что сдерживаться больше не было сил. Каждое её прикосновение обжигало, оставляло след, который он хотел носить на себе вечно. Он опрокинул её на диван, навис сверху, не разрывая поцелуя. Теперь он чувствовал всё её тело — гибкое, горячее, трепещущее под ним. Её ноги обвили его талию, прижимая ещё теснее, ещё отчаяннее. Она хотела его так же сильно, как он хотел её. В этом больше не было сомнений. — Пабло, — прошептала она, отрываясь от его губ, и её голос был низким, хриплым, совсем не таким, каким она говорила с ним обычно. — Что? — спросил он, чувствуя, как её дыхание касается его губ. — Не останавливайся. Он не собирался. Он целовал её шею, ключицы, плечи, ловил каждый её вздох, каждый стон. А она выгибалась ему навстречу, водила ладонями по его спине, путала пальцы в его волосах. Им было тесно, жарко, душно — но они не хотели другого пространства. В какой-то момент, когда он уже потерял счёт времени и реальности, когда в ушах шумела кровь, а перед глазами плыло от желания, он вдруг замер. — Сара, — выдохнул он. — А как же Мейсон? Вопрос вырвался неожиданно — не из головы, из какой-то другой глубины. Той, где прятались страхи, неуверенность, боль прошлых месяцев. Она посмотрела на него. Её глаза были тёмными, расширенными, влажными. Губы припухли от поцелуев. Щёки горели алым. — К чёрту Мейсона, — ответила она. Просто. Без колебаний. И в её глазах не было ни тени сомнения. Он должен был обрадоваться. Должен был снова поцеловать её, увлечь за собой в этот водоворот, который только набирал силу. Но что-то кольнуло. Где-то глубоко, на самом дне сознания. Слишком легко. Слишком быстро. Слишком... правильно. А она уже тянулась к нему снова — губы приоткрыты, веки отяжелели. Её пальцы скользнули к подолу его футболки, потянули вверх, оголяя живот. Он чувствовал кожей её ладони — горячие, нетерпеливые. — Сними это, — прошептала она, и её голос был низким, хриплым, полным обещания. Она потянула ткань выше, оголяя его грудь, и наклонилась, касаясь губами ключицы, спускаясь ниже. Её язык оставлял влажные дорожки на его коже, и это было так чертовски хорошо, что у него темнело в глазах. Но где-то на периферии сознания маячил тот самый холодный, липкий страх. Не так. Что-то было не так. Она никогда не была такой. Сара колебалась, сомневалась, прятала глаза, строила стены. А эта — смелая, жадная, беззащитная в своей страсти — была похожа на сбывшееся желание. Слишком сбывшееся. — Сара, — позвал он, пытаясь остановить её ладонь, замершую у него на поясе штанов. — Не останавливайся, — выдохнула она ему в губы. — Пожалуйста. Я так долго ждала. Она поцеловала его снова — глубоко, влажно, её язык настойчиво искал его. А он вдруг заметил. Виноградная лоза за окном разрослась так, что не видно солнечного света, хотя Эрик с его помощью срубил ее позапрошлым летом. Не может быть. И запах — слишком насыщенный, приторный, будто она вылила на себя целый флакон. И тишина за окном — ни машин, ни голосов, ни лая собак. Только их дыхание. И её глаза. В них горел огонь, но не было той настоящей, живой неуверенности, которая делала Сару Сарой. Абсолютная отдача без единого сомнения. Она никогда не была такой. Даже в лучшие времена. — Сара, — сказал он снова, отстраняясь, удерживая её лицо в своих ладонях. — Ты бы так не сказала. Про Мейсона. — Почему? — её пальцы вцепились в его запястья. — Потому что ты не такая. Ты бы мучилась, сомневалась, плакала по ночам. Ты бы не бросила его ради меня просто так, одним словом. Она замерла. В её глазах мелькнула тень. Тень, которая напомнила ему, что это всего лишь отражение. Что настоящая Сара где-то там, за стеной, в своём доме, спит или смотрит в потолок. И никогда — никогда — не скажет «к чёрту Мейсона» с такой лёгкостью. — Ты не настоящая, — прошептал он и сам испугался своих слов. Она попыталась улыбнуться, потянулась к нему снова, но он мягко, но твёрдо оттолкнул её руки. — Не надо, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Не надо. Он встал с дивана. Гостиная вдруг стала бледнеть, терять цвета, будто кто-то выкручивал насыщенность. Сара сидела на диване, смотрела на него, и её лицо медленно расплывалось, превращаясь в размытое пятно. — Пабло, — донёсся её голос, будто издалека. — Вернись. Но он уже знал. Он уже понял. Это был не его мир. Это была ловушка из желаний, которую он сам себе построил. Он закрыл глаза и провалился в неё — в её тепло, в её руки, в её шепот, повторяющий его имя снова и снова. — Пабло. Пабло. Пабло. Голос приближался. Становился громче. Терял интонации. — Пабло! Вставай! У тебя реабилитация через час! — мамин голос ворвался в сон, жестокий и беспощадный. Он открыл глаза. Над ним был потолок его комнаты. Утренний свет пробивался сквозь шторы, рисуя на стенах бледные полосы. Одеяло сбилось к ногам, подушка наполовину сползла на пол. Сердце колотилось так, будто он пробежал марафон. Сон. Это был сон. Пабло сел на кровати, провёл рукой по лицу. Губы саднили — ему казалось, он всё ещё чувствует её вкус. Тело помнило каждое прикосновение, каждый вздох. Он мог поклясться, что запах кокоса и ванили всё ещё витал в воздухе. Но комната была пуста. И окно напротив — тёмное, плотно занавешенное. Она спала. Или её вообще не было дома. Или она была, но никогда не сказала бы ему «к чёрту Мейсона». — Чёрт, — прошептал он, падая обратно на подушку. — Чёрт, чёрт, чёрт. Закрыл глаза, пытаясь вернуть ощущения. Губы, прикусывающие его губы. Пальцы, скользящие под футболкой. Шёпот в темноте: «Только ты». Наяву такого никогда не было. И, наверное, никогда не будет. Он сжал зубы, чувствуя, как к горлу подступает комок. Потому что сон был слишком реальным. Потому что в какой-то момент он сам перестал сомневаться — и это было самое страшное. Он поверил в этот мир. Он поверил, что она его, что Мейсона не существует, что боль ушла. А она не ушла. Она была здесь, в этой комнате, в тиканье часов, в утреннем свете, в пустоте рядом. Пабло повернулся на бок, обнял подушку. Она пахла им самим — потом, сном и отчаянием. Не Сарой. Ни капли. Он зажмурился, надеясь, что если очень сильно захотеть, то сон вернётся. Что он снова окажется в её гостиной, на её диване, и она скажет ему эти слова. Но утро неумолимо вступало в свои права, и где-то внизу мама уже накрывала на стол. Он не знал, что было хуже — что это был сон или что он всё ещё верил, что это могла быть правда. Пабло спустил ноги с кровати, нащупал костыли. Боль в ноге вернулась — тупая, ноющая, реальная. В отличие от её поцелуев. После сна, который до сих пор пульсировал где-то под рёбрами, Пабло спустился вниз с трудом — не столько физическим, сколько внутренним. Каждая ступенька давалась с ощущением, что он оставляет за спиной что-то важное и невесомое. Костыли стучали по дереву, в пустом доме этот звук отдавался эхом, будто кто-то другой шёл следом. На кухне уже пахло кофе и тостами. Мама стояла у плиты, переворачивая омлет, — в домашнем халате, с вечно озабоченным лицом, которое стало её второй натурой за последние месяцы. — Ты встал, — сказала Белен, обернувшись, и её взгляд скользнул по его лицу, слишком быстро, чтобы он мог спрятать остатки ночного наваждения. — Выглядишь как зомби. Не спал? — Спал, — буркнул Пабло, усаживаясь за стол и отодвигая костыли к стене. — Даже слишком много. — И что тебе приснилось? Он замер с кружкой в руке. Вопрос был случайным, обычным, материнским — но он ударил, как электрический разряд. К горлу подступил комок, который он с трудом проглотил. — Не помню, — ответил он и сделал глоток кофе, обжигаясь. Белен не стала настаивать. Она поставила перед ним тарелку с омлетом, села напротив, подперла щёку рукой. — Я, к сожалению, сегодня не смогу тебя отвезти на реабилитацию. Мартин уже на работе, а Аврора в Мадриде. И тётя звонила — нужна помощь за городом, срочно. Я уезжаю через час. Пабло кивнул, не поднимая глаз. — Я сам доеду. На машине. — На костылях? — мать приподняла бровь. — Ты правда думаешь, что я тебя одного отпущу? В таком состоянии? — Мам, я не ребёнок. — А ведёшь себя как ребёнок. — отрезала она, но без злости, скорее с усталой заботой. — Из-за твоей упертости ты теперь на костылях, Пабло. Поэтому я попросила Эрика. Он согласился тебя подбросить. Пабло замер с вилкой на полпути ко рту. — Эрика? Эрнандеса? — А у нас есть другой Эрик? — Белен вздохнула. — Я спросила у Альбы. Всё равно ему по пути в ту сторону утром. Пабло положил вилку. Омлет вдруг перестал казаться аппетитным. — И ты даже не спросила меня? — А что спрашивать? — она накрыла его руку своей, тёплой, сбитой многолетней работой по дому. — Вы же раньше были друзьями. Вы выросли вместе. Неудобно, конечно, но Эрик спросил, я сказала — и он согласился, не моргнув глазом. — Мне не нужна его помощь, — Пабло почувствовал, как напрягаются плечи, как сжимаются зубы. — А мне нужна, — твёрдо сказала Белен. — Я не могу оставить тебя одного, когда ты едва ходишь. И не спорь, Пабло. Не в этот раз. Он промолчал. Потому что спорить с матерью, когда она использовала такой тон, было бесполезно. Потому что в глубине души он понимал: она права. И потому что где-то там, на фоне этого утра, всё ещё плыл образ Сары — из сна, из реальности, из запретного. Завтрак закончился в напряжённом молчании. Пабло кое-как запихнул в себя омлет, выпил ещё кофе, помыл за собой тарелку — на одной ноге, балансируя костылями. Белен суетилась рядом, собиралась, гладила его по плечу, говорила что-то о том, что Эрик уже позвонил, что они выезжают через пятнадцать минут. Когда в дверь позвонили, Пабло сидел в прихожей, натягивая кроссовку на здоровую ногу. Вторую, распухшую, он оставил в толстом носке — обуть было невозможно. Мать открыла дверь. В проёме стоял Эрик. Большой, широкоплечий, в старой куртке на молнии, с ключами от машины в руке. — Доброе утро, — кивнул Эрик. — Вы готовы? — Пабло сейчас, — сказала Белен, пятясь назад. — Я уже ухожу, опаздываю. Она чмокнула Пабло в макушку, схватила сумку и вылетела за дверь, оставив их вдвоём — в тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц и где-то вдалеке щебетом птиц. Эрик помолчал, оглядывая прихожую, фотографии на стенах, костыли, прислонённые к тумбочке. Потом перевёл взгляд на Пабло. — Помочь? — спросил он, кивая на костыли. — Я сам, — ответил Пабло, поднимаясь. Левая нога горела огнём, но он стиснул зубы и сделал вид, что всё в порядке. Эрик отошёл в сторону, пропуская его к двери. На улице было свежо — то самое утро, которое начинается с золотистого света, бьющего в глаза, и запаха мокрой листвы. Машина Эрика, синий видавший виды универсал, стояла у тротуара. — Слушай, — сказал Эрик, когда Пабло кое-как спустился с крыльца, — я вроде предупреждал Белен, что мне нужно заехать кое-куда по дороге. Не против? Мы ненадолго. — Конечно, — ответил Пабло, стараясь скрыть раздражение. — Дела, наверное. — Да, — Эрик открыл заднюю дверь, помог Пабло устроиться на сиденье, сложил костыли сбоку. — Нужно забрать Сару с тренировки. Пабло замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. — Что? — выдохнул он. — Она вчера осталась у подруги, а сегодня у неё утренняя тренировка. Я обещал забрать ее домой. — Эрик сел за руль, захлопнул дверь, повернул ключ зажигания. — Ты же не против? А то я могу сначала тебя отвезти, потом её, как удобно. Пабло молчал. Перед глазами стоял сон — её губы, её руки, её шёпот. А теперь реальность бросала ему вызов. Она будет здесь, в этой машине. Рядом. В двух метрах. — Нет, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не против. Конечно. Эрик внимательно посмотрел на него в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только кивнул и вырулил с места. Машина покатилась по утренним улицам, оставляя за спиной дома, платаны, и привычные очертания района. Эрик вёл спокойно, уверенно, одной рукой, иногда поглядывая в зеркала. Пабло сидел сзади, костыли лежали рядом, упираясь в дверцу. Тишина в салоне сначала была просто фоном — радио играло что-то негромкое, двигатель урчал размеренно. Но по мере того, как они удалялись от знакомых улиц, тишина становилась другой — тяжелее, плотнее, будто в машине сжималось пространство. Эрик бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, потом снова на дорогу. Помолчал. Потом вдруг сделал звук радио тише — почти выключил. — Слушай, Пабло, — начал он и замолчал на секунду, перебирая пальцами по рулю. — Я всё хотел спросить. Давно, если честно. И не знаю, имею ли право, но... мы же почти выросли вместе. Я тебя с детства знаю. Пабло напрягся. Он чувствовал, куда клонит Эрик, и внутри всё сжалось в тугой, колючий комок. — Что ты хочешь спросить? — осторожно ответил он. — А что всё-таки между вами двумя происходит? — Эрик наконец произнёс это прямо, без обиняков. Голос его был спокойным, даже усталым — будто он нёс этот вопрос в себе годами и сейчас просто поставил тяжёлую сумку на землю. Пабло замер. Сердце снова забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, вжимающихся в сиденье. — Между нами? — переспросил он, хотя прекрасно понял. — Ну не между тобой и мной, — Эрик усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Ты и Сара. Я столько лет на это смотрю со стороны. Всю жизнь вы грызлись, как собаки, но все равно были рядом. А потом — бац, — он щёлкнул пальцами, — и вы перестали разговаривать. Она уехала. Ты остался. И на этом все. Он замолчал, давая Пабло время. Тишина в машине стала оглушительной. — Я не лез, — продолжил Эрик. — Думал, сами разберётесь. Взрослые же люди. А теперь смотрю — она вернулась, ты на костылях, приходишь к нам домой, будто заставили, впервые за несколько месяцев, у меня просто в голове не укладывается. — Он покачал головой. — Не знаю, конечно, что между вами произошло, но вряд ли что-то хорошее, раз все настолько плохо. Пабло сжал челюсть. Смотреть в окно не хотелось — там проплывали чужие дома, чужие жизни, и только в этом салоне его собственная, наконец, требовала ответа. — Ты прав, — сказал он глухо. — Не лез бы. Это наше дело. Эрик вздохнул, сдаваясь. — Ладно, — сказал он, возвращая глаза на дорогу. — Как скажешь. Не лезу. Он снова сделал радио погромче, давая понять, что разговор окончен. В салоне заиграла какая-то старая испанская песня, которую Пабло слышал сотню раз в детстве у родителей. Слова были знакомыми, но сейчас они не имели смысла. Только пульсировали где-то на периферии сознания. Машина свернула на более широкую улицу, впереди показался светофор. Эрик остановился, барабаня пальцами по рулю. Тишина — даже радио вдруг показалось недостаточно громким, чтобы заполнить пустоту между ними. Пабло смотрел в окно на спешащих по своим делам людей, на витрины магазинов, на утреннее солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза. Внутри всё кипело. Слова Эрика застряли где-то под рёбрами, жгли, требовали выхода. Он не хотел говорить. Он вообще не хотел ни с кем говорить о Саре — это было слишком личное, слишком болезненное. Но где-то там, в Англии, был Мейсон. Человек, который сейчас был рядом с ней. Который держал её за руку, целовал, строил с ней будущее. А Пабло ничего о нём не знал. Только имя. И фотографии в интернете, которые он просматривал по ночам, сжимая телефон так, что трескался экран. — Эрик, — сказал он вдруг. Голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько часов. — М? — Эрик прибавил звук радио, не расслышав. Пабло протянул руку и сделал музыку тише. — Эрик, я передумал. Тот повернул голову, бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. На его лице было удивление, смешанное с осторожным любопытством. — О чём? — О разговоре, — Пабло сцепил пальцы, положил руки на колени. Костыли тихо звякнули, когда машина слегка подпрыгнула на неровности. — Ты хочешь знать, что между нами произошло. Я хочу знать кое-что другое. Эрик не торопился с ответом. Он вырулил на главную дорогу, нашёл свободный ряд, выровнял машину. Только потом спросил: — Что именно? — Всё, что ты знаешь о Мейсоне, — Пабло произнёс это имя, и оно обожгло язык, как кислота. — Ты наверняка что-то знаешь — она же твоя сестра, вы общаетесь. Эрик помолчал, глядя на дорогу. Потом медленно кивнул. — Знаю кое-что. — Расскажи. — С какой стати? — С такой, — Пабло выдержал паузу, собираясь с духом. — Я расскажу тебе, что случилось на самом деле. Между мной и Сарой. Всю правду. А ты расскажешь мне про него. Сделка. Эрик присвистнул тихо, негромко, будто сам себе. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — И ты не боишься, что я потом передам ей твои слова? — Ты можешь передавать что хочешь, — Пабло почувствовал, как внутри поднимается какая-то новая, опасная решимость. — Ей всё равно. Она давно всё знает. Просто делает вид, что нет. Эрик задумался. В салоне снова повисла тишина — только шуршание шин по асфальту и редкие гудки машин снаружи. Потом он выдохнул и кивнул. — Идёт, — сказал он. — Но сначала ты. У нас до её тренировки ещё минут пятнадцать. Давай, выкладывай. А я потом — про твоего английского друга. Пабло сжал пальцы так, что костяшки побелели. Это было больно. Всё это было больно. Но он сам выбрал этот путь. — Ладно, — сказал он глухо, глядя в окно на убегающий назад город. — Слушай. И начал рассказывать. О том, как они с Сарой росли вместе, как соревновались, как не замечали, что вся их жизнь — это бег по кругу друг за другом. О том поцелуе на вечеринке, который стал точкой невозврата. О том, как она уехала, а он даже не попытался её остановить. Об Аните, которая оказалась просто дырой, которую он пытался заткнуть. О том, как смотрел на её окно. И о том, как она теперь смотрит на него чужими глазами — и он не знает, как вернуть её доверие. Он говорил, а за окном плыла Барселона. Утренняя, шумная, живая. И где-то там, в этой жизни, была Сара. Которая, возможно, никогда не узнает, как он её любит. Или узнает — но не поверит. — Вот так, — закончил Пабло и замолчал, чувствуя, как опустел внутри, будто вылил всё до дна. Эрик не перебивал ни разу. Только слушал, сжимая руль, иногда бросая короткие взгляды в зеркало. Когда Пабло закончил, он долго молчал, переваривая. — Ну и история, — сказал наконец Эрик. — А я думал, у меня с девушками проблемы. Пабло не улыбнулся. Только ждал, чувствуя, как тикают секунды до того момента, когда они подъедут к спортивному комплексу, где ждала Сара. — Теперь твоя очередь, — напомнил он. — Рассказывай про Мейсона. Эрик молчал ещё несколько секунд, потом перестроился в правый ряд, пропуская фуру. Салон наполнился звуком поворотника — мерное тик-так, тик-так, будто отсчитывало время до ответа. — Ладно, — сказал он наконец, выключая сигнал. Он помолчал, собираясь с мыслями, и Пабло увидел, как его лицо изменилось — стало не таким настороженным, более живым, почти тёплым. — С Мейсоном мы познакомились месяца три назад, — начал Эрик. — Он приезжал в Барселону на пару дней, Сара тогда была на сборах, и она разрешила ему остаться в её квартире. Ну, мы с пацанами как раз собрались в бильярдной, я позвал его — думал, откажется, звезда всё-таки, английская премьер-лига. А он: «С удовольствием, только научу вас играть по-настоящему». Эрик усмехнулся, качая головой. — И ведь не врал. Левша оказался, представляешь? Кий держит так, будто всю жизнь только этим и занимался. Обыграл всех по кругу, даже не напрягаясь. А потом заказал нам пива, сел рядом и начал расспрашивать о Барселоне. Не о футболе — о нормальной жизни. Где поесть, куда сходить, какие пляжи лучше. Пабло сжал пальцы на коленях, но не перебивал. — Мы потом ещё раз встречались, — продолжал Эрик, перестраиваясь в левый ряд. — Я приехал к Саре на недельку в начале марта. У них была какая-то дурацкая традиция — каждое утро бегать на набережную. В любую погоду. Она жутко ругалась, когда шёл дождь, но он её всё равно вытаскивал. Смеялся, говорил: «Англичане не боятся дождя». Она отбивалась, но в итоге бежала следом. Я как-то подъехал, смотрю — он её на плечи подхватил, несёт через лужу, а она хохочет так, что на всю набережную слышно. Эрик замолчал, глядя на дорогу. В его голосе не было издевки или желания задеть Пабло — просто констатация фактов, от которой у того внутри всё переворачивалось. — Ещё он готовит, — продолжал Эрик, перекручивая радио на тихую волну, потому что песня закончилась. — Причём серьёзно. В Лондоне они с Сарой нас позвали на ужин, он сделал какой-то невероятный стейк с соусом. Я спросил рецепт, он отказался — сказал, семейный секрет. Сара тогда его локтем в бок, мол, какой семейный, ты сам его придумал. А он: «Вот видишь, уже семейный». Эрик рассмеялся — коротко, но тепло, будто вспоминал что-то действительно хорошее. Пабло смотрел на его профиль, на то, как оживилось лицо при рассказе, и чувствовал, как что-то тяжёлое опускается ему на плечи. — Ты с ним прямо близко сошёлся, — заметил Пабло, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Часто виделись? — Да так, — Эрик пожал плечами. — Пара раз в Барселоне. Пара раз в Лондоне, когда я приезжал к Саре. Он меня встретил, показал город, сводил в паб, настоящий английский, с деревянными стойками и стариками у камина. Мы там просидели часа три, спорили о футболе, о жизни... — он запнулся, словно поймал себя на том, что говорит слишком много и слишком тепло. — В общем, нормальный парень. Не сноб, без звёздной болезни. — А Сара? — Пабло не хотел спрашивать, но слова вырвались сами. — Он к ней как относится? Эрик глянул на него в зеркало, и в этом взгляде было что-то серьёзное, почти предупреждающее. — Хочешь, чтобы я сказал: «Плохо, она с ним несчастна»? — спросил он прямо. — Не дождёшься. Он её обожает. Как собака, честное слово. Даже моя мама это заметила, а она у нас консервативная, всех её парней недолюбливала. А Мейсона приняла сразу. Сказала: «В нём есть стержень». Пабло сглотнул. Слова Эрика сыпались как песок, медленно, но верно засыпая его надежду, которая ещё теплилась где-то глубоко внутри. — Он ради неё готов на всё, — закончил Эрик. Пабло закрыл глаза на секунду. Перед ним встала картина — не та, что он хотел видеть. Сара, уютно устроившаяся в чьих-то объятиях. Смеющаяся. Счастливая. — И как он вообще, — Пабло открыл глаза, посмотрел в окно на пробегающие мимо дома, — нашёл с тобой общий язык? Ты же... вы из разных миров. Эрик усмехнулся. — А вот это уже неважно. — Он перестроился в поворотную полосу. — Мы говорили о другом. Сделка есть сделка. Я выполнил свою часть. — Но ты его хорошо узнал, — не отставал Пабло. — Не просто так. — Может, и не просто, — Эрик посмотрел на него через зеркало. — А может, я просто умею находить общий язык с людьми. В отличие от некоторых. Пабло промолчал. Внутри всё кипело, и это был не гнев — это было что-то другое. Тупое, давящее чувство собственной никчёмности. Эрик знал Мейсона лучше, чем Пабло знал его самого последние месяцы. Пил с ним, играл в бильярд, говорил по душам. А он, Пабло, оставался за бортом. С костылями, с больной ногой, с тоской, которую невозможно вылечить таблетками. — Знаешь, — тихо сказал Пабло, — теперь я вообще не понимаю, зачем спросил. — А затем, чтобы понять, — ответил Эрик, выруливая на парковку спортивного комплекса. — Но правда иногда хуже неизвестности. Теперь ты знаешь, что он не монстр. И что она не с ним от отчаяния. Он заглушил двигатель. Тишина в салоне стала оглушительной. — Спасибо, — выдавил Пабло, хотя благодарным себя не чувствовал. — Не за что, — Эрик открыл дверь, вышел на свежий воздух. — Поехали, скоро она выйдет. И постарайся смотреть на неё не так, будто она уже умерла. Она жива, Пабло. Просто живёт своей жизнью. Пабло опустил голову, сжимая костыли. Он знал, что Эрик прав. Но знания иногда были хуже любого невежества. Эрик припарковал машину у обочины напротив входа на тренировочную базу, заглушил двигатель. Прошло несколько минут — и из стеклянных дверей вышла Сара. Влажная после тренировки, волосы собраны в тугой пучок, из которого выбились мокрые пряди; на плече — знакомая спортивная сумка. Она огляделась, увидела машину брата, но, видимо, не разглядела, кто ещё внутри, потому что её лицо оставалось спокойным. — Что, молчим? — Эрик покосился на Пабло в зеркало. — Нервничаешь? — Нет, — ответил тот слишком быстро. — Врёшь. Пабло не стал спорить. — Я сейчас, — бросил Эрик, выходя на улицу, чтобы помочь ей с сумкой. Пабло остался один в салоне. Сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Тот сон — такой живой, такой непозволительно реальный — снова встал перед глазами. Тепло её губ на его губах. Её пальцы, скользящие по его коже. Шёпот: «К чёрту Мейсона». Он даже кожей ощутил жар, разлившийся по лицу, и поспешил отвернуться к окну, словно это могло спрятать его от самого себя. Эрик открыл переднюю пассажирскую дверь, и Сара скользнула на сиденье, бросив сумку на колени. Пристегнулась, подняла голову и только тогда заметила в зеркале заднего вида Пабло. На секунду её лицо застыло — ни холодной маски, ни усмешки. Просто растерянность, которую она тут же спрятала, опустив взгляд и поправив выбившуюся прядь. — Привет, — сказала она ровно. — Привет, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал. Эрик завёл машину, вырулил с парковки. Сара смотрела в окно, и тишина в салоне стала почти физической. — Эрик, — вдруг сказала она. — Можешь подкинуть меня до W? — W? — переспросил Пабло, не удержавшись. — Зачем тебе в отель? Сара не обернулась, не ответила. Только повела плечом — мол, не твоё дело. Эрик бросил на неё короткий взгляд, но промолчал. Включил поворотник, перестраиваясь в левый ряд. — Ну, люди иногда останавливаются в отелях, — неопределённо заметил он, глядя на дорогу. — Говорят, там удобно. — Очень смешно, — буркнула Сара, но в её голосе не было раздражения. Скорее, какая-то усталая покорность. Они проехали несколько кварталов в молчании, и Пабло смотрел на затылок Сары, на выбившиеся светлые волоски на шее, на то, как она нервно теребит ремень сумки. Сон всё ещё пульсировал в висках, и ему казалось, что она должна чувствовать его взгляд — тяжёлый, отчаянный, неловкий. Но она молчала. — Сара, ты в воскресенье на семейный обед приедешь? — спросил Эрик, не глядя на сестру. — В воскресенье? — она вытащила телефон, пролистала что-то. — Должна, да. Только после тренировки, я к часу освобожусь. — Мама просила купить торта. Помнишь тот, с заварным кремом? Она сказала, ты знаешь, в какой пекарне. — В пекарне на Рамбле? — Сара чуть оживилась. — Да, закажу заранее, чтобы не было очереди. — И скажи, чтобы без орехов сделали, папа опять на свою диету сел. — Ах да, — Сара усмехнулась. — Его вечные диеты. В прошлый раз он через три дня сорвался на беконе. — Я в курсе, я же его и подстрекал, — Эрик хохотнул. — Устал от этой гречки. Пабло слушал их лёгкую болтовню и чувствовал себя лишним. Чужим. За стеклом проплывала Барселона — утренняя, ещё не до конца проснувшаяся после ночи. А внутри него всё сжималось от мысли, что Сара где-то там, впереди, и недосягаема. — Пабло, а ты что на выходных делаешь? — вдруг спросил Эрик, втягивая его в разговор. Он вздрогнул. — Я? — переспросил, собираясь с мыслями. — Да ничего. Реабилитация, потом дома. — Не пьёшь, не гуляешь? — уточнил Эрик с лёгкой усмешкой. — Не очень получается, — ответил Пабло, и в его голосе невольно проскользнула горечь. — Костыли не располагают к веселью. Сара бросила быстрый взгляд в зеркало, но тут же отвернулась. — Я слышал, ты скоро с ними распрощаешься? — спросил Эрик, сворачивая на улицу, где находился реабилитационный центр. — Врач говорит, ещё неделя, от силы две, — ответил Пабло. — Потом лёгкая нагрузка, потом постепенно с костылями можно будет правда прощаться. Эрик кивнул, сворачивая на парковку реабилитационного центра. — Молодец, — сказал он. — Движение вперёд — это всегда хорошо. Он остановил машину, заглушил двигатель и вышел, чтобы помочь Пабло выбраться. Подал костыли, поддерживая за локоть, пока тот вставал на ноги. Пабло опёрся на привычные ручки, чувствуя, как ноющая боль отдаётся в пояснице. — Спасибо, — сказал он. — Я сам дальше. — Да вижу, — Эрик отошёл на шаг, засунул руки в карманы куртки. — Слушай, Пабло. Я подумал... может, зайдёшь? В воскресенье. Посидим, вспомним старые времена. Пабло замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Сара будет там. Сара, которая сейчас сидела в этой же машине на пассажирском сиденье и, наверное, слышала каждое слово. Он не видел её лица — она отвернулась к окну, но он знал: она слушает. — Я... — начал он, чувствуя, как пересохло во рту. — Не ломайся, — перебил Эрик. — Твоя мама говорила, что ты всё равно дома сидишь по вечерам. А у нас компания хорошая, и нога твоя отдохнёт от костылей. — Он усмехнулся. — К тому же, мне скучно одному с папой спорить о футболе. Подстрахуешь? Пабло сжал ручки костылей. В голове пронеслось: Сара будет там. Сара. Он сможет увидеть её не мельком в машине, не через окно спальни, а вживую, за столом, в кругу семьи. Сможет смотреть на неё, слушать её голос, сидеть напротив — может быть, даже поймать её взгляд. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Приду. — Отлично, — Эрик хлопнул его по плечу, развернулся и пошёл обратно к машине. — В воскресенье, часа в два. Не опаздывай, а то мама обидится. — Хорошо, — ответил Пабло, глядя, как Эрик садится за руль. Машина тронулась, и Пабло несколько секунд смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Значит, в воскресенье. Семейный обед. Сара. Он развернулся и, прихрамывая, направился к стеклянным дверям центра. Внутри пахло антисептиком и хлоркой — привычный запах, от которого его уже не тошнило, но и радости не вызывал. В приёмной он отметился у администратора, прошёл в раздевалку, переоделся в тренировочные штаны и футболку. На кушетке, пока физиотерапевт готовил аппараты, Пабло закрыл глаза и снова увидел её лицо. Сон. Этот проклятый сон, где она шептала ему такие слова, о которых наяву и мечтать не приходилось. Где она была такой... доступной. Настоящей. Его. — Ты какой-то отрешённый сегодня, — заметил реабилитолог, мужчина лет сорока с усталыми глазами. — Не спал? — Нормально спал, — ответил Пабло, не открывая глаз. — Ну-ну. Начались упражнения. Растяжка, сгибание, давление. Привычная боль, привычное напряжение. Но где-то на периферии сознания пульсировала одна мысль: воскресенье. Семейный обед. Сара. Он придёт. Не ради еды, не ради старых времён, не ради Эрика. Ради неё. Ради того, чтобы увидеть, как она смеётся, как поправляет волосы, как смотрит на брата с лёгким раздражением. Ради того, чтобы хотя бы на несколько часов оказаться с ней в одной комнате. — Хорошо, — сказал реабилитолог, заканчивая процедуру. — На сегодня всё. Завтра в то же время. Пабло кивнул, сел на кушетке, свесил ноги. Боль утихла, сменившись приятной усталостью. Он поднялся, взял костыли и вышел в холл, чтобы дождаться Эрика. Через полчаса за ним заехали. Эрик снова помог сесть в машину, сложил костыли сбоку. — Как успехи? — спросил он, заводя двигатель. — Нормально, — ответил Пабло. — Сказали, прогресс есть. — Это хорошо. Они ехали молча. Пабло смотрел в окно на проплывающие дома, деревья, людей, и думал о воскресенье. О том, что скажет Саре. О том, что вообще можно сказать человеку, который смотрит на тебя чужими глазами. — Эрик, — позвал он. — М? — Во сколько мне подъехать? Я забыл. — В два, — ответил тот, поглядывая на дорогу. — Но если хочешь помочь маме с готовкой, приезжай раньше. Она будет рада. — Помочь? — Пабло усмехнулся. — Я на костылях. Чем я помогу? — Ну, картошку почистить сможешь? — Эрик пожал плечами. — Дело не в помощи, дело в компании. Пабло замолчал. В компании. С ней. — Ладно, — сказал он. — Приеду пораньше. В час. — Договорились, — кивнул Эрик. Машина свернула на знакомую улицу, и Пабло увидел дом — свой, родителей, и её. Окно Сары было открыто — шторы колыхались на ветру. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то замирает. — Вылазь, — сказал Эрик, останавливаясь у тротуара. — В воскресенье увидимся. — Увидимся, — ответил Пабло, беря костыли. Он вышел на улицу, и свежий ветер ударил в лицо. Где-то вдалеке слышался детский смех, крики чаек, гул города. Мир жил своей жизнью, а Пабло стоял посреди этого мира с костылями и одной-единственной мыслью. Воскресенье. Семейный обед. Она будет там. И он будет там. И, может быть, в этот раз он сможет посмотреть ей в глаза и не отвернуться. Или хотя бы просто быть рядом. Он побрёл к дому, опираясь на костыли, и каждый шаг отдавался болью. Но это была уже не просто боль — это было обещание. Что он дойдёт. Что он будет. Что он попытается. Пабло закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и несколько секунд просто стоял, глядя в одну точку. В прихожей пахло маминой выпечкой — она всегда оставляла что-нибудь на столе, когда уезжала. Сейчас, наверное, остывал яблочный пирог. Обычные, земные запахи, которые вдруг показались ему почти чужими — слишком спокойными для того, что творилось у него внутри. Он отлепился от двери, опираясь на костыли, и медленно двинулся в гостиную. Нога ныла — после реабилитации всегда было больно, но сейчас он почти не замечал этой боли. Перед глазами всё ещё стояло приглашение Эрика, его «может, зайдёшь?», и её молчание на заднем сиденье, когда она слушала, но не оборачивалась. Сара будет там. В воскресенье. За одним столом. В двух метрах от него. — И что ты сделаешь? — спросил он сам себя, опускаясь в кресло и отставляя костыли в сторону. Ответа не было. Он смотрел в окно, на её дом. Занавески колыхались — ветер разгулялся, — но самой Сары видно не было. Уехала в отель, потом, наверное, вернётся. Или нет? Он не знал. Он вообще ничего о ней не знал последние месяцы. Мысли потекли в другую сторону. Эрик. Тот разговор в машине. Как он спросил про Мейсона, рассказал столько подробностей, что у Пабло внутри всё перевернулось. И следом — это приглашение. Не просто «заходи», а «посидим, вспомним старые времена». Будто Эрик хотел что-то сделать. Будто специально сводил их вместе. — Или не специально, — прошептал Пабло, откидываясь на спинку. Он закрыл глаза. Снова увидел её — в зеркале заднего вида, напряжённую, застывшую. И понял, что одного воскресенья мало. Даже если он подойдёт к ней, скажет что-то важное — этого мало. Нужно что-то другое. Нужно... — Нужно перестать прятаться, — сказал он себе. И вдруг осознал, что первым человеком, с которым он должен поговорить, — не Сара. Не Эрик. Не мама. А Фермин. Тот, кто смотрел на него усталыми глазами в беседке и, наверное, давно всё понял. Тот, кто перестал звонить, потому что Пабло сам отгородился стеной. Тот, кто всё равно помогал, даже не просили. — Идиот, — выругал он себя. Он полез в карман за телефоном. Экран загорелся — ни одного нового сообщения. Фермин не писал. И правильно. После того раза, когда Пабло бросил трубку, не дослушав... Он сжал телефон в руке, чувствуя, как гладкий корпус нагревается от пальцев. Сообщение. Или звонок? Что будет правильнее? Он посмотрел на время. Половина двенадцатого. Фермин сейчас, наверное, на тренировке или уже дома. Завтра у него выходной — может, согласится встретиться. — Если вообще захочет со мной разговаривать, — пробормотал Пабло. Он открыл чат с Фермином. Последнее сообщение было отправлено три недели назад, от Фермина: «Ты как? Может, увидимся?». Пабло тогда промолчал. Просто прочитал и закрыл чат. — Какой же ты мудак, — сказал он сам себе. Пальцы замерли над экраном. Потом он решительно набрал: «Ферм, привет. Извини, что не отвечал. Можешь завтра встретиться? Нужно поговорить. Если не занят, конечно». Отправил. И сразу пожалел. — Дурак, дурак, дурак, — зашептал он, глядя в потолок. — Он тебя пошлёт. И правильно сделает. Телефон завибрировал почти сразу. Пабло чуть не выронил его, открывая ответ. «Я думал, ты забыл мой номер. Во сколько?» Он выдохнул. Не «пошёл ты», не «зачем ты мне сдался». Просто «во сколько». Как будто Фермин ждал. Все эти недели ждал, когда Пабло одумается. «В час. У тебя дома?» — написал он. «Давай лучше в том кафе у Ла-Масии. Помнишь? Там, где мы после каждой тренировки зависали». Пабло усмехнулся. Помнил ли он. Конечно, помнил. Они сидели там до закрытия, пили колу, спорили обо всём на свете, и Сара иногда подходила, стыдила их за громкие голоса. «Хорошо. В час. Спасибо, что согласился». «Не благодари раньше времени. Может, я тебя там убью за молчание». Пабло не знал, шутит Фермин или нет. Но внутри стало легче. Он положил телефон на стол, провёл рукой по лицу. Воскресенье — семейный обед у Эрнандесов. А завтра — встреча с Фермином. Два шага. Не к Саре напрямую, но к ней. К настоящему себе. К тому, кто не боится говорить, даже если в ответ — молчание. — Ты сможешь, — сказал он себе. — Ты должен. Он даже почти поверил. На следующий день Пабло проснулся с чувством, что у него внутри засел колючий комок. Он не мог его ни проглотить, ни выплюнуть. Вчерашняя решимость, подогретая разговором с Эриком и приглашением на воскресный обед, к утру дала трещину. Телефон лежал на тумбочке, и последнее сообщение Фермина — «Может, я тебя там убью за молчание» — по-прежнему висело перед глазами. Пабло понимал, что это была шутка, но где-то глубоко внутри он боялся, что в каждой шутке есть доля правды. Он заслужил обиду друга. И сейчас предстояло встретиться с ней лицом к лицу. Он кое-как поднялся, умылся, оделся. Нога болела — после вчерашней реабилитации сустав ныл, но Пабло старался не обращать внимания. Он натянул чистую футболку, джинсы, причесался — в зеркале отражался осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами. «Выглядит как зомби», — подумал он и криво усмехнулся. Выходить пришлось раньше, чтобы успеть доехать. Мама ещё не вернулась, отец был на работе — дом пустовал. Пабло спустился по лестнице, переставляя костыли, вышел на улицу и поймал такси. Назвал адрес кафе у Ла-Масии — того самого, где они когда-то зависали после тренировок, сдвигая столики и споря до хрипоты. Место, где всё было просто. Такси остановилось у знакомого фасада. Пабло расплатился, выбрался из машины — костыли привычно застучали по тротуару. Кафе называлось «El Gol», и за стеклом уже виднелись фигуры редких посетителей. Он вошёл, огляделся. Фермина пока не было. Пабло выбрал столик у окна, откуда видна улица, сел так, чтобы костыли не мешали. Заказал две колы — помнил, что Фермин не пьёт кофе в это время. И замер в ожидании. Сердце колотилось. Он прокручивал в голове возможные варианты разговора, но все они казались фальшивыми. Как объяснить, что ты отгородился от друга, даже когда он пытался помочь? Как сказать «прости», если слова кажутся такими ничтожными? Через несколько минут дверь открылась, и вошёл Фермин. Он был в кепке, надвинутой на глаза, в простой куртке и потёртых джинсах. Похудевший, с усталым, но внимательным взглядом. Он увидел Пабло, замер на секунду, потом медленно направился к столику. Каждое движение выдавало напряжение — плотно сжатые губы, руки в карманах, плечи слегка приподняты, будто он готовился к обороне. Фермин не улыбнулся. Просто сел напротив, снял кепку, положил её на край стола. Посмотрел на Пабло прямо, без привычного тепла. — Привет, — сказал Фермин. Голос был ровным, почти без интонации. — Привет, — ответил Пабло, чувствуя, как пересохло во рту. — Я заказал колу. Помню, ты не пьёшь кофе в первой половине дня. — Спасибо, — сухо ответил Фермин. — Я тоже кое-что помню. Например, как ты не брал трубку три недели. Как я писал тебе, а ты читал и молчал. Как я приходил к твоему дому, а ты не открывал. Пабло опустил глаза. Слова Фермина били наотмашь, без прикрас. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я был... — Ты был мудаком, — перебил Фермин. — Полным мудаком. Я не знаю, что у тебя в голове творилось, но мы друзья. Или я ошибался? — Не ошибался, — Пабло поднял взгляд. — Я просто... я отключился. Ото всех. Не только от тебя, от всех. — Сару ты тоже отключил? — Фермин прищурился. — Или она сама отключилась? Я слышал, вы встретились. Эрик мне рассказал. Пабло вздохнул, провёл рукой по лицу. — Встретились. Но это не то, что ты думаешь. Я просто... я просто случайно оказался рядом. — А ты хотел чего-то большего? — прямо спросил Фермин. Повисла тишина. В кафе заиграла негромкая музыка, за соседним столиком кто-то заказал кофе. Пабло смотрел на банку колы, на пузырьки, поднимающиеся к горлышку. Ему казалось, что он тонет в этих пузырьках. — Я не знаю, — наконец сказал он. — Наверное, да. Но не сейчас. Не так. Фермин покачал головой, откинулся на спинку стула. — Знаешь, Пабло, я тебя не узнаю. Ты всегда был упрямым, всегда лез вперёд, не боялся ошибок. А теперь... ты как будто боишься жить. — Боюсь, — согласился Пабло. — Очень боюсь. Сделать шаг и провалиться. Сказать что-то не то. Снова потерять. — А ты уже потерял? — Фермин подался вперёд. — Или ты просто придумал себе тюрьму и заперся? Пабло не ответил. Потому что не знал. Внутри было пусто и шумно одновременно. — Прости, — выдохнул он. — За то, что молчал. За то, что не взял трубку. За то, что бросил тот звонок в Лондоне. Ты пытался помочь, а я как дурак... Прости, Ферм. Правда. Фермин молчал. Потом взял банку колы, открыл, сделал глоток. В его глазах что-то дрогнуло — обида не исчезла, но стала чуть менее колючей. — Знаешь, Пабло, — сказал он тихо, почти устало, — я всё это время думал, что мы с тобой — друзья. Настоящие. Не те, кто просто тусуется вместе, а те, кто подставит плечо, когда тяжело. Я ведь ждал. Думал, ты придёшь. Или позвонишь. А ты... ты исчез. — Я не хотел... — Я знаю, — перебил Фермин, но мягко, без злости. — Ты не хотел никого обидеть. Просто тебе было плохо. Но знаешь, что обидно? Что ты выбрал страдать в одиночку. А мы — я, Але, Педри — мы всё это время были рядом. Ты просто нас не позвал. Он отставил банку, побарабанил пальцами по столу. — Я смотрел на Аду и Педри — они нашли друг друга, светятся от счастья. Сара уехала, строит новую жизнь. А ты? Ты закопал себя в этом доме, с этими костылями, с этой своей болью. И я чувствовал себя... ну, не знаю. Ненужным, что ли. Как будто я для тебя ничего не значу. — Ты значишь, — глухо сказал Пабло. — Ты всегда значил. Просто я... дурак, я знаю. Я думал, что справлюсь сам. Что не имею права втягивать других в свои проблемы. А получилось, что сделал только хуже. — Ты всегда был таким, — с лёгкой грустью ответил Фермин. — Упрямым. Думал, что ты один против всего мира. А мир — он, знаешь, не враг. И мы — не враги. Он сделал ещё глоток колы, помолчал. — Я злился. Да, злился. Но больше я просто скучал по тебе. По-настоящему. По тому, как мы раньше могли спорить до хрипоты, а потом смеяться и забывать обо всём. Пабло почувствовал, как к горлу подступает комок. — Я скучал по этому, — сказал он хрипло. — Тогда почему не позвал? — спросил Фермин, и в его голосе не было упрёка — только тихая, щемящая тоска. — Боялся, — честно ответил Пабло. — Боялся, что ты придёшь, увидишь, в каком я дерьме, и... отвернёшься. Фермин покачал головой, но не осуждающе — скорее с недоумением. — Глупый ты. Мы столько лет прошли вместе. И ты думал, я отвернусь? — Я ничего не думал, — признался Пабло. — Я просто перестал думать вообще. Лежал и смотрел в потолок. Фермин поставил банку, подался вперёд. — Слушай. Я не буду говорить, что всё забыто. Не буду. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. И если тебе нужно будет — позови. Ладно? Пабло кивнул, чувствуя, как отпускает напряжение. — Ладно. Фермин откинулся на спинку, выдохнул. — Ну, чёрт с тобой. Прощаю. Потому что устал обижаться. И потому что ты всё-таки мой друг, хоть и с приветом. — Спасибо, — выдохнул Пабло. — Не за что. — Фермин помолчал, потом спросил: — Ну, что дальше? Пабло поднял глаза. Внутри всё ещё болело, но рядом с болью появилось что-то новое — маленький, хрупкий, но живой огонёк надежды. — Дальше... — он запнулся, потом сказал: — Давай.... снова будем лучшими друзьями. Если ты не против. Фермин усмехнулся — не горько, а почти по-старому, по-дружески. — Не против. Давай, попробуем ещё раз. Только без этих твоих исчезновений. Договорились? — Договорились, — ответил Пабло и впервые за долгое время почувствовал, что обещание не пустое. Несколько секунд они сидели молча. Фермин крутил в руках пустую банку, Пабло смотрел в окно, где медленно зажигались уличные фонари. В кафе стало тихо — музыка закончилась, и слышно было только, как звякают чашки на соседних столиках. — Ну, — Фермин отставил банку, положил локти на стол и посмотрел на Пабло открыто, без привычной задиристости. — Ты как вообще? Рассказывай. Мать как? Отец? Пабло удивился такой смене тона, но обрадовался. Обыденные вопросы, которые не резали по живому. — Мама... она держится. Работает много, меня опекает. Я, наверное, её извёл, пока в себя приходил. Отец... ну, он как обычно: мало говорит, но если надо — приедет в любую секунду. — А Аврора? Давно не видел её. — Приезжала на прошлой неделе, помогла с бумажками для реабилитации. Говорит, что у неё в Мадриде всё нормально, но я вижу — устаёт. Она всегда много работает, даже когда не надо. Фермин кивнул, перебирая пальцами край стола. — А нога как? Не врёшь врачу? Или всё же надеешься до конца сезона выйти на поле? Пабло усмехнулся — грустно, без привычного сарказма. — Нога... медленно идёт. Врач злится, говорит, что я перегружаю. А я не перегружаю, я просто делаю всё, что могу. Костыли уже почти не нужны, но хромаю сильно. Он сказал: ещё месяц-другой — и можно будет начинать лёгкие тренировки. Если, конечно, не буду дураком. — А ты будешь? — приподнял бровь Фермин. — Наверное, — честно ответил Пабло. — Но постараюсь не очень. Они оба улыбнулись. Фермин помолчал, потом спросил осторожно, чуть тише: — А Анита? Вы... все? Пабло сжал пальцы на коленях. Вопрос был ожидаемым, но внутри всё равно дёрнулось — не боль, а скорее неловкость за тупую ложь, в которой он жил. — Не знаю, — сказал он. — Я ушёл к родителям. Сказал ей, что больше не могу. Она... она хорошая. Правда. Просто не та. И я не тот. Точнее, я никогда не был тем, кто ей нужен. Просто боялся остаться один. — А теперь не боишься? — спросил Фермин. — Боюсь, — Пабло поднял глаза. — Но понял, что хуже одиночество — это врать себе каждый день. Фермин кивнул, не комментируя. Он смотрел на Пабло долгим взглядом — тем самым, который тот помнил с детства. Внимательным, изучающим, без осуждения. — Ты изменился, — наконец сказал Фермин. — В каком смысле? — В хорошем. Раньше ты бы просто отмахнулся. Сказал бы, что всё отлично, и перевёл тему. А сейчас... сейчас ты отвечаешь. Честно. Это... нормально. Пабло не знал, что ответить. Он почувствовал, как внутри разливается тепло — не жар, нет, а какое-то оттепель. Будто маленькая льдинка в груди наконец-то начала таять. Они снова замолчали. Фермин взял с пустого столика меню, полистал, положил обратно. Пабло заметил, как он бросил на него быстрый взгляд — исподлобья, с какой-то... загадкой. Не первый раз за вечер. — Ты хочешь спросить про Сару, — вдруг сказал Пабло прямо. — Я вижу. Спрашивай. Фермин поднял бровь, усмехнулся. Покачал головой. — Знаешь, — сказал он, — на самом деле... не хочу. Пабло опешил. Он ждал вопросов о ней — о Мейсоне, об их встречах, о том, что он чувствует. Отказ Фермина был неожиданным. — Почему? — спросил Пабло, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. Ему казалось, что Фермин — единственный, кто всё понимает и, возможно, даже встанет на его сторону. Фермин не ответил сразу. Он отодвинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и долго смотрел куда-то в сторону — на потухший экран телевизора, на пустую стойку бара, куда угодно, только не на Пабло. Потом тяжело вздохнул и начал говорить, подбирая слова неторопливо, будто взвешивая каждое. — Потому что мне это не интересно, Пабло, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни сарказма. Только усталость. Глубокая, вымораживающая. — И я устал чувствовать себя виноватым перед вами обоими, потому что не знаю, чью сторону принять. — Так прими мою, — вырвалось у Пабло, и он сам испугался этой просьбы, прозвучавшей почти как детское «будь на моей стороне». Фермин посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В его глазах было что-то новое — не та прежняя бесконечная верность, а что-то более взрослое, более усталое и, может быть, более справедливое. — А я не могу, — сказал он тихо. — Потому что, если я буду честен до конца, я не могу сказать, что Мейсон — плохой парень, от которого нужно Сару спасать. Пабло почувствовал, как внутри всё обрывается. Он ждал этого. Знал, что Фермин встречался с Мейсоном, знал, что они даже пили вместе. Но слышать это прямо сейчас, после всего, было как удар под дых. — Ты что, его защищаешь? — голос Пабло дрогнул. — Не защищаю, — покачал головой Фермин. — Я просто констатирую факт. Он сделал для неё то, чего не смог бы сделать я. И ты — тоже. Ты же знаешь, как я встретил его в первый раз? — Знаю, — глухо сказал Пабло. — Ты ударил его. — Да. И он мог ответить. Но не ответил. А я стоял в подъезде с разбитым лицом и чувствовал себя последним идиотом. Фермин замолчал, перевёл дыхание. Пальцы его барабанили по столу нервно, отрывисто. — Я не говорю, что он ангел, Пабло. Я не знаю его так хорошо. Но я видел, какой он с ней. И, знаешь, в эти моменты я переставал её ревновать. Переставал видеть в нём врага. Потому что, может, враг — это я. — Ты не враг, — прошептал Пабло. — А кто тогда? — Фермин подался вперёд, и его взгляд стал почти жёстким. — Ты? Может, ты враг самому себе? Потому что ты единственный, кто оттолкнул её. Не Мейсон, не я. Ты. А он просто оказался рядом в нужный момент. И если ты хочешь, чтобы я сейчас сказал: «Он козёл, отбери у него Сару», — не дождёшься. Потому что я не хочу больше врать тебе. И себе. Пабло опустил голову. Слова Фермина впивались в него, как осколки, но в этой боли было страшное, ледяное облегчение. Правда. Хоть какая-то правда, а не то, что он хотел слышать. — Я просто хочу, чтобы это всё закончилось, — Фермин откинулся на спинку, проведя рукой по лицу. — Чтобы вы оба перестали мучить друг друга. Если ты сможешь с ней поговорить — поговори. Если нет — отпусти. Но не заставляй меня выбирать, потому что я не выберу. Я просто буду рядом. С тобой. И с ней. Как умею. Пабло молчал долго. В кафе было тихо — только музыка где-то далеко, только шум улицы за окном. Он чувствовал, как в груди оседает этот разговор, как слова друга прорастают в него горькими, но нужными корнями. — Ты прав, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, чужим. — Я не имею права просить тебя выбирать. И ненавидеть его, если он... если он на самом деле... Он не договорил. Фермин положил ему руку на плечо — тяжелую, тёплую, как в старые времена. — Никого не надо ненавидеть. Мейсон не враг. И ты не враг. Просто все сложно. Это нормально. Они ещё немного помолчали. Фермин первым нарушил тишину — хлопнул ладонью по столу, забирая ключи от машины. — Ладно, философствовать мы и на пенсии успеем. Поехали, подвезу тебя до дома. Поздно уже, костыли твои, небось, устали тебя таскать. Пабло не стал отказываться. Они вышли из кафе, и вечерний воздух ударил в лицо — прохладный, с примесью морской соли и уличной пыли. Фермин распахнул перед ним дверцу старой «Тойоты», на заднем сиденье которой валялись чьи-то бутсы и пустая бутылка воды. Пабло кое-как устроился, сложив костыли у ног. Фермин сел за руль, завёл двигатель, и машина мягко покатила по вечерней Барселоне. Некоторое время ехали молча. Фермин иногда поглядывал на Пабло, но тот смотрел в окно на проплывающие огни, на витрины магазинов, на редких прохожих, кутающихся в куртки. Город жил своей обычной жизнью — кто-то спешил домой, кто-то только выходил на вечернюю прогулку. А Пабло чувствовал себя чужим в этом потоке, будто время для него остановилось где-то несколько месяцев назад. — Слушай, — нарушил тишину Фермин, выруливая на знакомую улицу. — А что за семейный обед у Эрнандесов в воскресенье? Эрик сказал, ты приглашён. — Да, — кивнул Пабло. — Позвал посидеть, вспомнить старые времена. Фермин хмыкнул, покрутил головой. — Странно, — протянул он. — Не похоже на Эрика. Он никогда к вам не лез. А тут — сам приглашает. Тебя. На семейный ужин. Будто он что-то задумал. — Что, например? — спросил Пабло, хотя сам уже догадывался. — Может, хочет вас помирить, — Фермин пожал плечами. — Или просто устал смотреть, как вы оба мучаетесь. Эрик — он вообще не такой простой, как кажется. Молчит, молчит, а потом бац — и делает что-то неожиданное. Машина свернула в их район. Узнаваемые с детства очертания домов, знакомый платан у поворота, фонарь, который всегда мигал, но никто не чинил. Пабло смотрел на эти приметы, и внутри что-то сжималось — от воспоминаний, от предвкушения, от страха. — Может, он просто решил, что так будет правильно, — сказал Пабло тихо. — Может, — согласился Фермин, паркуясь у обочины напротив дома Пабло. — Но я тебе скажу: будь готов к сюрпризам. Эрик — тот ещё стратег. Они вышли из машины. Фермин помог Пабло выбраться, тот опёрся на костыли, привычно прихрамывая. Нога ныла после долгого сидения, но он старался не показывать виду. — Спасибо, что подвёз, — сказал Пабло. — Не за что, — Фермин уже собирался сесть обратно в машину, когда заметил, что Пабло смотрит куда-то в сторону. — Ты чего? Пабло кивнул в сторону дома Эрнандесов. На террасе, застеклённой и уютно освещённой изнутри, сидела Сара. Она была в домашней толстовке, волосы распущены, в руках — книга. Она читала, иногда поднимая глаза к небу, иногда проводя рукой по волосам. Рядом на столике дымилась кружка с чаем. Фермин присвистнул. — Ничего себе, — сказал он. — Прямо как на грешной земле. Сидит, читает. Мирная семейная идиллия. Он недолго думая, развернулся и направился к калитке дома Эрнандесов. — Ферм, ты куда? — окликнул Пабло. — Поздороваюсь! — крикнул тот через плечо. — Мы не виделись вечность! Пабло остался стоять у машины, сжимая ручки костылей. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел, как Фермин, широко улыбаясь, подходит к террасе. Сара поднимает голову, замечает его, и на её лице появляется удивление, смешанное с радостью. Она встаёт, подходит к стеклянной двери, открывает. Они обнимаются — легко, по-дружески, но так тепло, что Пабло чувствует эту теплоту даже отсюда. Фермин что-то говорит, она смеётся, кивает. Потом её взгляд скользит мимо плеча Фермина и останавливается на Пабло. На секунду она замирает. В её глазах мелькает что-то — не то удивление, не то стыд, не то желание закрыться. Но потом она пересиливает себя. Она разжимает объятия, поправляет воротник, говорит что-то Фермину. Тот оборачивается, смотрит на Пабло, кивает, и Пабло видит, как Сара делает шаг к двери и произносит слова, которые он не слышит, но угадывает по движению губ. Фермин поворачивается, машет ему рукой — мол, иди сюда. Пабло медленно, прихрамывая, идёт к калитке. Каждый шаг даётся с трудом, но не из-за ноги. Он проходит в садик, поднимается на крыльцо. Сара стоит на пороге, скрестив руки на груди, но в её позе нет привычной защиты. Она выглядит уставшей, но спокойной. — Привет, — говорит она. Голос ровный, без вызова. — Привет, — отвечает он. — Мы с Фермином давно не виделись, — она кивает в сторону друга. — Я предложила ему зайти на чай. А ты... — она делает паузу, смотрит на его костыли, потом снова в глаза. — Ты тоже заходи. Если хочешь. Пабло чувствует, как внутри всё переворачивается. Он смотрит на неё, на её усталые глаза, на то, как она кусает губу, ожидая ответа, и понимает: это маленькая победа. Не над ней — над собой. Она пересилила страх. Теперь его очередь. — Хорошо, — говорит он. — Спасибо. Сара отступает вглубь дома, пропуская их. Фермин заходит первым, напевая что-то себе под нос. Пабло, опираясь на костыли, переступает порог. И чувствует запах дома Эрнандесов — кофе, выпечки, и её духов. Тот самый запах, который преследовал его во сне. В гостиной было тепло. Сара провела их на кухню, за большой стол, где они когда-то вместе делали уроки и спорили о футболе. Сейчас на столе стояла ваза с яблоками, лежала раскрытая книга и чашка с остывшим чаем. — Садитесь, — сказала она. — Я сейчас вскипячу чайник. Фермин плюхнулся на стул, не скрывая удовольствия. Пабло сел осторожно, положив костыли рядом. Сара возилась у плиты, спиной к ним, и в её движениях была напряжённость. — Сара, у тебя тут уютно, — сказал Фермин, оглядываясь. — Не то что у нас, казарма по сравнению с этой берлогой. Она не ответила, только плечи её чуть расслабились. Пабло смотрел на её спину, на то, как она поправляет волосы, как ставит чашки на поднос. И чувствовал, что вот оно — мгновение, которое он ждал и боялся. Они в одной комнате. Не через окно, не в машине, а здесь, на кухне, где начиналась их история. И, может быть, здесь она продолжится. Или закончится. Но он был готов. — Сара, — позвал он тихо. Она замерла, но не обернулась. — Спасибо. Что пригласила. Она повернулась, и в её глазах блеснуло что-то — благодарность? надежда? страх? Не разобрать. — Не за что, — ответила она. — Просто... чай. Крепкий, с бергамотом. Ты же такой любил. Он кивнул, комкая в пальцах край скатерти. — Да. Люблю. Фермин, чувствуя напряжение, отодвинул стул, потянулся за книгой на столе. — О, — сказал он, — Наоми Алдерман? Я слышал, мощная вещь. Закончила уже? Сара с удивлением посмотрела на него — такой обыденный вопрос, отвлекающий от неловкости. — Да, на днях. Будешь брать? — Обязательно. Чайник закипел. Сара залила кипяток в заварочный чайник, достала чашки, поставила на стол. Села напротив Пабло. Теперь между ними была только скатерть в бело-синюю клетку, которая помнила их детские локти и разлитое молоко. Фермин, глядя на них, усмехнулся, пододвинул чашку к себе. — Ну, — сказал он, — за то, чтобы всё наладилось. Хотя бы сегодня. Пабло поднял взгляд на Сару. Она смотрела на него, и в её глазах больше не было стены. Была только усталость и, кажется, маленькая, хрупкая надежда. Такая же, как у него. — За то, чтобы наладилось, — эхом повторил он. Чай был горячим, горьковатым, с ноткой бергамота. И в этой горечи чувствовалась сладость — смутная, неверная, но сладость. Как предвкушение. Как обещание.