poussière sacrée

      Реальность — это не красивые картинки, но и не уродливые листья гнилых цветов. Реальность — место страшное и опасное, до дрожи изумительное и притягательное. И именно в этих противоречиях скрываются за пеленой безумия тропы и дороги по которым, выбрав, нужно пройти. Овалы-провалы, трещины на избитом асфальте, гнилые и заброшенные навек металлические конструкции — цветущие сады вдоль тенистых аллей. Из красного кирпича выстроенные дома — и вся эта красота тянентся вдоль побережья.       Какой же путь тебе выбрать? Когда же назойливой мухой сядет на надгробие у развилок твоя заветная мечта? И она, как кошка, ластится у плит с именами, норовит запрыгнуть в могильную свежую яму. На самом деле, ей так мало надо для счастья — умереть. Что может быть более волнующим, чем жажда смысла жизни и смысла смерти?       Рюноске однажды перелез через ограду нищего квартала, однажды рискнул огрызнуться на человека в военной форме, он однажды просто решил рискнуть. В то же самое мгновение он стал чем-то большим, вошел в эту историю мира — мира бушующего механизмами и испарениями — с раскрытыми руками, окровавленным лицом и синяками на ногах. Он сделал пять шагов вперед, открыл для себя просторы галерей, банкетных залов. К его ногам сыпались угрозы и комплименты, критика и восторг, цветы и гнилые продукты. Почти как актер, ему предстояло изображать на лицах нарисованных ангелов человеческие страдания. Неужто его драматизм и вера в Богов — это всего-то чей-то неуверенный толчок вбок? Неужели кто-то его случайно направил на эту дорогу? Вдруг его изначальный путь кардинально отличался от того, по которому он идет?       После сегодняшней выставки галерея захлопнет перед его носом двери. Навсегда повесит замки и металлические решетки на окна. Он больше никогда не подберет ключей к этому месту, оно остается в прошлом. Станет большим напоминанием о страхах и восторгах, о деньгах и слезах и о чем-то еще, что долгие годы будет веять духом счастливых (как оказалось) времен, отвратительным запахом цитрусов и сладковатым привкусом вина на губах. Пора снова рисковать. Глаза его горят, и он видит это, когда медленно идет вдоль широких окон, сделанных в пол. Замечает, как недобро зияет в зрачках чертовщина. — До сей поры мне лишь везло — Акутагава ухватывает бокал с железного подноса у мимо проходящего официанта. Художник делает пару шагов вперед и крутит головой. Он не видит реальности, он не видит красоты в своих же картинах и в людях окружавших его. Все это больше не нужно — не нужно вырисовывать перед глазами невозможных черт. — Человек, который должен выкупить ширму прислал еще одно письмо. В письме было сказано, что он моряк и готов заехать за ней на студию. Но сперва приедет сюда — И к чему ты ведешь? Она тебе так понравилась и ты хочешь отменить заказ? Тебе нужны деньги сейчас больше, чем когда-либо еще — актер трет пальцем ножку бокала стараясь стереть с нее блеклую грязь, крутит и с досадой сознает, что это лишь блик полей коричневой шляпы на его голове. Он поправляет выглаженный черный костюм отвлекая свое внимание от граненного стекла — да и вообще, ты же решил состроить из себя мистера «я все деньги мира заработаю сам», от моей помощи ведь отказываешься — Я хочу попроситься к ним на корабль. До сегодняшнего дня мне везло, но сейчас я хочу проверить насколько я силен и закалён теми испытаниями, которые когда-то давно стали ложится на мою душу. Я бы хотел… — На фронт?! — Накахара взвизгивает как порося и одной рукой он с силой хватает своего близкого друга за воротник расшитой рубахи, подтягивает к себе рывком, из-за чего шампанское из бокалов вытекает бесформенными лужами на черный ковер под их ногами — Тебя убьют и ты глазом не моргнешь! Это тебе не лошадиные скачки, не рукопашный бой! Там игру ведут подло и нечестно, там все делают ради победы. И если ты зажмешь эту крысу в угол, берегись чумы, она тебя сожрет!       От визгов низкорослого мужчины люди прекращали свои светские беседы, оборачивали головы, переводили взгляды прямиком на них двоих, стоящих в центре зала. Их разговор был слышен всем. Некоторые художники, знавшие Акутагаву чуть больше года, прикрывая рты ладонями посмеивались, начинали вспоминать его позорища и провалы громким голосом. Знавшие актера лично, тоже заражались сплетническим настроем и мерзко хихикали. Тысячи голосов и коротких вздохов. Сотни несвязных звонов бокалов, тарелок и музыки. Но ничего будто и не существовало на самом деле. Ничего уже не существует на самом деле. Взаправду реально только то, что мы еще не до конца мертвы и вроде двигаемся. — А ты будто знаешь, каким же образом там ведут игру. Тебя там не было, тебе чудом удалось спастись и сейчас ты прячешься как помойная крыса упрекая меня за то, чем я хочу заниматься —       Те письма — адресату выше неба. Некоторым мечтам не суждено сбыться. Некоторым мыслям предначертано воплотиться в жизнь. Подпитывая глупую радость грустными взглядами, мы самостоятельно даем судьбе знак — нам не хватает боли.       Да, этой бескрайней и глубокой боли, и ее не хватает очень многим из нас. Будь-то обычное желание стать особенным или сильным. Каждый из нас, мечтательно, в ночи, просит о прохождении наивысшей степени болезненных ощущений чтобы ощутить себя живым, другим, восставшим из-под могильной плиты и вдохнувшим свежий воздух. Словно ожившие мертвецы, все они ходят по улицам прикрывая головы зонтами, а руки плотными перчатками. Они боятся других людей, боятся жизни, в которую вернулись раскопав рыхлую землю и содрав кожу с пальцев, ударившись головой о деревянную крышку гроба.       Тишина прерывается тиканьем настенных часов. Каждая история должна начаться с той самой пугающей тьмы ночных просторов, ветров и обманчивых мерцаний звезд. Каждая человеческая жизнь должна появляться в грозном молчании облаков, луна должна завораживающе заигрывать с твоими ищущими в бездне зрачками. Кого боишься ты? Своей тени на асфальте или чужой руки на плече?       Эта история, как и многие другие, началась с ночи, с горящей лампы на столе, картин, звяканья бутылок. Эта история, как и тысячи других, легла на холст и превратилась в черную размазню, так и не став чем-то значимым и отличающемся от других.       Нарисовать Ад на ширме. Зачем? Для кого? Почему именно он?       Заказчика Акутагава на самом деле узнал и с досадою осознал, что никогда бы не захотел избавиться от звенящих и все еще живых воспоминаний. Дазай Осаму — этот капитан-самоубийца был его первым другом и первой любовью в школе для малоимущих семей и сирот. Шатена отправили в это отвратное по своему контингенту заведение за плохое поведение, а юный художник, ощущая себя впервые в жизни так странно, окрыленно и волшебно, шел за ним в кабинет директора и получал наказания за компанию, иногда беря вину за проступки Дазая на себя. Ох, кто бы видел какими глазами он смотрел на этого горделивого подростка! И наивная влюбленность читалась в каждом жесте сироты, в каждом его движении, и все это Осаму замечал и топтал. Топтал осторожно, надеясь что ребенок отвяжется от него сам, а в итоге, это глупое создание, — похожее больше на щенка, чем на человека, — привязывалось сильнее и сильнее, брало сухую, плотно сплетенную веревку и переплетало их руки стараясь прикоснуться хотя бы кончиками пальцев к чужой коже.       Море спасло от глупых встречь и отвратительно скучных и долгих разговоров, которые обычно заканчиваются слезами. Вскоре они договорились забыть друг друга и никогда не вспоминать, никому не рассказывать что они были когда-то, давным-давно знакомы.       Но это недоразумение, фамилию которого художник никогда и не знал, написало первым, оставшись анонимным в первоночальном письме, а уже потом, — сразу после скандальной выставки с обнаженными людьми и оргией, которую изображал Акутагава, — вскрыло свое мерзкое лицо, напоминая, что отпечатки его ладоней все еще не зажили на теле. И оказалось — они горят по сей день прожигая душу и болезненно сжимая сердце в своих огромных, раскаленных лапах:       «Здравия тебе, мой дорогой и болезненный друг. Я услыхал о твоих талантах довольно давно и желая остаться анонимным, попросил изобразить на ширме Ад, который тебе удалось пройти в одиночку в твоих излюбленных трущобах. Может, я и не прав, но разве не это ли место изображаешь ты на своих картинах с Богами, а так же, на выставке »Непорочности и блаженства» в Токио?       Извини меня, глупое дитя, но я бы никогда не смог ответить взаимностью чувств такому оборванцу как ты. Сам посуди, я не был ни нищим ни сиротой, попал туда лишь из-за собственной глупости. Ты всегда выглядел отвратительно худо и бледно и тошно. Мне было проще оставить тебя одного, ни разу не обернувшись и не попрощавшись, бесследно и навсегда, нежели разговаривать с тобою, бестолковою собачонкой.       И когда я увидал тебя в компании актера из театра Кабуки, даже поразился тому, что ты ни капельки не изменился, а ты, в свою очередь, меня даже не признал, как же я был раздосадован! Твоя первая любовь, после которой ты перепугался предательств и собственных чувств, стояла перед тобой, а даже не узнал, не смутился своего тупого выражения лица.       Но не будем же ворошить прошлое еще больше, я был бы признателен, если ты изобразишь тот Ад на ширме, которого я не увидал в глаза и не перенес на своей шкуре, но замечал в скованности твоих движений и запутанности слов. Заплачу тогда, когда взгляну на нее и если изображенное не будет выглядеть так, как я желал, то не куплю.       Надеюсь на твою сообразительность.       Ох да, передавай привет Накахаре-куну, я буду на его представлении в Йокогаме. Оказывается, газеты с рекламой о его выступлении продают уже по всей Японии. »       Накахаре-куну Рюноске ничего не сказал. Не то чтобы он лил горькие слезы на самолюбие капитана, нет, он знал, если Осаму однажды вздумает написать, то выглядеть это письмо будет примерно так же, как и выглядело. Ничего страшного нет и не было в том, что он не нравился этому эгоистичному ребенку, а каким бы Дазай ни был, но напрямую никогда не отвергал мальчишку с его глупым маленьким сердцем. Он никогда не бил и не ломал его, ступал осторожно. За это, Акутагава признателен и благодарен ему.       Но было обидно, что глупого Чую в этом письме словно отметили как нечто более стоящее внимания. «Не заплачу, если не понравится картина» и «приду посмотреть на него» — звучат совершенно противопоставлено друг другу и от этого сводило челюсти судорогами. Злость сковывала тело сильнее всяких веревок. Одно только радовало: желто-фиолетовый и спокойный взгляд нарисованного ангела. Он смотрел с легкой улыбкой и блеском в чернеющей мыслями студии. И как бы художник не хотел не лить слезы на самолюбие капитана, а на письмо, как на траву осенним днем полились эти чертовы капли. Чем он был хуже Накахары? Чем он был ужаснее него? Рюноске завидовал актеру, и как бы сильно он не был привязан к своему родному другу, всю идиллию портили постоянные и кроткие взгляды в зеркала и отражения. Вечные сравнения. Рюноске и сам писал подобные письма, только — А вот и он! Художничек Акутагава-кун! — на плечи навалилось что-то тяжелое, тощие коленки задрожали и чуть не подкосились от неожиданности. То, как на него посмотрел Чуя не передать словами. Изумление, раздраженность, непонимание, злость. В этом взгляде перемешалось абсолютно все, что нельзя собрать в слова и предложения.       Обидится ли актер на него за молчание о знакомстве с капитаном, которого коротышка однажды избил, о котором смущаясь говорит? Художник не знал, но на сердце словно свалился огромный камень, а голос Дазая казался куда более зловещим чем раньше. Его руки сдавливали не плечи, а горло. Холодными пальцами пережимая гортань и вдавливая кадык. Но кожу в тех местах не холодило, ее жгло, будто от утюга. — Так значит, после этого блошиного рынка мы пойдем в твою помойку? — Шатен шурился. Его голос был довольно громким, а потому, люди перешептывались еще тише, становясь скромнее — А я-то думал что ты в нормальной галлерее картины вывешиваешь. А то эту барахалку и галереей назвать страшно — Много ли ты знаешь об искусстве, Дазай — Акутагава набирался храбрости так долго, что проворонил момент, когда мужчина отошел от него и больше не сдавливал своими мазолистыми пальцами плечи у основания шеи. А потому, показать свое жалкое «я» не удалось, оставалось только с осторожностью озираться по сторонам и блеять как овца. — Глядя на эту галлерею, складывается впечатление, что об искусстве я знаю куда больше тебя —       Что потом ему скажут и как предъявят за испорченную репутацию? А предъявят ли? Капитан, «тот самый», в какой-то степени даже знаменитый благодяря своим выходкам на флоте, был лично знаком с Акутагавой, а главное — — заказал у него картину. Где конретно картина была написана не имело значения. Хоть на гнилом заборе поросшим плесенью — это все равно картина. А потому, художник вытянулся по струнке, расправил плечи и нервно взглотнул вставший в горле ком. То, что Дазай сюда пришел, заговорил с ним, уже сулило большими деньгами и огромным количеством заказов. Возможно, Рюноске пригласят в другую галерею, более пристижную, более излюбленную иностранными гостями. А сейчас он лишь тяжело дышит от нахлынувших эмоций и чувств. Давно же он не ощущал себя живым человеком, который все еще умеет боятся и задыхаться от волнения.       Сухой кашель вырывается из глотки, а вместе с ним и бурлящая в жилах кровь ударяет в голову. Этот капитан, со своим хитрым прищуром — он будто какая-то лиса, словно статуя Кицунэ сошла с моста и превратилась из груды застывшей глины в человека. Видимо, ни о каком нахождении в галлереи речи и ни шло, Осаму ждал, когда же они пойдут в дом художника, он прожигал своими янтарными глазами дыру во лбу Акутагавы.       Молча уходя, так же молча идя по привычным закоулкам и улочкам, молча заходя в дом, сирота перебирал тысячи вариантов того, что бы мог сказать Чуя, а чтобы мог сказать Дазай. Острое ощущение, словно рядом с ним не роботы, а такие же живые люди, жаждующие объяснений, ответов, слов, действий — накрывает с головой. Почему-то становится жутко. Будто всю жизнь он жил впечатлением того, что люди вокруг него не живые, не такие же думающие существа, а лишь набор из костей, мышц, связок, хрящей и кожи. Просто детский конструктор которые родители ребенка собирают по кускам. Нежно наматывают детские кишки на позвоночник, сплетают вены и нервные окончания со спинным мозгом. Эти скелетики, что появляются после людского греха — это своеобразные игрушки, за которыми не нужно ни ухода ни слежки. Эти малолетние, в своих ярких костюмчиках забава для извращенных взрослых. Был ли Рюноске похожей игрушкой? Нет. Он так не считал. Ведь его с сестрой бросили и ему пришлось научится думать. А значит, он уже не такой как тысячи других. Но сейчас, тычя бедным облезлым ключом в замочную скважину ему казалось что он самая настоящая крыса, которую зажала в угол королевская кобра.        — Вот значит, какой он, Ад — Мужчина разглядывал ширму, сидел к ней вплотную, водил пальцами по полотну. Он царапал ногтем и обводил мертвую, забитую камнями старую женщину, он разглядывал пылающую карету с молодой красавицей внутри. Он смотрел завороженно на голодных, обездоленных, нищих и больных. Он был будто счастлив глядеть на чужие страдания — хорошо, я заплачу. Как обещал. — Не деньгами — — Что? — Раздалось двухголосое, удивленное и громкое, словно мужчины превратились из людей в бесконечное эхо колодца. Стоявший в стороне Накахара сжимал руками свою, и так уже измятую, белую рубашку. Взгляд Осаму выглядел заинтересованно, его зрачки то сужались, то расширялись, словно он под морфием или опиумом, такие неестественные глаза, такие пугающие, такие холодные. Художника одолевали сомнения в своем желании, но раз он решил, раз начал говорить, то нужно идти до конца — Возьми меня на корабль. Возьми меня на войну. Вот какой будет твоя оплата за ширму — моя смерть — Рюноске метнул быстрый взгляд на нарисованного белобрысого мальчика. Все картины и холсты покроются толстым слоем пыли, сестра получит предсмертную записку в Нагано. Завещанные ей вещи скорее всего пойдут зимой на топку. Все эти ангелы, попадут ли они в Рай после того как сгорят? А эта ширма, воплощающая Ад? Неужели это и вправду тот самый ад? Но разве не так выглядит Земной Рай? — Неожиданно… — Капитан поднялся и покачавшись на ногах из стороны в сторону, медленным шагом приблизился к изображенному «Ацуши», надавил пальцами на его глаза. Полотно прогнулось под ними, краска тихо затрещала — Хорошо. Но при условии, что Накахара едет с тобой. Одного тебя я там не стерплю. Твоя болезненно снующая тень все еще следует за мной кошмарами, Акутагава-кун. Мне нужно отвлекаться от твоего, все еще тощего вида на кого-то более ласкающего взгляд — У меня создается впечатление, что тебе нужно не взгляд ласкать, а член между ног — Рюноске щуриться, ему неприятны оскорбления в свой адрес. Он к ним за столько лет так и не привык, пускай они и сыплятся на голову с самых детских лет.       Все еще печалит, все еще болит сердце слыша о своей худобе, о отвратительности картин, о глупости речей. С самых трущоб его оскорбляли, а душа так и не свыклась с этими оскорблениями. Слова — это ведь просто слова, но как же больно они бьют под дых. И сколько бы он не старался, будто так и не сдвинулся с мертвой точки познания в людях и в том, зачем и что они вкладывают в свои речи. Словно он все тот же ребенок в оборвах, сжимающий кисти тонкой рукой, с кровью у рта и отросшими по плечи грязными волосами подвязанными канцелярской резинкой. — Ты не забывай с кем разговариваешь — Мужчина мурлычет себе под нос. У него в руках столько власти. Даже в данную минуту он — это самое настоящее Божество, горделивое и высокомерное — Если Накахара не едет с тобой, то о деньгах или поездки в могилу, можешь не мечтать. А я погляжу, Акутагава-кун, ты сгорал от счастья когда я исчез? — Я бы предпочел не ставить мне условий и не тыкать в меня ничем. Вы сами попросили забыть Вас, что я и сделал — — Послушная собачка, так уш и быть, принести тебе вкусняшку? А-ть, сядь-сядь — Дазай громко, надрывно и скрипяще захохотал, но по какой-то причине вдруг осекся и сильнее вдавил пальцы в глаза нарисованного ангела — Я думаю, ему и одной пары глаз хватит — Не трогай картину сука — Чуя, как настоящий верный пес, которого он когда-то играл в театре, зарычал. Да, именно его оторопелый и бешенный взгляд заставил шатена остановится на одном протканном глазе и не продолжать рвать полотно ногтями. — И что же, Акутагава-кун — Капитан игнорирует актера, а сердце художника громко бухает в висках и ушах, хочется прижать руки к всегда спокойному лицу и превратиться в комок грязи. Незаметный и сливающийся с окружающей средой комок грязи — Ты же оценил мой подарок на свой день рождения?       Так значит, это был он. А Рюноске и забыл свое день рождения как страшный сон. Он ненавидел этот праздник, призирал всеми фибрами души, отвергал как мог и никогда и никого не пускал к себе в этот отвратительный день. Так значит, это именно благодаря Дазаю, Акутагава осознал о всей своей никчемности. Видимо, у них с Накахарой прибавится еще один тяжелый и серьезный разговор к тысяче таких же, а думалось, что уже все рассказано, а что забыто и не вспомнится.       Как тяжело жить с осознанием того, что вы — это просто искалеченные судьбою взрослые дети. А точно ли они взрослые? Разве можно назвать этого актера состоявшимся человеком? Разве можно самого художника обозвать мужчиной? Хватит ли кому-то смелости, указав на Дазая проскулить «герой»? Даже этот ангел на полотне, а ангел ли он? С протканным глазом, его брови будто стали нахмурены, ему, казалось, что очень больно из-за потери глаза. И могут ли ангелы сетовать на других? — Я бы не хотел это обсуждать, Дазай. Говори дату, к которой мы должны будем поднятся на палубу и занять каюту. — Рюноске был уверен в себе как никогда. Ему уже нечего терять, ради такого он все готов отдать.       Умереть как герой — это не просто слова, это настоящая мечта. И не важно какую должность он займет на этой поросшей тиной посудине. Самое главное было то, что он умрет. Он знал что умрет, и знал, что всякие писаки потом присвоют ему чужую фамилию, что будут плакаться из-за гибели актера. Но он кое-что еще знал наверняка — домой он не вернется, обратной дороги нет. Ухмылка Дазая слишком очевидна, слишком понятен тот факт, что следующее отплытие будет далеко не экскурсией по открытому океану. Это награда или наказание? Это очередной грех или искупление?       В давние времена океан выбрасывал бутылки с посланиями. Пропавшие в пучинах гнева морского, могли лишь последний раз донести что-либо людям, могли еще раз, самый последний, прокричать о том, что их волнует. Бутылки раскупорют, развернут скрюченные от холода пергаменты. Это все зачитают, может, перепишут в какой-нибудь блокнот. А потом море заберет души этих бедолаг с собой. Туда, где страшно, туда, еще холоднее и голоднее чем на суше. Так все же? Это грех или искупление?

***

      Снег шел уже несколько дней не прекращая. Со стороны моря приносило холодные ветра, которые старательно заползали в щели между кирпичной кладки домов и под куртки. Проткнутый глаз ангела нежно подклеили с обратной стороны холста. В квартирке стало пустовато. Улицы заметало с удивительной быстротой, дворники не успевали справляться с количеством сугробов и гололедов, а люди причитали и бесились, поскальзывались и бились копчиками о лед на тротуаре.       Худоник сжимал небольшой чемодан в руке и кутался сильнее в шарф на своей тощей шее. В последнее время он ничего не ел от нервозности перед предстоящей посадкой на военный корабль. Чуя бегал-бегал от войны, а в итоге все равно попадет на нее, но ради чего? Ради него. Ради него, стоящего на причале и замерзшего, укутавшегося в пальто по самые глаза. Ох, как же было холодно. Эта чертова зима — любовница его плеврита, как же ей было плевать на удушающий кашель сироты.       Сигареты не лечат физически, но успокаивают мозги. Кашляя и давясь табачным дымом, художник заметил среди бегающих юнг своего спутника: Чуя, так же укутавшийся в огромную куртку, с торчащими рыжими прядями из-под шапки, смотрел перед собой и иногда вертя головой как голубь, оглядывался на утонувший в снегу корабль. Он был огромен, не больше сухогрузов, но все же, осознавать что ты вскоре попадешь в эту махину, которая по высоте капитанской рубки достигала водонапорной башни, было боязно. От этого осознания сводило челюсти и покалывало кончики пальцев — ужасающий размер. И благодаря такому вот серо-черному ведру, люди могут убивать других людей прям в море, удивительно, до чего же человеческому сознанию не хватает извращений, что они придумывают новые. — Нас должен встретит юнга — Констатирует факт актер и оглядывается. Среди этого бесчисленного множества малолеток и стариков, Накахара не мог определить кто из всех этих бедняков их сопроводитель на верную смерть. — знаешь, Рю, если мы умрем, то хотябы вместе — Ты так боишься смерти? — Акутагава выкидывает бычок в снег и тонкая сигарета с тихим шипением тухнет — Я просто хочу знать, что когда умру, то буду не одинок — актер продолжает, сощурившись, разглядывать тросы и посиневшую от тины и водорослей корму — Вместе умирать не так страшно… « — Он был худ и бледен. От него пахло смертью так, словно он был болен чем-то неизлечимым — шатен делает глоток сакэ и замирает на долю секунды разглядывая свои пальцы. Небольшие порезы, которые иногда появлялись, были неприятны даже собственному взгляду. — или, будто он и был этой смертью. Может, узнав его в те года, когда непонятный оборванец со своей лохматой сестрой вдруг просто появились в нашей школе, ты бы и смотрел на него иначе.       Самый дальний столик в очередном, таком же, как и тысяча других, баре. Они сидят здесь не потому что намеренно звали, просто череда совпадений и случайностей. Просто очередная ситуация, из-за которой хочется рассмеятся из-за ее абсурдности. — К чему ты клонишь? — актер хмурится сжимая руки в кулаки. Не важно как выглядит человек, важно лишь то, о чем он говорит. Выброшенные слова на ветер и есть истина, и есть правда — К тому, что он сильно изменился за эти года. Он хоть раз тебе рассказывал о том что происходило с ним в той школе-интернате? — Мужчина мычит, его лицо перестает быть идеальным: проявляются морщины между бровей и губ, сеточки под глазами. Он нехотя снова подает голос — Акутагаву никто бы не заметил, не будь он настолько отчайным. Наверное, именно благодаря этому качеству, ему и удается держаться на плаву, правда, я смотрю, что пыл у него поутих. Он был всегда безумно глуп и пугающе бесстрашен. Ты спрашивал, как мы познакомились? Я учился в классе на год его старше. Мои однокашники обходились всегда грубой силой, а я одарен мозгами, а потому, «привязал» Рюноске к своей ноге. — И зачем? — Затем. В отличии от него, марать руки в грязи я не собирался, я любил выходить из воды сухим, а из грязи чистым. За ним настолько сильно привязалось прозвище «бешенный пес», что, только когда мне исполнилось лет двадцать, я перестал слышать заголовки о собаках-художниках. Он был целой знаменитостью в свое время. С таким запалом, худой, тощий и болезненный низкорослый мальчик бил огромных амбалов. Тебе не передать словами какое же это было представление. — Какой ты мерзкий и грязный человек, Дазай Осаму — Я благороднее горного оленя, не стоит вешать на мои рога ярлыков. Ты и сам воротишь нос от ничтожеств. А с Акутагавой легко притворятся богом, это подкупает — Акутагава мой друг, а тебя и крысой назвать язык не повернется, крысы хоть человечнее тебя —       Нечто схожее с отвращением. Нечто похожее на ад. Нечто то, от чего бегут мурашки по коже, забираются мухами в уши и разбегаются в черепной коробке. Эти мухи по ощущениям едят мозги, забивают голову своим пометом и личинками, а потом улетают. Именно так ощущается разговор с Дазаем. Он вроде говорит что-то важное, а потом оказывается, что в важность и достоверность его слов, хочется верить только аппоненту» — Знаешь, Рю, я иногда задумываюсь о том, по какой причине мы стали друзьями и… — Накахара прекрасно понимал, что разговор с Дазем натолкнул на противоречивые мысли. Точно ли Акутагава его друг? Точно ли это настоящая дружба? Не самоутверждается ли актер за счет сироты-бедняка с уймой психологических проблем? — мы начали дружить, потому что пьяный в стельку рыжий, игравший пса, сломал мне ребра, носил мне в больницу ебучие цитрусы и от тебя постоянно воняло мокрой псиной — Акутагава хмыкает — а потом ты меня сразу из больницы потащил на ебучие источники и споил       Он хлопал глазами как идиот, открывал и закрывал рот то ли в ужасе, то ли в восторге. Накахара уже и забыл, что их дружба началась с полного разноса и настоящего проеба по всем фронтам. Рыжий сыночек Кое сделал все ровно так, как художник ненавидел, а сейчас они здесь: спустя почти десять лет, ждут юнгу, который их отведет умирать. Сомневался ли Чуя в искренности их дружбы? Нет. Не сомневался.       Рюноске, в те времена, десять лет назад, был на самом деле красивым молодым человеком. Только-только вышедший из школы-интерната парень, с черными короткостриженными волосами и серыми, серьезными глазами, выделялся среди толпы. Он был на удивление спокоен и будто огражден невидимым щитом. Никому не подлизывал, ничего не ждал, от него веяло стойкостью и решимостью. От него не пахло ни смертью, ни болезнью. Самое первое, что Чуя тогда увидел уже будучи трезвым — это стальная решимость в глазах, до безумия красивого юноши. Губы покрасневшие и поджатые, он был худ и от того черные волосы выделялись на бледной коже, ровная линия челюсти и виднелись клычки, когда тот скалился выслушивая извинения.       Поглядывая на кашлящего Акутагаву, Накахара лишь улыбается. За столько лет его горячо любимый друг превратился из красивого юноши в красивого мужчину: все такой же бледный, тощий с фарфоровой кожей. От него все так же веяло агрессией и силой. Черты лица заострились с годами, зрачки заполняли радужку. — К чему ты вообще заговорил про это? — Акутагава тянет Чую за нос пальцами, недовольно хмурясь. Он вновь кашляет отворачивая голову.       На горизонте, между серой толпой и падающим снегом, быстрыми, резкими и подпрыгивающими шагами к ним приближался юноша. Наверное ему лет 20, четкая линия скул, широко распахнутые, как у оленя глаза, белые ресницы, волосы и брови. Парню явно повезло с гинетикой, ведь не смотря на миловидное лицо, он был широкоплечий и довольно высокий. — Здравствуйте, меня Дазай-сан прислал вас забрать. — Голос хрипит, кажется простужен.       Актер лишь весело хмыкает и бубнит про опоздание и про то, что они тут как бы замерзли, но обернувшись на друга, он видит лишь широко раскрытые глаза, расширенные зрачки и приоткрытый в смятении рот. — Что-то не так? — — Он у нас с приветом, художник, творческий человек — Чуя с силой ударяет Рюноске по ногам заставляя придти в себя — я Накахара, а его зовут Рюноске Акутагава. Скажу по секрету, между нами, он известный художник — О да! Я слышал и о вас и о господине Акутагаве — Белобрысый паренек улыбается, его подстриженные волосы падают на глаза. Руки бы оторвать парикхмахеру за такое гнездо на голове у бедного юнги, да и эта глупая черная прядь болтающаяся как крючок в море. Родимое пятно? Или просто этот пацан еще более странный, чем художник? — Меня зовут Ацуши Накаджима, юнга, который должен Вас проводить — белобрысый глуповато растягивает губы в улыбке.       Наверняка ему раньше не доверяли проводить таких гостей как Акутагаву и Накахару. Художник очень уж надеялся что этот парень в потрепанной куртке, на которой виднелись капли мазута, хоть что-то знает об искусстве. Иначе, со стороны Дазая это было бы очень подло — посылать идиота. Люди способны лгать, а этот мальчуган, раз так общается с Дазаем, наверняка лжет так же как и дышит. Может он ни разу о них с Накахарой и не слышал. — Кают у нас в этот раз маловато, поэтому капитан распорядился подселить Вас ко мне — в белых волосах не видно снега. Интересно, он таким родился? Или поседел из-за войны? Белая глупость от которой пахнет морозом и несет холодом. Белая глупость, схожая лицом с нарисованным ангелом. — А на корабле… — — На судне, я слушаю — взгляд парнишки спокойный, немного задорный и простой. Рюноске вдруг перехотелось что-то говорить на такое простое исправление. Ткнулся носом в шарф, да замолчал, стараясь шагать тише, без скрипа снега.