Студент, не знающий историю, или все нюансы любовного треугольника.

      Следующие полгода прошли для мальчика как в тумане. Туман состоял из пыли, коробок для переезда и криков отца: «Пожалуйста, я заплачу за аренду, только не выселяйте!» Для Маргариты адаптация проходила невероятно болезненно. Перебравшись в однушку на окраине столицы, она разорвала контакты со всеми богатыми подружками, ведь в таком контингенте надеть одно платье два раза посчитали бы позором и грязью.       Хотя у семьи порой почти не оставалось денег, водка «Минтту» и сигареты «Авеню» регулярно фигурировали на шатающемся столе их кухни. Рита иногда что-то готовила, но чаще всего мальчишке приходилось справляться самому. Видя, как они в отчаянии пытаются заработать на оплату коммунальных услуг, Тарталья в очередной раз убеждался: не пойдя по головам, он будет на этом месте.       Идя рядом с Ритой в районную поликлинику, он хотел спрятаться или убежать прочь. Осунувшееся, бледное, морщинистое, мерзкое, опухшее, поганое лицо матери, которая некогда была писаной красавицей, заслуживало в глазах Тартальи куда большего количества оскорблений, но он их просто не знал. Он лишь знал, что «сволочь» — это он, «гандон пробитый» — это его отец, а все те, кто осуждают её — «мрази», или же «мразди»: он порой не мог разобрать её речь. Из-за западания языка прямо в глотку те не то что не могли нормально говорить, они просто могли задохнуться. Слыша такие предсмертные вздохи, ему приходилось переворачивать два разбухших тела, несмотря на то, как сильно от них разило алкоголем, поскольку родители, пускай такие, в этом возрасте были ему нужны.       «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» — только и крутится в голове мальчика. Он пытался душить своих родителей, но они всегда начинали сопротивляться, — «Чем я заслужил это? Почему именно мне досталась такая семья?» — простывший мозг стали посещать подобные мысли. Что, кто, как и когда распределяет нашу судьбу? Почему именно ему досталась такая отвратительная семья? В какой момент все пошло не так? Была же причина, по которой его глупый отец поставил на кон в дурака все их состояние. Мальчик неоднократно пытался найти этому оправдание, однако у него ничего не получалось. Может, он слишком много выпил? Хотя больше, чем сейчас, ему пить уже просто некуда.       — Тарталья! Поди сюда! — Марго трезва уже полторы недели. Мальчик был рад, ведь в семье все стало намного спокойнее. Как только к ней подошел ее рыжеволосый сынуля, она протянула ему мятую бумажку, — Смотри, вот, 428-й автобус, на нем ты будешь кататься до школы. У нас у дома остановка есть, возле перехода, туда садишься утром и ждешь. Потом... — покрутив эту записку в руках, она что-то пробурчала под нос, — после школы идёшь вдоль дома, переходишь дорогу, там идешь мимо ларька и доезжаешь до нашего дома, ты понял меня? Уедешь не туда, я тебя... — Рита резко дернула рукой, замахиваясь на сына, а тот рефлекторно согнулся, жмурясь и морща нос. — То-то же.       — Мам, я теперь буду ездить в школу на автобусе? Но меня ведь всегда отвозил туда водитель! У тебя кончились деньги? Папа снова все проиграл? — мальчик был явно недоволен тем, что теперь он будет хуже своих одноклассников, он понимал, что должен превосходить их даже в марке отцовской машины.       — Твой отец сейчас ищет работу, и на всякий бред мы тратиться не будем. Походишь пешком, не развалишься, — если сам мальчик и не развалится, то его репутация могла просто разойтись по швам.       Как это могло случиться? Он сначала был самым богатым в классе, имел невероятный авторитет за счет личности своих родителей, а теперь остался ни с чем. Почему они вынуждены отмерять своими пиалами количество крупы для покупки? Как теперь будут распоряжаться его имуществом те, кому их отец его и проиграл?       Тарталья очень боялся будущего. В фильме, который тот недавно смотрел по телевизору, где говорили непонятные для него слова, такие как «поребрик» и «бадлон», он видел, как мужчина стоял на краю обочины и показывал большой палец вверх. Лишь позже он выяснил, что это называется «голосовать», но и тогда в голове мальчика возникал диссонанс. Почему при президентских выборах никто не поднимал пальцы вверх?       «Может, и у меня получится так сделать? Я хочу, чтобы меня в школу привозила красивая машина и все мне завидовали!» — с такой мыслью он клал в свой рюкзак учебники. Двенадцатилетний Тарталья был до одури наивен, хоть уже и успел понять, что ему придется несладко. В его окружении нужно будет идти по головам, чтобы не стать похожим на отца. Перед сном он решил снова задать матери вопрос об основаниях ее решения, однако ничем хорошим это не кончилось:       — Это из-за того, что твой отец оставил нас без денег. Будешь кататься на автобусе, потому что я так сказала. — Рита молча бросила эту бумажку с маршрутом обратно на стол.       — Но мама! Ведь я... — его громкий возглас был сурово прерван.       — Я — последняя буква в алфавите. Ты пока что в этом доме — никто, так что о том, как мы потратим деньги, с тобой мы совещаться не будем. Ишь чего удумал. — разворачиваясь к плите, Рита продолжает отмывать её губкой.       «Как это — я никто? Я же ее сын! И мамы любят своих сыновей! Значит ли это, что она мне не родная мама? А где же тогда моя настоящая мама, которая не будет так злиться?» Все эти мысли не давали мальчишке покоя. В раздумьях он провел всю ночь, засыпая от движений гуталиновых ветвей, что махали ему снаружи.       Как только зазвенел противный будильник, чугунные веки ненароком разлепились, ища источник дребезжащего звука. Его родители еще спали, потому он прикрыл форточку, из которой дуло осенним воздухом. Кафельная плитка над газовыми конфорками встретила его безразличным холодом, а кухонный линолеум пугающе топорщился перед стенами и дверным проемом.       В гудящем холодильнике что-то опять потекло. Мальчишка с трудом открыл его и начал искать вчерашнюю кашу, надеясь, что ему не придется идти голодным. Вытащив здоровенную кастрюлю, где большая часть сваренной гречневой крупы просто слиплась, словно в тумане он уже грел тарелку с ней в микроволновой печи. С третьей попытки открывая дверцу заевшей кнопкой, Тарталья обжигает пальцы о слишком горячий край фарфоровой тарелки. Выбора нет, и он берет чуть погнутую алюминиевую ложку правой рукой, начиная неспешно жевать, разбивая этим же столовым прибором комки каши.       Настенные часы отстукивают свой ритм, сердце мальчика неприятно крутит и трепещет с каждой секундой. Ему уже 12 лет, поэтому он «совсем взрослый» и самостоятельно собирается на учебу, надевая свою рубашечку и подшитые под него в недорогом ателье отцовские брюки. На крем для обуви семье не хватает, потому приходится протирать туфли немного вспотевшей ладошкой, чтобы те хоть самую малость блестели как прежде.       Прокручивая в своей голове маршрут, Тарталья смутно представляет, где находится дорога с обочиной, на которой можно будет голосовать, как в том фильме. Он неспеша бредет к нужному месту, а затем поднимает ручку вверх, выставляя к небу большой палец. Мальчик голосовал только дорогим машинам. Его план был таков: словить хороший автомобиль, доехать до школы, а после хвастаться, что его отец купил новую тачку.       План неокрепшего ума не сработал. За битый час к нему подкатывали только развалившиеся жигули и даже такие драндулеты, марки которых Тарталья попросту не знал. Из них порой выглядывали не только неопрятные дядьки, но и целые компании иностранцев, говорящих на ломаном русском и пытающиеся наперебой усадить ребенка к себе. От такого он сам отказывался, ведь боялся такого количества взрослых, тем более незнакомых ему людей. Уже рассвело, а никто на дорогой машине его так и не взял.       «Они не подбирают меня потому, что я — это я?» — Такие мысли посещали мальчишку, пока он разгребал ногами пожелтевшие листья, которые успели налететь на его портфель и мешок из-под сменной обуви за то время, пока он морозил уши и пальцы на этой обочине. — «Может, мама была права? Неужели я не нужен даже дяденькам на дороге?» — Около получаса пешей прогулки до школы, и он замечает чёрный, блестящий автомобиль с явно блатными номерами. Он весь искрит и сияет в его глазах. — «Нужно попросить этих дяденек довезти меня, все ребята языки от зависти проглотят!»       Не успевает Тарталья даже подойти к ним, как в машину уже садится другой мальчик: русый, полноватый, немного кудрявый. В нем ребенку узнается одноклассник-хулиган по фамилии Гудеев, который еще в первый школьный день пытался толкнуть его, чтобы тот испачкал свои прописи. Пока он вспоминал все это, машины и след простыл. Зависть окутала продрогшее тело, однако возле ворот школы их не оказалось. Не обратив на это внимание, Тарталья пошел на уроки. На его же удивление он не опоздал.       Ближе к концу для все родители забили тревогу: Гудеев не вернулся из школы, а по новостям шла сводка о преступниках-киднепперах. Мальчишке в автомобиле из репортажа с ужасом узнался лакричного цвета фургон. Тот самый, забравший его одноклассника рано утром. Поспешив рассказать об этом матери, он после сильно пожалел:       — Ты хотел туда сесть? Нет, я не пойму, я что, идиота вырастила? Ты совсем больной, да? Теперь я буду провожать тебя до остановки, чтобы ты на автобус сел, ты понял меня? — и рыжеволосый юнец даже не смел возражать: он знал, что отцовский ремень с тяжелой бляхой всегда висит около дверного косяка на входе.       Мучительное холодное утро: за руку его тащит мать, и подъезжает автобус с 428-м номером. Заталкивая Тарталью внутрь, женщина буквально топчет его самооценку. Почти шесть лет ему удавалось хвастаться состоянием своих родителей и ближайших родственников, обширными связями семьи, где были адвокаты, врачи, свои люди в банках и автомобильных сервисах, а теперь у него нет ничего. Только билет на проезд, который он со стыдом показывает контролеру, глядя на вымотанное лицо матери. В такой ситуации даже самый умный человек не смог бы выкрутиться, ведь автобус останавливался в неизвестных ему местах. Мальчик не знал, где на остановках, на которых он раньше не был, находится трасса, как из того фильма, так что голосовать там не получится. Выходить раньше своей остановки тем более не выйдет, ведь он бы просто заблудится, и его схватят «дяди-милиционеры».

***

      — Ха-ха! А ты видела, на чем Злотницкий приехал? — по классу с самого порога полетели сплетни.       — Это тот, у которого папа крутой? Дядя Лёша, да? — невинный девчачий голосок, расстегивая позолоченный на швах портфель, с интересом повышает тоны на концах слов.       — Да не крутой он больше! Они теперь знаешь где живут? — две пышные косички с бантиками трепещутся и бьются о воротник блузы при разговоре. — У МКАДа! И он в школу на автобусе приехал! Ну, знаешь, машинка такая, большая, грязная, а там внутри человек сто! — девчонка была так рассмешена этой ситуацией, что залилась хохотом, стоило только Тарталье войти в класс. Окинув ее холодным презрением, мальчишка сел на своё место и начал вытаскивать из портфеля и класть на парту письменные принадлежности. Ручки, карандаши, линейка, ластик, учебник, а вот тетради не повезло появиться на его столе: Сидоров, он же хулиган, который еще в первом классе остался на второй год, а потом поступил с рыжим в один класс. Увидев, что он стал чуть выше Тартальи, почувствовал смелость. Он выхватил ее и поднял высоко над головой мальчика.       Попытавшись допрыгнуть до нее несколько раз, он понимает, что нужно искать другой путь достижения цели. В этот момент мальчишка с нужной ему тетрадью, явно по инициативе остальных насмехающихся одноклассников, встает на шаткую деревянную табуретку прямо в проходе между партами. Видя бездействие со стороны веснушчатого мальчугана, он начинает прилюдно глумиться над ним и чуть ослабляет хватку. «Это мой шанс» — понимает Тарталья.       Резко подавшись вниз, он цепляется детскими ручонками за край этой табуретки. Он был достаточно старым, потому стоял в углу класса — высок был риск упасть, однако мальчика это не напугало. Кто не рискует — тот остается внизу. С небольшими усилиями, связанными с высоким весом задиры, мальчику удается приподнять табурет.       Он тужится из последних сил. Доселе все происходило нечеловечески быстро и борзо, но теперь все идет по кадрам. Надменное лицо двенадцатилетнего жирного ублюдка... Он больше никогда не позволит ему смеяться над собой. Взброс адреналина от сильного стресса — именно то, что ему было так необходимо сейчас. Тарталья наконец-то поднимает гниющий предмет мебели, засаживая несколько заноз, но это уже неважно. Задира летит вниз с табуретки, словно спотыкаясь при рассказывании стишка деду морозу. Слышен громкий хруст, скрежет, крик. И все вокруг него замолкает. Одноклассники и одноклассницы поначалу лишь открывают рты от шока, весь гул умолкает в миг. Девчонки лишь прикрывают уста ладошками, иногда срываясь на сплетни и тихий шёпот. Каждый шорох меркнет от звона в ушах. Окидывая холодным взглядом место преступления, где лежал неподвижный Сидоров, Злотницкий грубо вырывает из его руки тетрадку и садится на место. Адреналин в крови постепенно рассасывается, и сейчас он начинает слышать визги рыдающих девочек, все пытаются позвать учительницу.              Женщина в бордовой юбке-карандаше из вельвета, длиной до колена, заходит в класс со звонком, что на время перебивает крики дрожащих от страха шестиклассников. От нее исходит приятный аромат мармеладок, однако постепенно она начинает чувствовать запах жженого металла. Крепко сжимая в руках горшок с пышным цветком, учитель собирается пройтись между рядами парт, однако замечает лежащего головой к ней Сидорова. Мальчик выглядит бледным, словно лист бумаги. Его веки чуть приоткрыты, глаза закатились. Было видно, что он еле дышит: настолько сильно мальчишка приложился затылком. У Наталии Викторовны пропадает дар речи. Ладошки начинают потеть и из них выскальзывает цветочный горшок, разбиваясь вдребезги, разнося крошеный керамогранит и землю по всему полу в классе. На себе она замечает холодный, кровожадный взгляд Злотницкого. Сейчас она взглянула на своего любимчика под совершенно другим углом.

***

      — Что ты сделал, подонок? — Тарталью сразу же отправили из школы домой, чтобы тот привел родителей для разговора с директором. Маргарите уже позвонили, потому она с самого порога была в курсе всего произошедшего, — Я спрашиваю, сукин ты сын: что ты сделал?! — Рита сразу же схватила его за волосы, сжимая их, почти что выдергивая, а после замахнулась, зная, что её сын этого до одури боится. Вслед за взмахом руки последовал грубый и сильный удар материнским кулаком по голове.       — Он отнимал у меня тетрадку! Я его ненавижу! Я ненавижу тебя и всю эту школу! — Тарталья вырывался из крепкой хатки, пока на него обваливался шквал матерных выражений и громких криков. Из голубых, чуть поблекших глаз, начинали катиться горячие слезы. Он только и слышал оскорбления в свою сторону, что так грубо изрезали его детское сердце.       — А если он сын каких-то важных людей? Министра, мэра? Ты башкой то своей хоть думай, а! Вдруг ты бы с ним подружился, его семья бы нам помогла! Никакого телевизора! Без прогулок до конца года! — Рита сжала волосы сына сильнее, переходя на угрожающий шёпот сквозь стиснутые зубы, — Ты  хоть знаешь, что будет, если сюда опека придет? Ты вылетишь в интернат как пробка... Ты хоть знаешь, какие там дети живут? Там живут бездомные, которых родители бросили, которые никому не нужны. Ты у нас такой ребенок, да? Такой? Отвечай! — маниакальный тон матери лишь выбивает из мальчика слезы. Его «Ну мам!» быстро пресекает затрещина, выданная с размаху по голове. — Мы у тебя что, плохие родители? Ты, сукин сын! Учишься в нормальном лицее, у тебя в конце концов одежда есть! Мать для тебя столько старается, а тебе плевать! Неблагодарный. Лучше бы я вообще тебя не рожала!       «То есть как это — не рожала? Меня бы не было, да? Но лучше бы меня тут не было, чем жить с такой бешеной истеричкой как она. Почему у других детей хорошие семьи, а у меня такая? У всех мамы и папы красивые, а мои выглядят как два Гаргамеля из смурфиков. Может, я тут не нужен?» — и так в мыслях маленького мальчика появилось семя сомнения, которое позже прорастет в древо с ужасными плодами.

***

      Почти что невинный взгляд окидывает пустующую комнату. Словно последний выживший в апокалипсисе, Тарталья собирает все самое необходимое: спички, фонарик, черствые сухари и сотовый телефон. У него больше нет вариантов — только побег. Может, где-то есть хорошие родители, которым нужен такой ребенок? Те, которые не пьют, не курят, не кричат... Может, там найдутся и те, которые будут называть его «солнышко» или «тыковка»? В таком большом и неизведанном мире точно должны быть такие люди, мальчик в этом уверен.       Он посмотрел несколько фильмов о выживании, пока родителей не было дома: они либо просили милостыню, либо все же пытались искать работу. Там, где-то на кадрах советских кинолент, мужчины крепкого телосложения собирали огромные рюкзаки с необходимыми припасами, но у простого ребенка нулевых годов, так еще и из бедной семьи, такого, конечно же не было. Оглядев свой скудный арсенал, его голову начали посещать легкие сомнения, однако вспоминая, как мать дубасила его кулаками, пока отец лишь стоял в дверном проеме, решение было принято.       Он знал, что родители уходят по очереди, потому никогда не закрывают квартиру снаружи. Перед побегом он наблюдал, какой ключ предназначен для их двери, потому сейчас без труда смог использовать краденое. Он стащил со связки матери тот, которым она каждый раз запирала квартиру. Замок щелкнул, путь на свободу, прокладываемый сотней бранных слов и ударов, наконец-то был выстроен и находился прямо перед рыжеволосым мальчишкой.       Он несколько секунд даже был в ступоре и не верил, что у него все получилось, однако медлить было нельзя: нужно как можно быстрее бежать из дома, и желательно настолько далеко, насколько это возможно.

***

      — За проезд передаем, не спим! — кондукторша проходит между рядов пассажиров, которые сейчас только едут на работу. Раннее осеннее утро выдалось достаточно теплым: Тарталья даже верил, что у него есть шансы больше никогда не оказаться рядом со своими родителями. Мальчишка пересчитывает монетки в горстке в своей руке, после чего насыпает женщине в ладошку монетки по 5 рублей.       — Этого хватает? — его голос немного дрожит, однако он держится достаточно смело.       — Да, хватает. Мужчина, мужчина, не спим, передаем дальше! — этот автобус был со стертым номером, потому никто из пассажиров не знал, куда он едет. По крайней мере, рыжеволосый юнец думал именно так. Всю ночь он настолько тщательно продумывал побег, что заснул прямо на своем сиденье.       Открывая глаза, он не понимал, почему так темно. Его за плечо тряс старый мужчина с бейджем водителя московского транспортного средства на груди:       — Мальчик, вставай! Это конечная! — Тарталья смотрел на него, словно на восьмое чудо света.       — Как это — конечная? Где я? — голос ребенка снова дрогнул в легком испуге.       — Мальчик, это 194-й автобус! Он до отеля идет, там где туристы останавливаются, чтобы потом на экскурсию в кремль пойти, — он сел за руль, давая понять, что ему пора ехать на стоянку.       «194-й? А это какой? Я же... Я не хотел уезжать так далеко! Я так давно не был в центре...» — ножки, обутые в малость протертые кроссовки, ступают на мокрый после дождя асфальт. Холодно. Воздух очень прохладный, становится понятно, что ему не выжить, просто переночевав на улице: необходимо искать укрытие.       Вокруг него ходят люди, возвращающиеся с работы к своим семьям, желая их поскорее увидеть, но, по мнению Тартальи, он — единственная потеряшка в этом огромном мире. Словно маленькая крошка печенья на полу, или иголочка в стоге сена. Глядя на уверенно идущих куда-то мужчин, мальчишка идет за ними. Естественно, держась на расстоянии, чтобы они не прогнали его. Замечая на перекрестке бабушку, торгующую странными варежками и прочим хламом с балкона, он решает действовать:       — Здравствуйте! А вот эти варежки сколько стоят? — ребенок судорожно перебирает пальчиками в кармашке каждую монетку, пересчитывая их в уме. «Только бы хватило, только бы хватило...»       — Ой, милок! Эти вот пятнадцать, вон те шесть, они рваные чуть-чуть. — Женщина усаживается на табуретку, накидывая на плечи платки и шаль. — Тебе какие дать?       — Вон те, за шесть... — у него осталось очень мало денег. Мальчишка робко переминался у прилавка, пока его толкали взад и вперед снующие мимо прохожие.       — Держи, внучек! — миловидная старушка протягивает ему варежки, забирая деньги в свой кошелек с мелочью. Тарталья никогда не понимал, почему бабули называют всех внуками и внучками? Он тоже станет так делать, когда состарится? Вернее, если состарится. Сейчас он даже не уверен, что доживет до утра.       На ум приходит одна интересная мысль: спрятаться где-то у магазинов. Там всегда тепло и светло, осталось их лишь найти. Поскольку это был центр, где стоял ЦДМ и ЦУМ, мальчик без труда нашел мясной прилавок. На витрине лежали свиные головы, бараньи туши и висели аппетитные вырезки на крюках. Он так давно не ел мяса, что буквально прилип к витрине, чуть ли не облизывая стекло. Тарталья смотрит на огромную счастливую семью, что в сумке тащат буквально килограмм десять этого мяса. Его охватывает адреналин. Толпа прохожих течет, словно горная река, его точно не заметят. Срываясь с места, он выхватывает завернутый в бумагу кусок говяжьей вырезки и несется прочь. Главное — убежать, просто скрыться, спрятаться, ИСЧЕЗНУТЬ!       Постепенно его кровь чуть остывает, сердцебиение приходит в норму. Он лишь сейчас понимает, что вцепился в этот кусок мяса мертвой хваткой.       «Зачем я это украл?» — внутри клокочет страх и холод. Спрятав вырезку в рюкзачок, он оглянулся. Темный, сырой переулок со слабо мигающим фонарем. — «Что, если меня заметили? И ко мне придут злые дяди, как к папе?» — будучи напуганным, мальчишка совсем не разбирает дороги, бредя наугад и наощупь. С каждым шагом тьма делается гуще, точно ей прибавляют насыщенности. Идти становится тяжелее. Купленные рукавички лишь немного способны согреть дрожащие детские ручки. — «Пожалуйста, я просто хочу дожить до утра» — с этой мыслью он усаживается возле большой трубы, от которой исходит тепло. Тарталья не знал, как это называется, но он был рад, что «это» способно согреть его. Решая пока не вгрызаться в сырое мясо, он решает использовать другие запасы.       Достав сухари, он зубами стягивает рукавички, осторожно опуская их в рюкзак. Хватая первый сухарь и пытаясь разгрызть его, он терпит неудачу снова и снова. Чёрствый, пересушенный хлеб в сахаре просто не под силу его белесым молочным зубам. Берясь за него покрепче, мальчишка стучит им по стене возле трубы. Ему удается расколоть сухарик на более мелкие кусочки и съесть их.       От сильного стресса у Тартальи просто не остается сил. Он засыпает на теплопроводной трубе, чуть свешивая ножки и обнимая свой рюкзак. Голову он кладет на рукавички, буквально прилипая к такому сильному теплу в такой безжалостный холод.

***

      — Пацан, вставай! Подымайся! — за плечо его трясет какой-то мужчина. Шапка наехала мальчику на глаза, потому он ничего не видел. Приподняв ее, его взору предстает «дядя Стёпа» в синей милицейской форме и с дубинкой на поясе. — Ты что тут забыл? У тебя дома своего нет?       — Извините пожалуйста! Я сейчас уйду! — судорожно засовывая рукавички в карман пальто, тот ищет взглядом пути отступления. Не успел рыжий мальчишка и шагу ступить, как его грубо хватают за шиворот и тянут назад.       — Тебе мама с папой не рассказывали про комендантский час? Тебе еще полтора часа нельзя находиться на улице без родителей, это во-первых. Во-вторых, нормальные дети ночью спят дома! Где твой дом? Диктуй номер мамы. Отведем тебя в участок и она тебя оттуда заберет.       «Заберет? Мама? Нет, нет, только не это!» — ужас виднеется в детских глазках. Сердце колотится бешено, прерывисто, иногда пропускает удары.       — У меня нет мамы! И папы! У меня вообще никого нет! — внутри появляется остервенелый ужас. Что-то клокочет в груди и неприятно колеблет холодом спину. Для него родители правда были мертвы — засохли где-то на дне бутылки.       — Ёшкин кот! Сирота что ли? — милиционер даже чуть попятился. Растерянно потер кончик усов и закрутил его между пальцами. — Ну, раз так... — фраза, произнесенная с небольшим сочувствующим придыханием срывается с губ. Видно, что он уже тянется взять малыша за руку, чтобы отвести куда-то.       «Да, я сирота» — уверенно хотел отчеканить мальчик, но почему-то побоялся. Взглянув за спину мужчины в форме, он резко сорвался с места. Отталкиваясь от его же ноги, Тарталья вырывается из ослабевшей хватки мента и уносится прочь, слыша крики в свою спину.       — А ну стоять! — старость давала о себе знать: догнать хитрого проныру не удалось. И улыбка так и грезила расцвести на лице мальчишки, вот только он врезался в другого сотрудника правоохранительных органов, а к моменту, когда он поднялся, уже тот держал его за шкирку, окидывая презрительным взглядом.       — Блядь... — тихая ругань вырывается из детского рта так печально и обреченно, что тут же растворяется в воздухе. В прохладной и сырой атмосфере, пока его глазами съедают двое грозных, явно агрессивно настроенных мужчин.

***

      — Матери у тебя нет, да? Блядский подонок! — грохот посуды, ругань, столь привычный и ненавистный им запах спирта. То, от чего мальчишка так сильно старался убежать, — Мы для тебя все делаем, а ты... — женщина открывает ящики его стола. Рука с кривыми ногтями с красным лаком хватается за стопку тетрадей с аккуратно выведенными прописями. В одно действие она разрывает их. Куски клетчатых и разлинованных листиков взмывают в воздух, точно снежные хлопья или осенний листопад. — Иди жить на улицу! В детский дом! — Рита хватает мальчишку за волосы. Тянет, крутит, царапает острыми ногтями нежную кожу. — Тебе не стыдно ментам врать? А если бы они позвонили в опеку? Ты бы как пробка в интернат вылетел! — все это он слышал уже миллионы раз. В ослабевающем организме постепенно пропадает сопротивление ударам, Тарталья просто начинает принимать их, словно вгоняя внутрь тела иголки. Все, кажется, не могло стать хуже, но тут подключился отец.       — Рит, а ты его ремнем выпори! Раз у него отца нет, да? У тебя отец умер, да? — Алексей срывает с гвоздика кожаный ремень с железной армейской бляхой. Резво хватает сына за руку и кидает его на диван, уже начиная стягивать с него штаны до ляжек. В голосе мальчика слышится боль, от которой он начинает выть по-собачьи. Голубые глазки трясутся в каленом ужасе, зрачки размываются, радужка плывет в стороны, искажая изображение.       — Папа, пожалуйста, не надо! Папа, папуля, папочка, нет! — Тарталья начинает хвататься за подушки и накидку, пытается дрыгать ногами и вырываться, но уже поздно: ревущий голос прерывает хлесткий удар. Затем ещё один, и ещё. На фоне слышен крик матери.       — Бей, бей его! А ты терпи, сука неблагодарная. Мы тебя на улицу выгоним, у тебя вообще ничего не будет. Радуйся, что ты вообще родился. Лучше бы я вообще тебя не рожала! — вкупе с поркой, ором, его недописанными, безжалостно порванными прописями и тетрадками, валяющимися на полу, до ушей после звона донесся и шлепок от ремня. Кожа смыкалась и звук удара множился эхом. Перед самым первым взмахом отцовской руки он задумался.       «А почему я родился? Если мама меня не любит, она могла не рожать меня! Я не виноват, что она родила меня!» — желание озвучить свой протест быстро рассосалось: по краю ягодицы попала бляха, заставив все мысли исчезнуть и сорваться мальчишку на отчаянный крик боли. Он шипел, скулил и пытался убежать, но все безуспешно. Армейский ремень лишь впечатывал его в белесый, жесткий диван кирпичного цвета.       — Почему тебя домой менты привели, а? Посадим как пса, будешь спать с голой жопой в будке. У двери. На улице! — сейчас угроза не кажутся заезженными, как раньше. Сейчас уже нет того сарказма, который читался бы в криках. Стало казаться, что такое обещание они вполне могут исполнить       «Может, так будет лучше? Они выгонят меня, и я убегу. И они меня не найдут...» — однако Тарталья быстро понял, что это совсем не вариант. На улице он просто закоченеет от холода, ведь его нигде не ждут.