Вечность за плечами

Очнувшись на вокзале, Гарри сразу кинулся к черной двери. Вокруг потемнело, не было видно ни поездов, ни Дамблдора, пол начал чернеть и разлетаться жирным пеплом. Сердце разрывалось от боли и отчаяния, мысли о Томе причиняли невыносимые страдания. Гарри вцепился в дверную ручку и подергал, но дверь не поддалась. Он разбежался, с рычанием ударил её плечом, затем попытался выбить ногами, и наконец смог отодвинуть тяжелую створку на расстояние, достаточное для того, чтобы пролезть внутрь. С трудом протиснувшись, он вывалился… В своей собственной спальне. Он, всё такой же черноволосый, крепко спал на своей кровати, которую они с Гермионой выбирали около трех дней. На столе лежали его очки и палочка, на стене висело зеркало, из которого, кажется, тысячу лет назад он услышал голос Тома Риддла из другого мира. Ковер был другим, пижама тоже, но это были незначительные мелочи. — Шезметет, что это? — позвал он богиню, осознав, что та хихикает где-то на краю сознания уже довольно давно. Шрам был на месте, разве что более сдвинут к центру лба, на щеке красовалась свежая царапина. — Это ты, Гарри, — промурлыкали над ухом. По ногам ударил хвост, подталкивая к телу на кровати, куда тянулась тонкая золотая нить. — Ровно в тот момент, откуда ты ушел. — Но как? — сумел вымолвить Поттер. — Всё это было… Иллюзией? — Не всё, — засмеялась богиня. — Ты был в прошлом, Гарри. Но его нельзя изменить. Те, кто умер, всё равно умрут, основные события случатся так или иначе. Ты бросил Тома, и он решил отомстить. Он сделал всё, чтобы причинить тебе такую же боль, какую ты причинил ему. Он назвался лордом Волдемортом, разорвал душу, стал бесчувственным монстром. И всё произошло ровно так же, как и в первый раз. «Тот, кто заберет моё, пожалеет об этом. Наказание будет во сто крат хуже», — вспомнил Гарри его спокойный голос. Гарри забрал самую ценную его собственность — свою жизнь. И Том отомстил. Он не умел отпускать. — А как же то, что я видел раньше? В самый первый раз я видел, что мой отец был жив, и Сириус, и Петтигрю! Что это было? — не в силах поверить, спросил он. — Я мастер иллюзий, Гарри. Ты должен был верить, что что-то меняешь, чтобы задержаться в прошлом подольше. Я обманула тебя. Умрут те же самые люди, и твой Том — тоже. С небольшими различиями, чуть раньше или позднее, при других обстоятельствах, но всё же. И вот мы здесь, и дверь закрывается навсегда, Гарри. Ты должен сделать выбор: вернуться в свой мир, к своим друзьям и семье, к крестнику. Или остаться в прошлом, с Томом. Этого он и боялся: оказаться перед выбором. — Но если я вернусь, это будет предопределено, и всё равно случится война? И я никак не смогу этому помешать? И мои родители всё равно умрут, и Сириус, и Ремус, и Дамблдор, и… сам Том? И если мы будем крестражами друг друга, то и я умру вместе с ним? — Именно, — хихикнула Шезметет. — Но зато ты будешь рядом с любимым долгие годы… Гарри закричал. Он кричал и кричал, и если бы у него было тело, он бы разнес всю комнату. — Сука! Зачем ты это сделала?! — бесновался он, выплескивая свою боль. — Почему ты прицепилась к нам?! Что мы тебе сделали?! Том, его Том. Как он страдал, что решился на это? — Чтобы помочь, конечно, — богиня перестала хихикать, в её тихом голосе появилась грусть. — Ты должен был разобраться в себе, понять, чего хочешь ты сам, под всей этой наносной шелухой. Как и Том. — Но почему мы?! Почему именно я и Том? — Потому что вы последние носители наследия моей крови, — прошелестела богиня. — Остальные мертвы. Поэтому вы — моя самая последняя частица в мироздании. Наблюдать за вашими приключениями из века в век — практически единственная моя радость. Я видела ваше первое рождение как Гарри Певерелла и Томаса Слизерина, видела все ваши воплощения. Что ещё мне делать, покуда я заперта в этой статуэтке? Только заботиться о тех, кто несет мое наследие. — Наследия твоей крови? — Гарри отшатнулся и обязательно бы упал, если бы был материальным. — Так мы с Томом твои потомки? Кто ты на самом деле? — Я понимаю твоё любопытство, дитя, — совсем по-человечески вздохнула богиня. — Я из первородного народа, Гарри. Когда-то меня звали Саккра. Я жила в те времена, когда мой потомок, чью статую ты видел, ещё не изобрел Дары смерти, когда волшебников ещё не существовало, а по небу летали настоящие драконы. Но века шли, появились сначала люди, а потом и вы, волшебники. И меня заточили навеки в эту темницу мои же соплеменники, потому что я хотела делиться магией с людьми, а они нет. — Да кто ты такая? — взвыл Гарри. — Что за первородный народ? Это Король изобрел дары? Как они работают? И как ты делилась магией? У меня столько вопросов! — Не на все вопросы нужны ответы, дитя, ради твоего же блага. Ни в одном из миров ответы не помогли тебе. Память о тех временах давно стерта. Была ужасная война, и были пролиты реки крови. Континенты разделились, моря превратились в лужи, а с неба падал лишь пепел. Именно тогда вселенная разбилась, породив миллионы параллельных миров. Чтобы этого не повторилось, я буду молчать. Волшебники должны быть едины, война не должна повториться. Гарри вспомнил статую Короля с необычной внешностью, вспомнил трупы в комнате под поместьем, оплетенные жирными корнями, вспомнил записку миссис Селвин. — Ты поэтому поместила меня в тело Гордиана? — догадался он. — Чтобы я нашел и остановил Короля? Чего он хотел? — Того же, чего и всегда: уничтожить всех волшебников, стравить их между собой, чтобы они сами уничтожали друг друга. Я сделала то, что могла. Ты всегда его не любил, я знала, что ты догадаешься и остановишь его. Мир за миром я разыскиваю его многие сотни лет и с вашей помощью отрезаю от источника силы, которую дает кровь жертвоприношений. Теперь и в этом мире он заперт навсегда, но семена, которые он посеял, дали обильные всходы. Однако ты можешь всё исправить, Гарри. Подумай. — Как? Я ничего не понимаю, объясни! — взвыл Гарри. — Я дала тебе достаточно подсказок, дитя. Я сделала для тебя всё, что смогла, теперь выбор только за тобой. Куда ты пойдешь: сюда или к Тому? Подумай. Все загадки прошлого сразу перестали его волновать. Воспоминание об их последнем поцелуе, когда Том стоял перед ним на коленях и смеялся, облизывая губы, а затем протянул ему коробку с кольцом, вспыхнуло яркой вспышкой. Но за ним последовали другие: о Гермионе и Роне, о маленьком Тедди, о Джинни, о семейных ужинах с Уизли. О больной одержимости Тома, и об их связи. Гарри не мог предать своих друзей ради Тома Риддла. Не мог! — Получается, Том всё же разорвал душу и уничтожил свой шанс на перерождение? — спросил он. — И мы больше никогда не встретимся? — Что за глупости, — хихикнула богиня. — Вы, смертные, не можете разорвать душу. Только древнейшие демоны, призванные из самых страшных миров, способны её уничтожить, больше никто. — Но как же крестражи? — воскликнул ошеломленный Гарри. — Разве это не осколки души, заключенные в предмет? Разве не они удерживают душу на земле? — Вот именно, милый мой мальчик. Как, по-твоему, отсеченный осколок может удерживать остальную душу? — хихикнула богиня. — Вы такие глупые, совсем ничего не знаете о настоящей магии… — Я не понимаю. Получается, что на самом деле душа вовсе не разделяется? — Гарри начал соображать, о чем она говорит. Он и правда никогда не думал, а почему отсеченный кусок удерживает другую часть? — Там, в междумирье, законы мира живых не действуют. Человеческая душа неделима, бессмертна. Она существует одновременно везде, во всех параллельных мирах, которых тысячи. Крестражи — это просто иллюзия разделения. Вы очень, очень живучие существа. Ваше племя пытались уничтожить самые могущественные воины, но вы всё равно выживаете раз за разом. Такая мелочь, как крестраж, не способна нарушить задуманный цикл перерождения. Том узнал об этом, и поэтому прибег к разделению. Он справлялся с горем так, как умел. — Мерлин. Значит, я и Том… мы всё равно встретимся? В новом мире? — Встретитесь. И я уже знаю, чем всё кончится. Натворите вы дел, — засмеялась Шезметет. — Вы не сможете разорвать эту связь. Эта новость почему-то не расстроила Гарри. Он вдруг понял, что уже… Привык думать, что у них с Томом впереди вечность. Что они будут сталкиваться снова и снова. Где-то они будут счастливы, где-то несчастны. Так или иначе, они будут друг у друга. Но они будут уже другими, с другими воспоминаниями. А прямо сейчас там, в прошлом, его Том страдает, лишившись единственного человека, к которому сумел привязаться. И если Гарри вернется, он будет страдать рядом с ним. Будет медленно наблюдать, как Том погружается во тьму. Всё предрешено, и мироздание уже сделало так, что война повторится. Умрут тысячи чистокровок, полукровок и маглорожденных. В его тайном зале уже висят знамена с Красным фениксом, и он уже собирается превратить Гарри в крестраж. Однажды он просто запрет его в замке Селвинов, как Нагайну. Его любовь — это проклятие. — Но как мы оказались связаны? — спросил он. — Ты знаешь? Ты сказала, что видела наше первое воплощение! И что это значит — первое? Есть ли миры, где нашей связи не существует? Я не понимаю! — Слишком много вопросов, дитя. Я уже дала тебе все ответы, какие могла. Гарри с трудом мог осмыслить, что она говорит. В голове царил хаос, он разрывался между прошлым и будущим, между загадками их происхождения и желанием плюнуть на всё и вернуться к Тому. Но Гарри просто не может остаться с ним. Он должен быть со своими друзьями, с крестником. Прямо сейчас перед ним тот самый мир, из которого он исчез, где они живы и знают его — Гарри Поттера, Мальчика Который Выжил. Там его дом. Остаться нельзя. — Время вышло. Решайся, Гарри, — прошептала богиня. — Сделай правильный выбор. И Гарри шагнул.

***

Ему снился странный сон. Он снова был на лесной поляне, в окружении Пожирателей смерти. Он снова слышал, как смеется Беллатрикс, как кричит Хагрид. Но не понимал, что происходит. Пожиратели смерти с повязками на рукавах, на которых расправлял крылья красный феникс, сбивали с толку, как и необычный, слишком жуткий волшебник со змеиными глазами, смотрящий на него так, будто вокруг не существовало никого другого. — Том? — позвал Гарри, узнавая этот внимательный взгляд, эту горделивую осанку и манеру держать палочку. Красные глаза с вытянутым зрачком расширились, словно от удивления. — Я сплю? — снова спросил Гарри, разглядывая свои руки, слишком непривычные, смуглые, мозолистые, с грязными ногтями. Всё было как в тумане, мысли разбегались во все стороны, он не мог сосредоточиться на чем-то одном. — Гарри? — прошелестел вдруг волшебник, шагнув к нему. Гогот остальных резко оборвался. — Ты вспомнил? — Том… — Гарри попытался протянуть к нему руку, но она словно была набита ватой и не хотела подчиняться. — Я не понимаю, что со мной. Где мы? Что с твоими волосами? Ты же только что был со мной… Мы смотрели на долину, лил дождь… Я так хотел принять твое кольцо, ты и представить не можешь. Мир куда-то уплывал, зрение пропадало, сколько бы он ни цеплялся за картинку высокого, бледного, лысого монстра, в котором отчетливо угадывался его Том. Мысли путались, наслаивались друг на друга. — Гарри, — услышал он сдавленный шепот. — Ты вернулся… — Том, что ты наделал? — сквозь туман начала проступать страшная реальность, и сердце Гарри сжалось от боли. Последним, что он увидел, были змеиные глаза, полные отчаянного гнева.

***

Первым, что его удивило, когда он проснулся от вызова по камину, стал Рон. — Гарри! Гарри! Ты ещё спишь, что ли? — пробасил тот из гостиной, и Гарри подскочил на кровати, озираясь по сторонам и лихорадочно шаря руками по постели. Они же легли спать вместе с Томом. Как к ним домой попал Рон? Кровать была совсем другой: новой, ничуть не похожей на старую развалину в доме в Хогсмиде. В незашторенные окна бил яркий солнечный свет, безжалостно открывая давно забытую, но знакомую обстановку. Тома рядом не было, это была не их кровать в домике в Хогсмиде. Это был дом Гарри Поттера. Сердце сдавило в ледяной стальной хватке ужаса, из глаз брызнули слезы. — Рон! — он кинулся в гостиную и увидел веснушчатое лицо друга. Оно осталось таким же, разве что Рон отпустил короткую бороду, что придало ему солидности. А вот глаза… Гарри узнал глаза Лукреции на его лице. И это заставило его рыдать ещё сильнее. — Гарри, ты чего? — испугался друг. — Что случилось? Кто умер? Голова исчезла из камина, а через пару секунд в гостиной появился весь Рон Уизли. — Рон, — Гарри крепко его обнял, сотрясаясь от рыданий. — Я так скучал. — Мы виделись пару дней назад. Ты ещё сказал, что болеешь русалочьей лихорадкой. О, так вот оно что! У тебя бред! Гарри замотал головой, смеясь сквозь слезы. Всё повторилось. Даже его нелепые отмазки. — А как там Гермиона? Что с ней? — всхлипнул он, не выпуская мантию друга из крепкой хватки. Его пальцы свело судорогой и он не смог их разжать. — Пилит меня за немытую посуду, что же ещё, — Рон осторожно взял его за плечи и усадил на диван. — Что с тобой? Ты меня пугаешь. — Я в порядке. В порядке. Это просто лекарства от лихорадки, из-за них я стал плаксивой ведьмой, — соврал он, утирая слезы. — Ты держись, я завтра заскочу после работы. У нас сейчас учет, я разрываюсь напополам. Ты справишься сам? — Справлюсь, — промычал Гарри, комкая пижамные штаны. Ему так о многом хотелось спросить, но он не стал задерживать Рона. Для него его работа в магазине была очень важна, поэтому Гарри отпустил его, а сам прошел на знакомую кухню, где ничего не изменилось. Он обшарил шкафчики, подозревая, что и в этот раз где-то должна быть заначка, и нашел бутылку огневиски под раковиной. Сделав первый обжигающий глоток, он закашлялся. — Блять! — закричал он что есть мочи в пустоту. — Сука! Сука! Он в ярости перевернул стол, разбив вазу, затем принялся швырять стулья в гарнитур. Выдохся он только спустя несколько часов, когда на дне бутылки остался последний глоток. Гарри босыми ступнями прошел к единственному чистому углу, не обращая внимания на кровавые следы от впившихся осколков, сел на пол, обхватив колени руками, и снова заплакал. Это была настоящая истерика, его всего колотило, и он никак не мог остановиться. Ещё пару часов назад он обнимался с Томом в карете, целовался с ним, разговаривал, занимался сексом. Теперь он сидит в своем доме совершенно один, а Том прожил полвека, одержимый настолько сильной ненавистью к нему, что попытался разрушить все, что Гарри любил. Даже свою душу. На том месте, где раньше ярко горели его эмоции, иногда непонятные, иногда далекие, но неизменно теплые и родные, теперь была сосущая пустота. — Шезметет! — позвал он. — Шезметет! Но никто не откликнулся. Богиня больше не хихикала на краю сознания, не хлестала невидимым хвостом по ногам. Гарри, обессиленный вспышкой истерики, осел, задыхаясь от нехватки воздуха. Горло сжималось в знакомом спазме, не пропуская воздух в легкие. Такое уже бывало раньше, до того, как он начал беспробудно пить. Гарри упал на пол, стукнувшись затылком об пол, и подумал ровно то же, что и всегда в таких случаях: лучше бы Волдеморт убил его. Странный сон, который он увидел перед пробуждением, уже не казался сном. Он был там, и Том его узнал. Спустя столько лет, перед самой смертью, он увидел того Гарри, которого потерял. И Гарри хотел умереть, лишь бы не осознавать, сколько боли он ему причинил.

***

Нашла его, к сожалению, Гермиона. — Я думала, что всё закончилось, — рыдала она, левитируя едва очухавшегося Гарри на диван в гостиной. — Что случилось, Гарри? Почему ты снова...? В окно ярко светило солнце, что означало, что Гарри пролежал в отключке больше двенадцати часов, и снова наступило утро. Первый день дома прошел в пьяном угаре, дебоше и истерике. — Прости, — с трудом разлепил он пересохшие губы. — Это просто дурной сон. Просто сон. Проморгавшись, он с трудом сфокусировал зрение и увидел бледное лицо подруги. Оно сильно расплывалось, потому что у Гарри всегда было плохое зрение. Он так отвык от очков, что даже не знал, где они находятся. Наверное, швырнул их куда-то в порыве ярости. Но даже без очков он заметил, что волосы подруги ярко-розовые. — Что с твоими волосами? — воскликнул он, не сдержавшись. Представить, что Гермиона по доброй воле выкрасилась в такой вульгарный цвет, было невозможно. — Ха-ха, как смешно, — фыркнула она, призвала его очки и водрузила на законное место. — Этой шутке место там же, где теперь твоему кухонному гарнитуру — на помойке. Гарри глупо моргнул пару раз, не понимая, что происходит. Волосы Гермионы были насыщенного розового оттенка, глаза явно накрашенными, а в носу блестел гвоздик пирсинга. — Чт… А когда ты превратилась в участницу группы Роковые Сестрички? — вырвалось у него. Гермиона нахмурила брови и коснулась его лба тыльной стороной ладони. — Рон был прав, у тебя начался бред, — пробормотала она. — Знаешь что, хватит. Мне надоело вытаскивать тебя из депрессий, запоев и прочего ебаного дерьма. Я засуну тебя в Мунго даже против твоей воли, и ты не выйдешь оттуда, пока не вылечишься. Гарри невоспитанно раскрыл рот, таращась на эту новую Гермиону. Ругающуюся Гермиону. С розовыми волосами и пирсингом. — Мне снился сон, — сказал он. — В котором ты была заучкой с каштановыми волосами, ненавидела косметику и никогда не ругалась. — Ты про наше детство? — вздохнула она, усаживаясь рядом на диван. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Пойми, Гарри, мы уже не дети. И я уже не маленькая наивная девочка, готовая нарушить школьные правила, чтобы спасти болванов друзей от очередной опасности. Хоть и такая же заучка. Я взрослая девочка, которая видит, что сами мы не справляемся. Нужна посторонняя помощь. И я найду эту помощь, чтобы снова тебя спасти, придурок. Гарри узнавал и не узнавал свою лучшую подругу. Эта была уверенной в себе, резкой, яркой. — Расскажи, когда ты решила покрасить волосы впервые? — жалобно попросил он, вцепившись в её руку с ярко-синим маникюром. — Пожалуйста. — Ох. Ну ладно, — она устало прикрыла веки, но погладила Гарри по руке. — Впервые я покрасила волосы после третьего курса. Вы с Роном, конечно, думали, что это из-за того, что я подружилась с Парвати, потому что мы сблизились после того, как Лаванду покусал профессор Люпин и её забрали из школы. Но на самом деле это было из-за моих родителей. Они разводились, и я хоть как-то пыталась привлечь внимание… Но они лишь сильнее разругались. И я поняла, что даже если буду пай-девочкой, никому это не нужно. Гарри слушал её, и в глазах скапливались новые слезы. Все было совсем не так. Шезметет была права, мир остался прежним, но с небольшими изменениями. Для мироздания не важно, какие волосы у Гермионы, живут ли вместе ее родители, и в каком году Лаванду укусит оборотень. А для Гарри это был крах всего, что он знал. — Ну что ты, — ласково позвала его подруга. — У тебя похмельная сентиментальность? — Мне просто кажется, что я совсем тебя не знаю. Ни тебя, ни Рона, — прошептал Гарри. — Это всё твоя болезнь. Я не разбираюсь в тонкостях колдомедицины, но прочла достаточно, чтобы знать об опасности этой лихорадки. — Ты не учишься на кодомедика? — сердце Гарри снова сжалось. — О, Мерлин, все ещё хуже, чем я думала, — всплеснула руками Гермиона. — Я учусь на журналиста, Гарри. А ты учишься на аврора. И сейчас мы с тобой отправляемся в Мунго, потому что я больше не могу этого выносить. — Ну хотя бы домовых эльфов ты защищала? — ухватился за последнюю соломинку Гарри. — От чего? — закатила глаза подруга. — От притеснения? Им же не платят зарплату, это рабский труд, — пробормотал Гарри. — Никто их не притесняет, это в их природе — служить волшебникам. Даже Волдеморт их не притеснял, очнись, Гарри, — Гермиона снова приложила руку к его лбу. — Странно, вроде остыл. Что за бред ты несешь? Вставай! Отправляемся в Мунго! А Гарри задрожал от одного имени. Значит, Том специально, назло ему, взял прежний псевдоним. Хоть убеждал, что он — не Волдеморт. Но тут же вспомнился их разговор в поместье Селвинов, когда Гарри отчитал его, что эльфы — это не бесчувственные гомункулы, и что их нельзя унижать, иначе они могут отомстить. Том, кажется, навсегда это запомнил. В какой-то прострации Гарри поднялся с дивана, прошел в душ, помылся, механически привел в порядок волосы, нашел в шкафу рубашку, брюки и галстук, попутно отметив, насколько они непривычные и дешевые. А в голове все крутился образ Тома, прищелкивающего пальцами и по-хозяйски раздающего указания эльфам. Очнулся он только когда проходил мимо того самого зеркала. Там отображался какой-то незнакомец, и он сначала вздрогнул, подумав, что это гости из другого мира вышли на связь. Но спустя несколько секунд осознал, что это он сам. Гарри Поттер. — Дыши, — сам себе приказал он, и прошел в гостиную. Гермиона, в это время спокойно ожидающая его в гостиной с двумя картонными стаканчиками ледяного чая, поперхнулась своим напитком. — Ты куда собрался, на прием к Кингсли? — воскликнула она. Гарри с недоумением оглядел свою простенькую повседневную рубашку, мантию и брюки. — Я хотел прогуляться по Косому, а затем перекусить где-нибудь, Гермиона, — сказал он, в последний миг заменив привычное «Том» на имя подруги. «Больше это имя никогда не понадобится. Его больше нет», — сообщил разум. Гарри стиснул челюсти и опустил голову. Не время впадать в очередной приступ ярости и жалости к себе, только не перед Гермионой. — Ты в галстуке! И ты… Что с твоими волосами, Мерлин всеблагой! — воскликнула Гермиона, таращась на него, как на ожившего Дамблдора. — Это что, запонки? Ты сейчас точь-в-точь как Малфой! Гарри сначала не понял, а потом осознал. Гарри Поттер никогда не следил за своим внешним видом. Никогда не беспокоился о том, какое впечатление произведет на других благовоспитанных волшебников. Никогда не носил запонок. Это леди Селвин и наставники вбили в него все эти привычки, от которых он сначала так истово отбрыкивался, а потом, проживая с Томом, общаясь с Альфардом, Лукрецией, наблюдая за другими чистокровными… Привык. Он вцепился в свой галстук, и перед глазами как наяву всплыло отражение в зеркале: ловкие, уверенные пальцы, завязывающие полувиндзор из полоски зеленой ткани, и обжигающий шепот на ухо: «Смотри, большая змейка хочет переплестись с маленькой. Она оплетает её сначала сверху, потом снизу, вот так. А затем они сплетаются в плотный узел». Он ещё ниже опустил голову, стараясь проглотить вставший в горле болезненный комок. Рефлекторно он потянулся к связи внутри себя, в надежде получить поддержку, но наткнулся лишь на холодную пустоту. — Гарри? — позвала обеспокоенная подруга. — Гарри… — она вдруг молниеносно выхватила палочку и наставила на него. — Какое животное сидело в кабинете профессора Люпина на третьем курсе? — Водяной черт, — с трудом выдавил Поттер дребезжащим голосом. — А имя твоей матери — Джин. Тогда и ты должна сказать мне пароль. Как… Как мы узнали, где находится Тайная комната? Миртл умерла не от василиска. Её призрак не появился в туалете, а значит, они не могли догадаться о местоположении Тайной комнаты. — Глупая проверка, — Гермиона перестала выглядеть такой настороженной, но палочку не убрала. — Это ты её нашел, тебе рассказал Том Риддл из дневника, который заманил тебя туда и попытался убить. Гарри стиснул рубашку, будто пытался сжать свое сердце, как обычно потирают саднящий синяк или ноющую поясницу. — У меня провалы в памяти, Гермиона, — прошептал он, с трудом сдержав слезы. — Я этого не помню. И твои волосы. И что ты учишься на журналиста. Скажи, мои родители, Лили и Джеймс Поттеры, они… их убил Волдеморт? Они мертвы? — Ох, Гарри, — подруга убрала палочку, подошла и порывисто обняла за плечи. — Тш-ш, все хорошо. Мы разберемся с твоими провалами, это, должно быть, из-за падения. Я вылечила твои ноги, но голову не проверяла. Это для целителей раз плюнуть! А родители… Мне жаль, но да. Их убил Волдеморт, когда пришел в ваш дом ночью Хэллоуина в восемьдесят первом. Том, его Том пытался его убить. Не Волдеморт, а та его часть, которую Гарри… любил. Он был заперт в дневнике, а затем, увидев маленького Гарри… Он ведь не мог не догадаться, кто перед ним. И всё равно попытался. Гарри как никогда ясно осознал, что любит его. Любил. Он любил того парня, что навязчиво искал его прикосновений, его внимания, ласки. Любил его ум, его самоуверенность, решительность, хитрость. Любил его откровения о себе, о приюте. Любил бритый затылок, кудри, идеально выглаженные рубашки, глаза-колодцы, улыбку. Только в разлуке он понял, как сильно его любил. Он врал себе, закрывал глаза на все, потому что не мог принять любовь к будущему Тёмному лорду, и в то же время жаждал быть с ним рядом. Том был прав, как и всегда. — Как же так, — всхлипнул он, уткнувшись в плечо Гермионы. — Как же так, Гермиона? Почему это произошло со мной? Почему Шезметет поступила с ним так жестоко? Зачем забросила в прошлое, заставила влюбиться в самого величайшего темного волшебника, а затем вышвырнула назад, в тот же мир, где этот волшебник отомстил ему за свои растоптанные чувства? Неужели Гарри сделал неправильный выбор? «Подумай, Гарри». В чем же был выбор, если Гарри одинаково страдал бы с ним рядом и страдает без него? Он больше не верил, что богиня хотела помочь. Она просто хотела избавиться от Короля и использовала Гарри. На его чувства ей было плевать, как и любому древнему существу, из века в век наблюдающего одно и то же. — Идем в Мунго. Там тебе… — начала было Гермиона. — Нет! — перебил Гарри. — Я хочу сам всё… Расскажи про Тайную комнату. Почему он заманил меня туда? Как это произошло? Как я его убил? Гермиона успокаивающе поглаживала его спину, но Гарри не мог перестать лить слёзы. — Ты нашел дневник, который оказался крестражем Волдеморта, — тихо начала рассказывать она. — Ты переписывался с Томом почти весь учебный год. А потом он обманом затащил тебя в тайную комнату, явился в виде призрака и натравил на тебя василиска. Но тебе на помощь вовремя пришел Фоукс Дамблдора, ты смог победить василиска с помощью меча Гриффиндора, а потом проткнул дневник клыком василиска. — Переписывался почти весь год? — прошептал Гарри. — И что, никакой одержимости? Никаких кровавых надписей на стенах, никаких оцепенений учеников? — Мерлин. Хорошо тебя приложило, — вздохнула Гермиона. — Нет, Гарри. Никаких кровавых надписей и одержимостей. В измученной душе Гарри загорелась крохотная искорка тепла. Значит, всё же Том не стал угрожать другим ученикам. Его целью был только Гарри, но он не смог. Он мог бы высосать из него все силы и возродиться, что и хотел провернуть с Джинни, но не смог сделать это с Гарри. Переписывались почти год… Как же больно ему, должно быть, было. — Отведи меня на Косую аллею, — попросил Гарри внезапно даже для самого себя. — Я хочу увидеть, что настоящее, а что — выдумка. В Мунго всегда успеем, мне нужно как-то… Переварить это. Может, даже лучше, что у меня провалы? Может, это защитная реакция? Он не мог осознать всего, что с ним произошло. Игры древних существ, война между первородными и волшебниками, жертвоприношения, бессмертные души, и их с Томом связь, которую нельзя разорвать… Это всё походило на бред. Может, он наконец-то сломался и сошел с ума? Может, он всё это просто нафантазировал, чтобы уйти от реальности? Ему нужно было хоть какое-то подтверждение! Гермиона отодвинулась, внимательно посмотрела в его красные заплаканные глаза, и смягчилась. Они трансгрессировали к Дырявому котлу прямо с крыльца, и первым, что поразило Гарри, стал обшарпанный вид здания. Нет, он таким и был, но в сорок втором здание казалось презентабельным, ухоженным. Косая аллея тоже изменилась с тех пор. Она больше не блистала позолотой, вернулись торговцы разной дрянью, между больших зданий лепились мелкие потрепанные лавчонки, на мостовой больше не стояли столики возле изящных кафе, больше не сидели волшебницы в шляпках и перчатках и не потягивали чай, пока их пышноусые супруги решают дела в юридических конторах и банке. Всё стало как прежде: разномастные здания, заколоченные окна, серые стены и безвкусные вывески. Волшебники в привычно-непривычных балахонах сновали туда-сюда, стоял галдеж, торговцы зазывали в свои лавки, кричали дети. Они с Гермионой медленно шли по вымощенной камнем улице, и он с тоской разглядывал некогда знакомые заведения. Совсем недавно он был в лавке Сименс и Сименс, а теперь на её месте появились аптека и ломбард. Или вот бутик французской одежды, где он бывал с леди Селвин много раз. Теперь это пыльная лавка подержаных мантий. Вместе с чистокровными ушла и элегантность их жизни, ушли манеры, утонченность, вежливость. Гарри раньше не понимал этого, но теперь видел слишком отчетливо. Интересно, а что стало с поместьем Селвинов? Том его продал? Или оставил, как напоминание? А что стало с Альфардом? С Жанной? С Рутом? Они с Гермионой устроились за столиком в кафе Флориана Фортескью, заказали мороженое и уставились друг на друга, разглядывая, как впервые. Хотя так и было. Они не были знакомы с этой версией Гермионы. Гарри отнял её друга, занял его место. Может, душа у них одна, но воспоминания… Это воспоминания делают личность, не душа. Перед ним не его Гермиона, а он не её Гарри. И Гарри наконец осознал. У него теперь нет дома. Ему нигде нет места. Всё было правдой, он не сошел с ума. Он просто по дурости изменил полвека жизней, и теперь занял чужое тело, а его собственное, в новой реальности, просто не существует. Он подменыш. Гермиона рассказала ему всю историю Гарри Поттера и Волдеморта. Она почти ничем не отличалась от той, что знал он сам. Расходились даты, детали, причины, года. Вместо Пожирателей смерти были Рыцари Ордена, вместо Темной метки над разрушенными домами расправлял крылья Красный феникс, вместо Ордена Феникса Дамблдора был Отряд сопротивления. Но концовка была одна: Волдеморт пришел в Хогвартс и убил Гарри, а тот не умер, потому что был его крестражем: частичкой его личности, магии и жизни. И тогда они сразились. Вот только в самом конце… — Никто так и не понял, что он имел в виду тогда, — покачала головой подруга после долгого, утомительного рассказа. — Перед смертью он сказал… — Что сказал? — Гарри затаил дыхание и нагнулся к ней ближе. Может, он попросил прощения? Или сказал, что всё ещё любит? — Он сказал, что у вас с ним вечность за плечами. И что скоро вы снова встретитесь. Всем показалось… Что он словно поддался. Гарри вздрогнул и вцепился в давно остывшую чашку с остатками кофе. Том знал, что крестражи на самом деле не способны уничтожить душу. И он знал, в каком году умрет. Он не стал разрывать их связь, он принял смерть от руки Гарри, предвкушая новую встречу. Кажется, его сон всё же не был сном. Каким-то образом Гарри и правда был там, в лесу, и Том узнал его. Уткнувшись в ладони, Гарри сдавленно застонал, осознавая всё, что натворил с ним, как исковеркал его. Наверное, не знать любви всё же лучше, чем узнать и пережить предательство возлюбленного. — Гд-де он п-п-похоронен, — задыхаясь от боли, спросил он. — Хочу увидеть… — Гарри, — Гермиона отняла его руки от лица и сжала в своих ладонях. Её пытливый взгляд не оставлял сомнений, что она о чем-то догадалась. — Я ведь не идиотка, надеюсь, ты помнишь. Что с тобой произошло? Он понимал, что ему нечего сказать, кроме правды. Взгляд заметался в поисках отступления. — Гарри, — она крепче, почти до боли сжала его руки. — Однажды ты пришел ко мне сам не свой. На шестом курсе ты ходил к профессору Дамблдору. Ты никогда не вдавался в подробности, что именно вы делаете, просто сказал, что ищете кое-что. Но в тот день всё было по-другому. Ты был очень расстроен. И ты сказал, что лорда Волдеморта превратила в монстра любовь. Что ты наделал, Гарри? И глядя на неё, такую изменившуюся, но всю ещё ту умницу Гермиону, которая всегда всё знала, Гарри решился. Терять ему было нечего. — Я был в прошлом, — прошептал он. — Я пытался изменить Тома, а он влюбился в меня. Точнее, он так сказал. Не знаю, что у него было в голове на самом деле, но это точно была не любовь. С любимыми так не поступают. Он рассказал ей всё. И как хотел его убить, и как решил перевоспитать, и как предал. Гермиона слушала, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. — Теперь всё понятно, — наконец, после изматывающего рассказа, Гарри замолчал в ожидании своего вердикта. Гермиона вдруг наклонилась и отвесила ему звонкий подзатыльник, да так, что он чуть не вспахал носом столешницу. — Это тебе за то, что вообще поперся искать эту богиню. Но всё же… — она довольно быстро успокоилась и задумчиво уставилась куда-то на улицу. — Ты ни в чем не виноват. Если прошлое не изменить, то и корить тебе себя не за что. Он так или иначе стал монстром, с тобой или без. Мерлин, поверить не могу, что ты был с ним… — Я знаю, знаю, — покаялся он. — Но Том… Я был нужен ему. Если бы только я остался с ним! Он не осмелился сказать, что сам влюбился в него без памяти. И что между ними вечная связь. Почему-то знание о первородных, связи, о Дарах смерти, Короле и Саккре он захотел оставить только себе. Может, потому что боялся, что Гермиона решит, что Гарри точно сошел с ума. А может, ему просто хотелось обладать этими знаниями одному. — Ничего бы не изменилось, Гарри, — жестко оборвала его подруга. — Что-нибудь обязательно произошло бы, и он всё равно бы устроил резню. Теперь не о чем рассуждать, всё уже случилось. Он мёртв, а ты жив. И бутылка не поможет тебе всё забыть. Ты всё ещё тот Гарри Поттер, который поперся спасать меня от тролля. И я не позволю тебе уничтожить себя. Они провели вместе целый день. Гермиона протащила его по всем улочкам и деревням, что он знал, показывая: ничего не изменилось. Это всё тот же мир, из которого он исчез больше года назад. И это было действительно так. Незначительные перестройки, немного другая мода, другие музыкальные группы. Но Гарри всё равно чувствовал, что ему здесь не место. Вместо крестника Тедди у него была крестница Дора. Вместо романа с Джинни — непродолжительные и болезненные отношения с Чжоу Чанг. Вместо друга Хагрида — друг А-гри. После травмы головы от Аластора он так и не оправился и теперь лишь мычал, но все ещё был очень добрым и любил разных опасных тварей. И Гарри словно заледенел в своей скорлупе из скорби и боли. Он натянуто улыбался Гермионе, но внутри словно умер. Они посетили семейство Уизли, где всё такая же полная Молли и нелепый Артур с гордостью рассказывали про свою внучку Мари-Виктуар. Сходили в магазин Всевозможные вредилки Уизли, где Джордж подарил им свои новинки. Попили чаю с Андромедой, заглянули к Луне. Давно уже стемнело, но Гермиона не спешила оставлять его, а Гарри хотел только одного. — Отведи меня на его могилу, — взмолился он. — Где его захоронили? — Гарри, не нужно, — попыталась она убедить его. — Что тебе это даст? Твое путешествие окончено, ничего уже не изменить, никого не вернуть. — Я знаю, знаю! Но я хочу увидеть его последнее пристанище, — Гарри запрокинул голову и с силой надавил пальцами на веки под стеклами очков. Все казалось сном, очередным бредом, как тогда, когда он впервые проснулся в теле Гордиана Селвина. Ему нужно было убедиться, увидеть… «Я хочу к Тому! — билось в голове. — Отведи меня к нему!» И Гермиона сдалась. Они трансгрессировали на знакомое кладбище, где тысячу лет назад Гарри стоял привязанным к надгробию и наблюдал возрождение Волдеморта из котла. — Снова здесь, — покачал головой Гарри. В его версии мира Волдеморта захоронили здесь в назидание, рядом со всей его маггловской семьёй. — Да, — кивнула Гермиона и зажгла яркий свет люмоса. — Кингсли решил, что здесь его никто не побеспокоит. Кто подумает, что Волдеморта захоронили на маггловском кладбище? Сюда приходят поглазеть на статую ангела, к которой ты был привязан, приносят цветы его отцу, которого он использовал в ритуале, приносят разные предметы и подношения Седрику. И никто не знает, что он тоже тут. Иначе давно бы разграбили. Гарри подошел к знакомому надгробию. Они с самим Томом были здесь совсем недавно. Принесли цветы к могиле его семьи, которую он так и не узнал, да и знать не хотел, но захотел проявить широкий жест. Возможно, он просто красовался перед Гарри, показывая, как изменился. На надгробной плите была всё та же надпись. Но под ней появилась другая, более четкая. — Вечность за плечами, — прочел Гарри трясущимися губами. — Кто это написал? — Кингсли, — Гермиона присела на корточки и поправила засохший букет цветов. — Ему показалось, что это иронично. Ведь вечность должна быть впереди, а не за плечами. Странная фраза, да? — Да, странная, — Гарри вспомнил, как Том говорил нечто похожее, когда они обнимались. «У нас за плечами вечность, Гарри», — шептал он, поглаживая его по волосам. Лишь теперь он осознал смысл этой фразы. Ведь когда Том обнимал его, вечность была за его плечами и за плечами Гарри. Она обнимала их, пока они обнимали друг друга. Воспоминания нахлынули и полились из глаз слезами. Он положил руку на светлый камень, осознавая, что там, под ним, в толще земли лежит Том. — Прости меня, — всхлипнул он, низко склонив голову, почти касаясь носом плиты. — Прости, что не принял нашу связь. Прости, что хотел её разорвать. Прости, что в этом мире было слишком много преград между нами. До него вдруг дошло, что имела в виду Шезметет. Если душа существует во всех мирах одновременно, то и их связь тоже. Они всегда будут вместе. Гермиона молчала, давая ему выплакаться. Она отошла на почтительное расстояние, и Гарри прошептал: — Я тебя люблю, Том. Прости, что не смог быть с тобой. Прощай. Встретимся в следующей жизни. Он огладил пальцем выгравированную фразу, утер рукавом глаза и поднялся на ноги. — Идем, Гермиона.

***

Новая жизнь быстро затянула его в свою серую рутину. Он просыпался в семь утра. Что-то ел. Шел в академию. С кем-то разговаривал. Возвращался домой, садился в кресло у камина и читал. Там было всё: подшивки газет, дневники современников, биографии. Гарри не знал, что хочет найти, он просто убивал время до сна, которое всё тянулось и тянулось, чтобы он лёг спать, проснулся и снова повторил тот же круг. Так он узнал, что Жанна Коллинз и Рут поженились и прожили вместе много лет. Она стала журналисткой и прожила до пятидесяти. Рут умер совсем недавно, от редкой тропической лихорадки. Они объездили весь мир и издали больше тридцати книг о магических традициях народов мира. У них было десять внуков, все обожали бабушку с дедушкой и с удовольствием рассказывали об их приключениях. Вальбурга и Орион поженились, и всё произошло именно так, как и в изначальной временной ветке. Альфард снова не женился и дожил до того момента, когда Сириуса посадили в Азкабан. Он умер от сердечного приступа в своей постели. Про историю с Клубом джентльменов быстро перестали упоминать, память о ней стерлась под натиском других новостей, как Гарри и думал. Гектор Розье и его подельники умерли в Азкабане, Гаспар Крауч не выдержал и покончил с собой спустя всего пару лет. У его старшего брата спустя год родился сын — Бартемиус Крауч. Гриндевальд проиграл Дамблдору в дуэли в сорок пятом, а Министерство Магии Германии потерял и того раньше, не сумел там удержаться. Поместье Селвинов было разрушено до основания, и Гарри подозревал, что это сделал сам Том, когда вступил в наследство. Так и исчезла последняя память о Селвинах. Все волшебники, которые пропали, со временем вернулись, каждый в свой срок. Гарри не знал, кто они все такие, но понимал, что именно они сыграли роль в том, чтобы время восстановило свой поток. Всё вернулось к тому, что и было изначально. История повторилась. Жизнь текла дальше. Гарри чувствовал себя картонной фигурой, которую друзья таскают на посиделки и мероприятия, чтобы порадовать своего друга, который временно не может покидать больничную палату. Он не пил, держался ради Гермионы, но силы его истощались все больше и больше. Приближался его двадцать второй день рождения (хотя на самом деле ему уже было двадцать три с небольшим), а он ощущал себя на все сто, был живым трупом. Как это было иронично. Он ведь помнил, как они с Томом вальсировали в Большом зале Хогвартса, и ему казалось, что его окружают скелеты в пышных вычурных нарядах. Мир был серым, мертвым, и только они с Томом были живы. Теперь же Гарри сам превратился в нарядного скелета в мире живых. С каким-то упрямством он продолжал укладывать волосы, завязывать галстуки, купил себе несколько жилеток, запонки и дорогие часы. Это помогало ему держаться. Конечно, друзья и коллеги заметили изменения. Кто-то предположил, что он просто старается привлечь поутихшее внимание прессы, кто-то — что он наконец взялся за ум, кто-то, что он влюбился. Ему было плевать. Он не читал новостей, не слушал сплетен, он просто делал что-то, чтобы не делать ничего. Пролетела неделя, вторая, третья. Он завалил экзамены в академии, выслушал кучу претензий от министра, поссорился с Роном. Но не нашел в себе сил хоть как-то отреагировать на это. Только Гермиона старалась его поддержать. — Я не хочу тебя обижать, Гарри, — однажды сказала она. — Но так себя не ведут из-за того, что изменить было нельзя. Так себя ведут после болезненного разрыва. Скажи честно: ты любил его? Они вдвоем сидели в Трёх Мётлах, за тем же самым столиком, что и в школе, ели знаменитый пирог с рыбой от мадам Розметы, запивали холодным пивом, а за окном ярко сверкал июль. Когда Гарри отправился в прошлое, он не помнил, какой был день. Знал только, что было начало июля. Теперь же дата возвращения накрепко отпечаталось в мозгу: тридцатое июня. — Любил, — понурил голову Гарри, не упомянув, что до сих пор любит. — Но так и не признался ему. Он говорил, что любит меня, но… Я не знаю, что это было. Он хотел связать нас, сделать так, чтобы мы держали друг друга, как крестражи, хотя я умолял этого не делать. Разве с любимыми так поступают? Это просто одержимость. Когда Гарри думал о любви, он думал о своих родителях, кружащихся по осенней листве. О том, как отец пожертвовал собой ради них, о том, как мама закрыла его собой. Он не мог представить, чтобы отец сделал из нее крестраж против её воли, чтобы навсегда привязать к себе, и вдобавок самому стать бессмертным. Он не мог представить, чтобы мама так подло обманывала отца, за его спиной собирая магглоненависников и готовя ритуал. Гарри было невыносимо больно скрывать от Тома, что он скоро исчезнет. Он раздирал эту рану снова и снова, и в конце-концов во всём сознался. Сам Том никаких угрызений не испытывал. Он просто следовал давно известному ему плану. — Ох, Гарри, — с жалостью покачала она головой. Кажется, этот жест за последние недели въелся в неё не хуже стойких чернил в кожу. — Любовь у всех разная. Рон вот любит меня, готов умереть за меня, но не может помыть за собой чертову посуду и подобрать носки. Потому что он ленивый, как панда. И я приняла эту его черту, хоть и не даю окончательно расслабиться и превратиться в свинью. Нет универсального рецепта любви. Кому-то, знаешь, любовью кажется, когда их колотят. Кому-то нравится, когда их ревнуют. А для кого-то любовь — это прогулки под луной, долгие разговоры по душам и обязательно завтраки в постель. Никто не может сказать, что именно у них та самая, правильная любовь, потому что для каждого она своя: плохая или хорошая, жестокая или нежная, смертельно опасная или надежная. — Он так мне и сказал, — вспомнил Гарри. — Такая моя любовь. А я… Не смог принять. Он собирался привязать меня к телу против моей воли. Но он сказал, что не сделал бы этого, если бы не чувствовал, что я хочу остаться с ним. — А ты хотел? — проницательно посмотрела на него подруга. — Хотел, — признался Гарри. — Но это ведь было бы неправильно. Бросить вас, предать, бросить всю свою жизнь и остаться с тем, кто убил моих родителей в неслучившемся будущем. — Неправильно для кого? Послушай, Гарри. Я скажу немного жестокую вещь, но мне правда надоело смотреть, как ты делаешь всё ради других и совсем ничего — для себя. Твоя сила в твоей доброте, но в ней же и твоя слабость. Мне кажется… Именно такой партнер тебе и нужен. Который будет сверх эгоистичен за вас двоих. Пойми, иногда то, что плохо для одних — для других благо. Ты иногда такой жертвенный баран, что раздражаешь. Пустота в груди напомнила о себе холодной пульсацией, и он снова сжал рубашку на груди. Это вообще когда-нибудь пройдет? Говорят, время лечит, и Гарри хотелось уснуть, а проснуться уже тогда, когда все отболит, потому что прямо сейчас ему было невыносимо погано. Он хотел быть эгоистом, как говорили ему Лукреция и Альфард. Он даже почти смог! Но когда дело коснулось его настоящих друзей и родных — он снова выбрал их благо, а не своё. Гермиона права: он настоящий жертвенный баран, которого растили на убой, а он взял и выжил. — Я так скучаю по нему, — тихо прошептал он, виновато опустив взгляд. — Каждое утро просыпаюсь и надеюсь увидеть его рядом. Услышать его голос, ощутить эмоции. Но его нет, и после него не осталось даже колдофото. Только мои воспоминания. Я и не знал, что можно так скучать. — Если для тебя это так важно… — Гермиона закусила губу, глядя на него с сомнением, но потом тряхнула розовой челкой, выбившейся из хвоста, и решительно сказала: — Я не хотела говорить, чтобы не бередить твои раны. Но если тебе так важно увидеть его… То воспоминание, о котором я говорила. После которого ты был так расстроен. После смерти Дамблдора ты забрал его себе. Оно хранится в твоем сейфе в Гринготтсе. Мне кажется, в нём хранится ответ на твой вопрос. Была ли это настоящая любовь. У Гарри даже руки задрожали. Неужели он увидит Тома снова? — Спасибо! — он поцеловал Гермиону в щеку пересохшими от волнения губами и кинулся в банк так, словно за ним гнались гоблины. В его времени они его простили за кое-какую помощь с крадеными артефактами, и он надеялся, что в этот раз поступил точно так же. К счастью, всё обошлось, и гоблины пропустили его к сейфу. В своей ячейке, порядком пополнившейся после получения наследства от Сириуса, он обнаружил шкатулку с воспоминанием, а рядом с ним, к удивлению, грубо вырванную страницу, сложенную в квадратик. Подхватив шкатулку, Гарри поспешил было домой, но вдруг наткнулся взглядом на вывеску солидной юридической конторы прямо напротив крыльца банка. Пока не передумал, Гарри быстро перешел дорогу и открыл дверь. — Добрый день, чем можем помочь? — ярко улыбнулась ведьма за столом в приемной, и тут же округлила глаза, узнав его. — Мистер Поттер! Какая честь! — Я хочу нанять поверенного и составить завещание, — вежливо улыбнулся ей Гарри. — Надеюсь, у вас нет никого по фамилии Сименс.

***

Домой он добрался только к вечеру. Проклятые юристы и в этом времени были ушлыми и старались содрать денег за каждую закорючку, а Гарри хотел, чтобы в случае чего его деньги достались крестной дочери и Уизли, а не каким-то тараканам. Раньше он был поразительно беспечен в этом вопросе, хотя постоянно находился в опасности. Он переоделся, поел, налил себе виски, и все это время не сводил взгляда со шкатулки, стоявшей на журнальном столике. Омут памяти у него был, но он вдруг оробел заглянуть в воспоминания, которые когда-то убедили Дамблдора, что монстра из Тома сделала любовь. — Хватит трусить, — сам себе сказал он, сел на диван и решительно достал флакон с серебристой субстанцией. Дрожащими руками вытряхнув его в омут, Гарри замер с колотящимся сердцем, залпом допил виски, глубоко вздохнул и опустил лицо в водоворот воспоминаний. Он очутился в холле перед Большим залом. Все было таким настоящим, словно он вновь очутился в Хогвартсе сорок третьего. — Профессор. Резко обернувшись, Гарри с жадностью увидел его таким, каким запомнил. Высокий широкоплечий юноша с идеальной осанкой, в безукоризненной мантии, белоснежной рубашке, с бритым затылком и волной красиво уложенных на бок кудрей. Он был так ослепительно красив, что даже смотреть на него было пыткой. Не удержавшись, Гарри кинулся к нему, позвав по имени, но руки предсказуемо прошли насквозь. — Том, — рядом с ним стоял молодой профессор Дамблдор. — Как твои каникулы? Не одиноко в школе, без друзей? Гарри встал рядом с Дамблдором, жадно поглощая все эмоции на любимом лице. Том после этого вопроса оживился, его глаза вспыхнули неподдельной радостью, которую он не смог скрыть. — Нет, сэр, директор Слизнорт разрешает мне покидать школу в компании Гордиана Селвина. Он уже совершеннолетний и способен присмотреть за мной. К нему я и спешу сейчас. То, как он сказал его имя… Гарри словно ощутил мягкое прикосновение к своим волосам. — Я читал о ваших с мистером Селвином приключениях, — Дамблдор ссутулился, опустил взгляд. — Мне так жаль. Никто из нас, преподавателей, не рассмотрел зло в профессоре Коллахане. Мы должны были защищать вас, но не справились. — Никто бы не смог. Мотивация Коллахана была неочевидна, а потому он мог водить нас за нос. Тут нет вашей вины, сэр. Виноват только он, — Том пожал плечами, будто уже успел забыть о похищении. — Вы и мистер Селвин в порядке? Слышал, вам пришлось непросто этим летом. — Мы справляемся. Было непросто, но мы поддерживаем друг друга. Сейчас мы распродаем имущество Селвинов, скоро переедем в Хогсмид. То, как он говорил это… «Мы справляемся, мы поддерживаем, мы распродаем». А лицо так и сияет, словно не он пару недель назад попал в серьезную заварушку с убийствами и оргиями. Гарри хотелось сжать его в объятиях, рассказать, как он его любит. — Не мог не заметить вашу крепкую дружбу, — сказал Дамблдор. — Рад, что у тебя появился настоящий друг, Том. — Он больше, чем просто друг, сэр. Приглашу вас на нашу свадьбу однажды, чтобы вы убедились, что я не бесчувственное зло во плоти. И вот тут он уже открыто улыбнулся, по-детски и искренне, сразу скинув десяток прожитых лет и невзгод. Гарри рефлекторно потянулся ощутить его эмоции, но вновь наткнулся на холодную дыру. Его нет. Его больше нет. Нет этой счастливой улыбки и светящихся от любви глаз, остались только кости. — Даже так? Тогда я могу лишь порадоваться за вас и пожелать счастья. — Спасибо, сэр. Мне пора, Гарри будет волноваться. Гарри глотал соленые слезы, стоя прямо перед ним, но не ощущая взгляда. Он умолял заметить его, заклинал, но всё это было бессмысленно. — Иди, мой мальчик. Кстати, мой тебе совет — останься у мистера Селвина до начала года. Профессор Диппет вернется на должность директора, он будет весьма огорчен своеволием профессора Слизнорта. — О, спасибо за совет, профессор. Так и поступлю. Даже со связью Гарри не смог понять, насколько сильно Том его любит. Может, он одержимый, больной и эгоистичный засранец. Но он и правда искренне любил его так, как умел. Он весь сиял от своих чувств, излучал настоящее, неподдельное счастье, которое преображало его лицо до неузнаваемости. Гарри из другого мира говорил ему, что любви нужно учить. Что если не было примера в детстве, то нечего ждать от человека того, к чему приучен ты сам. А Гарри не слушал его, не хотел тогда даже слышать о любви к Тому Риддлу. Он вцепился в слова профессора Дамблдора об Амортенции и игнорировал очевидное. — Том, — он снова как в забытье протянул ладонь к его лицу, но оно вдруг пошло рябью. Большой зал закружился, слился в один пестрый поток, а затем Гарри оказался в кабинете трансфигурации. Том стоял перед столом профессора Дамблдора, но теперь он был совершенно другим, как злой двойник из кривого зеркала. Лицо осунулось, похудело так, что скулы казались очень острыми, под глазами залегли темные тени. Волосы, которые Гарри так любил, были безжалостно сострижены до нескольких дюймов. Но даже не это делало его совсем непохожим на того Тома, которого он любил. Его взгляд потух, стал безжизненным, холодным и безразличным. Словно раньше он был домом, в котором проживала дружная семья, с приветливыми огнями в окнах и запахом выпечки, а теперь этот дом стал заброшенным. У Гарри защемило сердце, горло снова сжалось так, что стало трудно дышать. — Ты не пришел на его похороны, — Дамблдор тоже выглядел не очень. Он явно переживал за своего ученика. — А должен был? — голос его тоже изменился, стал тяжелее, резче. — Я понимаю, нелегко терять любимых… — Я его не терял, он бросил меня! Предал! — вдруг рявкнул Том так оглушительно, что Гарри и Дамблдор вздрогнули. Каждое его слово било Гарри по лицу наотмашь. — Мой мальчик, он столько пережил. Самоубийство, возможно, казалось ему единственным выходом. Он мог запутаться. — Нет, вы не понимаете, Гарри предал меня, и я никогда его не прощу за это. Для меня его больше не существует. То, что лежит в гробу — просто кусок мяса, который скоро сгниет, но он… Он ещё поплатится. Его крепко сжатые кулаки и глаза, полыхающие неистовой ненавистью, окончательно растерзали сердце Гарри, потому что за всем этим он увидел огромную боль, тоску и одиночество. Воспоминание вновь закрутилось, и он оказался на диване в своей гостиной. От слез перед глазами всё расплывалось, дышать было нечем. Гарри разорвал ворот рубашки, пытаясь облегчить доступ кислорода, но рыдания душили слишком сильно. Лучше бы он не видел этого. Лучше бы не знал. Утерев глаза рукавом, Гарри вдруг заметил сложенный в несколько раз лист, лежащий в шкатулке. Все ещё задыхаясь, дрожащими руками он развернул его и увидел свой корявый детский почерк, а под ним красивый почерк Тома с идеальными завитушками над буквой «Д». «Тетя и дядя меня не любили. Я был для них мерзостью, пятном на репутации. Если бы меня кто-нибудь полюбил, я бы сделал для этого человека всё». «Разве? Даже если бы этот человек попросил тебя отказаться от других и быть только с ним, навсегда?» «Конечно! Зачем мне кто-то другой, если рядом есть тот, кто любит?» «Иногда отказаться от других — значит поставить интересы любимого превыше общества, морали и законов». «Ты говоришь сложные вещи, Том. Я не знаю, как бы поступил». «А ты уже отвечаешь так, как всегда отвечал, Гарри. Ты снова ничего не знаешь». «Когда я так отвечал?» «Позволь рассказать тебе историю. Однажды я полюбил, и готов был поставить интересы моего любимого выше всех остальных, даже моих собственных. Всё, чего я хотел, это чтобы он всегда был рядом со мной, и чтобы тоже ставил мои интересы выше остальных. Но он не смог. Однажды он узнает, что ошибся, но будет слишком поздно, ведь я буду мертв. Он всегда ненавидел, когда я был прав, и этот раз не станет исключением. Вырви эту страницу и всегда храни её у себя. Помни, Гарри, и никогда не забывай о моей любви». Строчки расплывались перед глазами, но Гарри перечитал их несколько раз. Это была страница из дневника Тома Риддла. — Ты не мог причинить мне ещё большую боль, чем сейчас, — прошептал он, поглаживая завитушки буквы Д.

***

Жизнь продолжалась, ей было плевать на страдания Гарри Поттера. Кингсли заставил его подать заявку на пересдачу экзаменов, и Гарри проще было согласиться, чем выдерживать его напор. Рон, наверняка после долгой беседы с Гермионой, извинился, но когда он пытался узнать, что с ним происходит, Гарри просто закрывался и молчал. Что он мог ему сказать? Это Гермиона принимала его любым, Рон же… Рон был не так эмоционально гибок. Да Гарри и не хотелось ему объяснять. Ему вообще вдруг стало всё безразлично. Он бледной тенью перемещался по дому, перестал выходить на улицу и в основном читал, сидя в гостиной. Зарядили дожди, небо постоянно было серым и пасмурным, а дома, перед камином, было тепло и уютно. Невольно вспоминались те дни, когда они с Томом точно так же иногда сидели в комнате Гордиана, по стеклам огромных окон хлестал дождь, но им было тепло и спокойно, потому что его нога касалась ноги Гарри, рука то и дело задевала его руку, и они украдкой улыбались, потому что хоть и молчали, но чувствовали друг друга. Теперь, когда всё осталось в прошлом, он начал вспоминать множество моментов, на которые в процессе вообще не обращал внимания. Том был очень терпелив с ним. Несмотря на явное желание, он не позволял себе откровенно его зажимать, как Альфард. Он ходил вокруг, соблазнял словами, касаниями, взглядами. Провоцировал его на первый шаг, заставлял хотеть в ответ не менее сильно, но не переходил черту. Он беспокоился о нем, постоянно спрашивал, как он, в порядке ли он, поел ли он. А Гарри во всем видел лишь способ манипулировать собой. Он всегда думал: «Том ведет себя так, чтобы я подумал, что он изменился и не собирается становится Волдемортом». А Том просто его любил. Эти мысли преследовали его и ночью и днем, не давали покоя. Он снова и снова пересматривал воспоминание Дамблдора, перечитывал страницу из дневника, вспоминал разговор с Шезметет, и с каждым разом осознавал, каким же был идиотом. Гермиона навещала его, и при ней он делал вид, что всё нормально. Так и было на самом деле. Он не пил, не рыдал в подушку, не разрушал мебель. Он просто ничего не чувствовал. Иногда он просто часами лежал, глядя в потолок, и не думал ни о чем. А иногда на него нападала жажда деятельности: он бежал в библиотеку министерства, разыскивал сведения о Шезметет, о Дарах смерти, о душах, вообще хоть о чем-то, что способно было как-то исправить всё, что произошло. Естественно, он ничего не находил. Не было никаких сведений о первородном народе, о войне, о Короле. Как будто Шезметет всё это просто выдумала. Гарри пытался попасть в Отдел Тайн, чтобы взглянуть на статую, но его не пустили, даже несмотря на громкое имя. Статую признали опасным артефактом первого класса и держали в изоляции где-то в подземельях. И с одной стороны это радовало, ведь так Король не мог никого заставить приносить ему жертвы. Но с другой стороны так хотелось посмотреть на него ещё хотя бы раз, понять, что это такое на самом деле. Июль подходил к концу. Близился его день рождения, и Молли захотела устроить семейный праздник, только для своих. В понятие «свои» входило очень много народу. Она пригласила всех, кого Гарри знал в прошлой жизни, и совсем не знал в этой. Конечно, она хотела сделать, как лучше. Не её вина, что не получилось. — Гарри! С днём рождения! — его обняла Джинни, очень непривычная без своего взгляда вечной вины. Она была такой радостной, такой веселой и счастливой без обременения в виде Гарри Поттера. — Спасибо, Джин, — Гарри поцеловал её в щёку без всякого подтекста. Больше не было сожалений и вины, не было вообще ничего. Он больше не винил ни её, ни себя. Как бы они могли построить счастливое будущее, если были далеки друг от друга, как гоблин и русалка? Они вообще никогда не понимали, кто они сами такие и что им нужно. Бились и бились о стену, не осознавая даже, что эта стена прочна, как чары Хогвартса. Какими же глупыми и наивными они были. — Выглядишь великолепно, если не считать этой унылой морды, — она поправила его галстук, внимательно оглядев голубую рубашку, серые брюки и жилетку. — Расскажешь, с чего ты вдруг решил одеваться как Малфой? — Может, он просто хочет привлечь его внимание? — подошел к ним озорно улыбающийся Джордж. — Признайся, Гарри, ты в него влюбился? — Точно! — ахнула Джинни, и её глаза засверкали от веселья. — Ты ведь у нас такой жалостливый! После того, как на него напали и избили, ты его пожалел, а потом… — На него напали? — нахмурился Гарри. — Я не знал. Кто? Джордж и Джинни переглянулись с многозначительным видом. — Кто-то, кому не понравилась чистота его крови, — пожала она плечами. — Слизеринцам сейчас приходится тяжело. — Смотри, как бы до нас не добрались, — посерьезнел Джордж. — Вся эта мода с избиением чистокровок однажды может выйти из-под контроля. Будь осторожна, Джин. И веселье улетучилось, как не бывало. — Мерлин, и почему волшебники просто не могут жить спокойно, — вздохнул Гарри. — Почему обязательно нужно кого-то притеснять. Что должно произойти, чтобы все волшебники объединились и забыли о статусе крови? — Что-то ужасное, — Джордж обнял сестру за плечи и посмотрел в небо. Наверное, он думал о Фреде. — Нам остается только надеяться, что мы не попадем в новую войну. Что сейчас где-нибудь не плачет маленький магглорожденный мальчик, потерявший родителей из-за Волдеморта, и не замышляет вырасти и истребить всех чистокровных. Гарри тоже посмотрел в безбрежную небесную синеву с редкими пушистыми облаками и вдруг подумал, что знает ответ на свой вопрос. Объединить волшебников может только общий враг, который ненавидит всех: и чистокровных, и полукровок, и магглорожденных. Вот, на что намекала Шезметет. Осознание того, что он должен был сделать, упало на Гарри могильной плитой. Она ведь почти прямо сказала, что он может прожить с любимым долгие годы. Она закинула его в тело Гордиана, чтобы он столкнулся со статуей Короля и обезвредил её. Она рассказала про войну. «Его семена дали обильные всходы, но ты можешь всё исправить». Всё, что Гарри оставалось, это вернуться к Тому и заставить волшебников думать, что Король возродился и хочет уничтожить их. Вдвоем они могли бы поставить самый грандиозный спектакль, который объединил бы волшебное сообщество. Тогда Том не стал бы лордом Волдемортом, тогда бы умерли ровно те же люди, что и должны были умереть, но общество изменилось бы навсегда. И сейчас бы никто не нападал на Драко Малфоя. И никто бы не грезил о расправе над чистокровными. Прошлое нельзя изменить, но детали… Детали мирозданию не важны. Гарри закрыл глаза, чувствуя, что разлетается вдребезги от осознания своей собственной глупости. Он сделал неправильный выбор. И второго шанса у него нет. У него впереди десятки лет. Ему всего двадцать два, он может прожить ещё сотню, и что случится за эту сотню — неизвестно. Одно он мог сказать точно: он просрал свою любовь, он навсегда останется один, как Дамблдор, потерявший Гриндевальда. Это будет пустая жизнь, полная сожалений. Он постареет, отрастит бороду, и иногда будет заглядывать в воспоминания, где Том навсегда останется юным, прекрасным и влюбленным. Неужели Дамблдор испытывал то же самое? Его возлюбленный тоже стал Тёмным лордом из-за него. Но ему никто не давал шанса всё исправить, а у Гарри он был. И он им не воспользовался. Дамблдор… Гарри вдруг вспомнил проницательный взгляд голубых глаз профессора из воспоминания. Том ведь назвал его по настоящему имени. Он сказал, что тело — это ничто, он сказал, что отомстит. Профессор всегда был слишком умен. Он показал Гарри воспоминание о самом сокровенном — о любви Волдеморта. На что он надеялся? Чего ждал? Почему тот Гарри Поттер никому ничего не рассказал, даже друзьям? «Он словно поддался», — вспомнил он голос Гермионы. Мог ли Дамблдор догадаться о том, кто на самом деле был слабостью Тома? Мог ли использовать ничего не знающего Гарри в своих целях? Пребывание Гарри в теле Гордиана было слишком ярким и очевидным для тех, кто умел обращать внимание на мелочи. Для таких, как сам Том, для таких, как профессор Дамблдор. Мог ли он, великий светлый волшебник, крутить Гарри Поттером перед лицом Волдеморта, как приманкой? Мог ли он знать, что для Тома это самая большая слабость? «Он ведь так и делал раньше», — вдруг дошло до Гарри. Во рту появился кислый привкус, его затошнило. Раньше Дамблдор делал это из-за пророчества, но в этой версии мира он мог знать, что из-за Гарри Том всегда, всегда творит глупости. Потому что любил когда-то. Том ведь так и не воспользовался своей властью над маленьким мальчиком на втором курсе. Он так и не смог его убить. Он целый год писал ему, целый год… Наверняка тот маленький Гарри Поттер всё рассказал своему профессору, наверняка показал ту самую страницу. Дамблдор просто не мог не понять, что всё это значит. А значит… Профессор понял, что Гарри путешествовал во времени. Но ничего не рассказал. Он заставил Гарри найти и уничтожить крестражи, последний из которых был в самом Гарри. И он столкнул их с Волдемортом. Может, он надеялся, что Том не сможет убить Гарри? В какой-то степени это сработало. Том поддался, потому что знал, что умрет. Но Дамблдор не знал. Он просто поставил на доску две фигуры и ждал, что они уничтожат друг друга. Горечь и разочарование заставили Гарри задыхаться. Он резко дернул за воротник рубашки, жадно ловя прохладный воздух пересохшими губами. А чего он ждал? Что Дамблдор скажет: Гарри, любовь — это настоящая сила, и Тома ещё можно спасти? Нет. Конечно нет. Несмотря на все его рассказы о чистом и светлом, он решил столкнуть бывших любовников и посмотреть, как один убивает другого. Гарри просто потрясающий, феерически наивный идиот, который верил своему профессору, боготворил его несмотря ни на что. Он свою жизнь положил на его идеалы. А всё это время… Том был прав. Снова. Нет хорошего и плохого. Есть только способы достичь того, что ты хочешь. Дамблдор понимал это лучше прочих, и не стал рисковать, не стал спасать Тома Риддла. Он выбрал путь всеобщего блага, ради которого можно пожертвовать несколькими судьбами и своей душой. — Гарри, милый, иди скорее сюда, пора задувать свечи! — вырвал его из бездны отчаяния голос Молли. С трудом протолкнув воздух в легкие, Гарри украдкой вытер повлажневшие глаза и натянул на лицо улыбку. Как и всегда, Уизли организовали вечеринку в саду. Вытащили столы, наколдовали шатер от солнца. Молли приготовила много вкусностей, в том числе и торт в виде снитча. Гарри встал в середине, оглядел всех собравшихся и горько улыбнулся, с трудом сдерживая слезы. Тут были члены бывшего Ордена, его друзья из отряда Дамблдора, все Уизли, Андромеда с маленькой Дорой. Они все верили в профессора Дамблдора, верили в его мудрость и непогрешимость. Один только Гарри теперь знал, что профессор принимал трудные, тяжелые решения, которые, должно быть, разбили его сердце на миллионы осколков. Он пожертвовал собой и своей совестью ради спасения других. Как и Гарри всегда жертвовал собой. Всё ради всеобщего блага. — Я хочу сказать спасибо всем вам за то, что устроили для меня этот праздник, — дрожащим голосом сказал он. — Я знаю, что со мной непросто в последнее время, и я рад, что вы не отворачиваетесь. Я всех вас люблю, знайте это. — О, Гарри, — Молли утерла глаза платком и крепко его обняла. — Мы тоже тебя любим, дорогой. Гарри задул свечи, глядя на счастливые улыбки Гермионы и Рона, Джорджа и Анджелины, Билла и Флер, Невилла и Луны, Молли и Артура, Андромеды и Доры. В этот вечер он позволил себе веселиться, позволил выпить, повозился с крестницей, сыграл в квиддич с Роном, Биллом, Джинни и Джорджем, и стойко не проронил ни одной слезинки. Домой он вернулся уже глубоко заполночь. Свалив на кровать в кучу все подарки, он встал посреди гостинной и громко позвал: — Шезметет! Если ты меня слышишь, ответь! Я хочу вернуться! Пожалуйста, ты же можешь! Ничего не произошло. Ему никто не ответил. — Что ж, этого я и ожидал, — вздохнул Гарри. Даже она не всесильна. Даже она не вернет его в прошлое. Тогда он подошел к зеркалу на стене и позвал снова: — Дай мне хотя бы поговорить с ними, пожалуйста! Просто поговорить! Но богиня больше не отзывалась, её присутствие не ощущалось на краю сознания. Она покинула его, разочаровалась в нем. Как и сам Гарри разочаровался в себе. Он посмотрел на свое бледное лицо в отражении и понял, что должен сделать хотя бы что-то. Поэтому он нашел в ящике рабочего стола несмываемые чернила, окунул в них палец и написал на зеркальной поверхности: «Душу нельзя разорвать. Мы будем жить вечно». Они поймут, сообразят прочитать зеркальное отражение этой надписи. В гостиной на журнальном столике лежали конверты и ключ от его сейфа в Гринготтсе. Гарри присел на диван, снова проверил, не забыл ли что, отыскал конверт с именем Гермионы и удовлетворенно вздохнул. На губах играла улыбка. Он отлично провел вечер, повидался со всеми и убедился, что жизнь продолжается. Его семья, его друзья — все они счастливы, все нашли для себя поддержку и опору друг в друге. Они справятся с горем и будут жить дальше. Гарри ослабил узел галстука, откинулся на подушки и достал из кармана палочку. Он сделал неправильный выбор. Шезметет как могла намекала ему, что он должен вернуться, что он должен осознать свои желания, что он должен сделать, чтобы объединить волшебников, а он, дурак, как всегда поторопился и ничего не понял. Жить с этой величайшей ошибкой было невыносимо. Он не Дамблдор. Он не хочет больше всеобщего блага. Он хочет счастья для себя. А его счастье было там, в тысяча девятьсот сорок третьем, стояло на коленях и предлагало выйти за него. Раз в прошлое вернуться нельзя, а настоящее больше не интересно, то он наконец поступит абсолютно эгоистично. Это его подарок на день рождения самому себе. Теперь он свободен. — Скоро встретимся вновь, Том, ведь у нас вечность за плечами, — улыбнулся он мечтательно и приставил палочку к виску. — Авада кедавра!