Чувства без разума

      У Сукуны возникает чрезвычайное желание узнать, с каким звуком ломаются кости внутри грудного дитя. Его мать обязательно оставит на ребенке негласное напоминание об этом дне, ведь сжимает его все крепче, пока истощение окончательно не подкашивает ее: она падает на колени.       Рёмен вздыхает.       Здесь, в «проклятой» резиденции восточной провинции обычные люди дышат тише. Их дрожь звучит в честь Золотой эпохи магии. Дюжина сельчан томится в поклонении перед Двуликим господином и взывают молитвами к его милости.       К несчастью, лепет толпы быстро приедается.       В затылке начинает жечь. Король Проклятий чиркает пальцами в воздухе и единственный слуга, занявший место под боком невысокого подиума, оформленном под такамикура, кивает его воле.       Простолюдинку трясет. Черные волосы с бурыми вкраплениями спускаются по спине и худым рукам. Рёмен проводит по ее предплечиям глазами, точно повторяя рисунок вен.       Сельчанка молода, но выглядит отвратительно для девушки. Следы от побоев и небрежный вид указывали на ее непокорность по пути сюда. По всей видимости, отчий дом этой девушки стал ей чужим еще до брака. Здешнее общество искалечило ее жизнь: им ничего не стоило задавить чьи-то честь и достоинство. Еще одна жертва обстоятельств, которую кличат позором и обвиняют в распутстве.       Пальцы девушки сжимаются на самом дорогом, что осталось у ее гонимой души.       Дитя.       Волосы струятся по грязной одежде и опадают на щеки с рывком головы вверх. На руках оседает пустота и остается лоскуток поношеной одежды. Тепло расползается по ладоням и остается на грубых кончиках пальцев.       Ее заставили отдать свое дитя в пасть Смерти.       Синие глаза мученицы вгрызаются в белую стрижку того, кто отнял его. Ее горло суживается; женщины чувствуют, как щемит материнскую грудь, как вдруг кто-то из-за спины хватает девушку за затылок и оглушает ударом в пол. Тупая боль вымывает волю: синие губы сохраняют покой, а желание забрать дитя засыпает в сознании.       Сельские вздрагивают и утихают. Долгий скулеж у сёдзи становится попыткой удержать голос от лишних эмоций.       Ураумэ рассматривает сморщенное личико из под ткани, которое не трогает нечто, способное привлечь внимание Рёмена и убедить его оставить дитя в живых. Эта бедная девушка не была первой и не будет последней в подношениях. От других ее отличает лишь время. Сейчас Двуликий не ждал свежей закуски. Он обязал нести урожай с началом нового сезона, и затем каждые несколько недель до окончания Холодных рос. Что же он видит сейчас? Притворную ложь в качестве утешения за сгоревшие злаки и рис. И эту личинку… то есть, дитя, благословленное национальной шуткой – Инари. Уж лучше бы ками так называемого плодородия проявило снисхождение, как делало это раньше. Без задержек в урожайности и подобных «сюрпризов».       — Г-господин Сукуна… В деревне голод, не все переживут его… Д-дайте нам свою благодать взамен э-этой жертвы…       Сукуна молча наблюдает. Рот в его прессе омерзительно облизывается.       — Господин, — юношеский голос слуги поддается эмоциям.       Двуликий стреляет в младенца глазами. За голыми веками не разглядеть цвет радужек, они просто темные, и светлее вряд-ли станут.       «Отвратительно», — протягивает внутренний голос.       Сукуна смотрит на свою ладонь и сжимает пальцы, сравнивая. Его кулак больше головы этого.       Рёмен смотрит на ребенка, и пока раз за разом разминает пальцы, неожиданно видит, как в приоткрытых щелках глаз растекается глянец.       Веки Двуликого расширяются. Это и есть «Божественное знамение», о котором говорили сельчане?       Розовое личико морщится от зёва, и Сукуну перекашивает. Нерв в уголке рта дергается, обнажая клык.       — Вон.       Сегодня ему не хотелось пачкать свое новое кимоно. Но этот ребенок…       Люди засуетились и стали покидать территорию. При этом невозмутимость Ураумэ бросает Рёмена в раздражение. У того же на руках засыпает кое-что очень важное для существования магии в том виде, в котором ее привыкли видеть.       — Ураумэ. Ты понимаешь, кого они нам принесли?       — Это ваше решение, Сукуна-сама, — не догадывается слуга, робея, — Но, думаю, я бы мог… Я бы не исключал возможность воспитать дитя и обучить техникам боя с проклятой энергией. Чтобы использовать его с выгодой для вас в дальнейшем.       От Сукуны слышно усмешку. Затем тихие, низкие смешки, скрытые в ладони. Ожившее дыхание быстро раздувает его грудь.       Он признает в предложении Ураумэ мысль. Это подношение – редкое везение. Само собой, с определенной ценой, придется запастись терпением, чтобы позже увидеть, как дитя будет пересиливать себя и бороться со слабостями. Как рыбешка, которую Сукуна привык видеть на ужин. Сможет ли она выжить? Сможет выделиться? Будет прислуживать ему или станет орудием?       — Любопытно…       Интерес подогревается фантазиями. Рёмен с горяча минует спальный дворец.       Недалеко от резиденции обедневшая мать замыкает цепочку людей. Царапины на белых запястьях становятся явнее на фоне темных волос. Казалось, взгляд ее синих глаз прощался с землей, с облетевшим лесом и с жизнью без родного тепла на груди. Она одна, брошенная. Слышит голоса и всхипы, ощущая ужасное внутри себя. Тени сгущаются в разуме, медленно погружая душу в отчаяние.       Ей, убитой горем, ни с чем не перепутать сивый мех, который вновь ускользает от нее в жухлость подлеска. Зов Инари. Девушку снова тянет за ним. Она должна идти, не оборачиваться, должна успеть за духом…       Внезапное присутствие позади корёжит внутренности. Мужчины и женщины врываются в деревню, сбивая пятки и пальцы. Криками содрагается пыль от сельчан, павших Разрубанием. Воздух хлопает от громких взрывов вдоль домов, в земле рассекаются широкие раны и оттесняют разную фауну вглубь долины.       Все здесь должно задыхаться в руинах. До тех пор, пока Двуликий не насытится чужим страданием.