Цветок и лёд

Май, 1977 год. Люциус Вечеринка по случаю окончания учебного года в клубе Слизней. Эдакая попытка Слизнорта как-то сбавить градус напряженности у пятикурсников из-за СОВ. Самому Люциусу уже, признаться, осточертела постоянная гонка перед экзаменами, ему осталось сдать всего один предмет, историю магии, к которому он был подготовлен как нельзя лучше. Отец наседал на него с особым рвением, поскольку это были первые «взрослые» экзамены, с которыми его отпрыск обязан был справиться лучше всех. Или «хотя бы не опозорить отца, который в свое время сдал целых девять СОВ!». Мрак. На эту восхитительную во всех смыслах переписку накладывалось ставшее популярным с лета прошлого года веяние «как там поживает дорогуша-Нарцисса» и «пригласи невесту на каникулы к нам, Люциус». Люциус бы очень хотел провести время с Нарциссой на каникулах, но, гоблин его пожри, не в качестве её жениха. А в качестве друга, коим он являлся для неё. Надо сказать, что на младших курсах ему нравилась Цисси. Возможно, он даже был влюблен в неё, но поскольку оба не отличались ни покладистым нравом, ни мало-мальски терпимыми характерами, их взаимодействие больше напоминало законсервированную «Бомбарда Максима». Со временем он перестал быть невыносимым зазнайкой (по крайней мере, с некоторыми людьми, включая Нарциссу), она смогла стать мягче по отношению к нему и неприязнь переросла в дружбу. И, по законам превратностей судьбы, главы семейств Малфой и Блэк приготовили им самую гадскую подлянку из всех возможных. Ему только и оставалось, что тихо беситься, игнорировать некоторые постулаты в положении «жениха и невесты», а ещё пить. Много пить. Ибо справляться с психологическим давлением вкупе с обязанностями нареченного и не прогибаться под натиском совместного счастливого будущего со своей подругой иначе как алкоголем Люциус не мог. То ли дело было в его крестном отце (крёстным отцом Люциуса был Антонин Долохов), у которого по венам текла русская водка, то ли в том, что это наилучший способ отключиться от реальности. Когда накатывала безысходность и дни становились особенно паршивыми, Малфой просто писал Антонину или самостоятельно надирался до зеленых домовиков перед глазами. Изюминка вечеринок Слизнорта состояла в том, что помимо интересных знакомств на них можно было протащить выпивку. Когда старик напивался медовухи и наедался сладких засахаренных ананасов, его внимание притуплялось, и тогда на арене театра одного актера загоралась заветная лампочка. Вот и теперь, стоя за газовым облаком тюля, что прикрывал огромное окно в кабинете Слизнорта, Люциус ежеминутно подносил фляжку с огневиски к губам. Скучающий взгляд льдисто-голубых глаз перебегал с одного знакомого лица на другое, разрозненно подмечая какие-то несвязанные между собой детали: группа слизеринцев у камина явно вела диалог о квиддиче, у парня с Гриффиндора плохо выбрита щека (кретин, неужели нельзя было посмотреть в зеркало), у той девицы в синем платье тушь размазалась – кажется, её кавалер заставил ее плакать. А за кавалера у нас… а, теперь понятно. Такт тролля, эмпатия уровня… его же. Помимо очевидных плюсов (можно коротать время в компании интересных людей и при этом не переживать на счет напитков), на вечеринках у Слизнорта были и откровенные минусы. Одним из таких минусов было присутствие некоторых «талантливых» безродных, кои без зазрения совести наслаждались своей мнимой исключительностью. Взять хоть, к примеру, маггловку-Эванс. Зазнайка, да ещё и рыжая. Ему это напоминало Уизли, которого он на дух не переносил. Кроме того, почтительности в девчонке не было ни на йоту, отчего придурок-Слизнорт загорался восторгом похлеще гирлянды на рождественской ели. Её язвительные комментарии или ответы доставляли старикану удовольствие, в то время как Люциус готов был придушить малявку за её поганый грязнокровый язык. Стоит сделать небольшую ремарку: когда Малфой выпивал, у него было два совершенно полярных настроения: непрошибаемо-галантно-радостное или насмешливо-нагловато-грубое. Вот сейчас как раз второе. По инерции подумав о зазнайке-Эванс, он оглядел зал и, о чудо!, не нашёл рыжей головы. Прелесть какая, никто не выбесит… Шелест юбок и копна рыжих волос – это первое, что бросилось ему в глаза прежде, чем в его грудь впечатался вздернутый конопатый нос гриффиндорки. От толчка фляга выпала из расслабленной бледной руки и рухнула к ногам, окропляя спиртным чистые и начищенные до зеркального блеска ботинки щеголя (а быть может и не только их). Змеиное шипение полное недовольства вырывается сквозь плотно стиснутые зубы. Люциус, наблюдая, как от него отскакивают, как от огня, намеренно шумно вдыхает воздух, так, что тонкие крылья носа даже трепещут от напряжения. Поморщившись, Малфой цокает языком и издевательски мягко резюмирует: - Рыжая, неуклюжая, поганый запах грязной крови…, - склонив голову слегка на бок, молодой человек уничижительно смотрит на недоразумение напротив, прищурившись. - Эванс-с-с, признайся, как на духу, тебя в адских потугах рожал сносорог? И ты напилась и поэтому решила испортить мне вечер? Он наклоняется за флягой, прекрасно понимая, что после столкновения с Эванс она опустела. Всё вкупе дико бесило его, о чем явственно свидетельствовала забившаяся на шее жилка. Лили Вечеринка «Клуба Слизней» была, пожалуй, единственным шансом перебить горькое послевкусие, которое полынью сопровождало флёр рыжеволосой ведьмы после небезызвестного, в узких кругах Мародёров, столкновения с Северусом Снейпом. Его слова, облаченные в яд, до сих пор резонировали колокольным маятником, складываясь в унизительное «паршивая грязнокровка». Не то, чтобы с первых шагов в школе магии и волшебства Лили была избавлена от отвратительных предрассудков, но если слышать это от вечно недовольного Малфоя и его прихлебателей со Слизерина было привычно, то от лучшего друга детства больнее стократ. Первое предательство переживалось сильнее, отражаясь невидимыми шрамами на теле, оседая густым облаком вишнёвого сигаретного дыма и огневиски, раздираемыми легкими от криков наверху Астрономической башни и сбитых костяшек, что сейчас были искусно спрятаны под перчатками. Шелест собственного платья напоминал о змеиной чешуе, словно волшебница примерила на себя шкуру врага, однако галапогосский зелёный донельзя хорошо оттенял медь забранных наверх волос и бледность кожи, с которой почти схлынули солнечные поцелуи, оставаясь едва заметной россыпью. Она опаздывала и надеялась успеть хотя бы к десерту, больше еды жаждая вступить в полемику с учителем. Гораций Юджин Флакк Слизнорт был не только Мастером зелий, который, не смотря на статус чистокровного волшебника, разглядел в ней особую предрасположенность к предмету, но и человеком, оказывающим ей своеобразный патронаж, пуская в святая святых – закрытое общество одарённых чародеев, которые, на его взгляд, добьются успеха в будущем. Сжигающее всё на своем пути Солнце отплатила Горацию не только дерзкими речами, но и золотой рыбкой, которая была искусно сотворена из лепестка лилии. Фрэнсис радовала глаз старика, смягчая его сердце добротой маглорождённой колдуньи, что шла с непоколебимой уверенностью: во что бы то ни стало игнорировать принца-полукровку. - Лилс, - звучит донельзя знакомый голос и крейсер под названием «Иди нахер, мудила», направляется в сторону белоснежной тюли, желая отрезать себя от сомнительного общества. Кто же знал, что за завесой уже расположился павлиний зад, который был не в состоянии удержать в руках фляжку. - А тебя диринар? Что, в руках грюмошмели, раз удержать не в состоянии?, - Эванс отринулась совершенно не от страха, а от того, что променяла шило на мыло: находиться в закутке с отпрыском Малфоя было н.е.в.ы.н.о.с.и.м.о. Гляди, нос раздул и весь трясётся от гнева. Острая коленка не теряет своего шанса и стремится впечататься в аристократический лоб Люциуса Абраксаса Малфоя прежде, чем покинуть сию юдоль и наконец-то погрузиться в приятный вечер. Люциус Если бы в школу не принимали всякий сброд, его нервная система была бы здоровее. То же касалось и Министерства Магии; Люциус только подумывает о том, чтобы пройти стажировку в отделе магического правопорядка, но уже не очень доволен тамошними сотрудниками. Его отец и вовсе нелестно отзывается о них, намекая, что не все попали туда благодаря способностям. А уж если Абраксас что-то знает, то это точно не слухи. Недовольство набирало обороты, а система, выстроенная из самоконтроля, галантности, манер и мнимой порядочности, рушилась, как карточный домик. Малфой сужает глаза, обдавая рыжеволосую занозу в заднице Поттера ледяным презрительным взглядом. На его лице буквально читается: «всё сказала?!». Нагнувшись, чтобы поднять выпавшую из пальцев флягу, Люциус не то, чтобы ожидает подставы, просто интуитивно догадывался: последует какая-то подлянка. Это же оскорблённая невинность-Эванс! У женщин в принципе отсутствует инстинкт самосохранения, если они заранее знают, что мужчина перед ними – якобы джентльмен. До какой поразительной величины доходит их наглость и вера в собственную безнаказанность! Острая коленка впивается в нос, смещая перегородку. Боль обжигает его лицо, он давится словами «блять» и «сука», резко выпрямляется, выхватывая палочку. Фляга судорожно запихивается в карман узких брюк (не с первого раза). - Эпискеи, - вкрадчивый голос и разбитый нос вправляется, а кровотечение останавливается. Алая дорожка уже струйкой метнулась к верхней губе, прочертив линию его терпения на бледной коже. Лили Эванс достается такое зверское выражение лица, будто бы её от могилы отделяет только эта поганая штора. Люциус ловит взгляд гриффиндорки и мрачно, едва не трясясь от ярости и боли, цедит, - Беги, carotte (фр. морковка). Беги. Из кармашка на белоснежной сорочке выуживается платок, дабы стереть с лица кровь, чтобы не пугать окружающих. Слизнув с губ «голубую» кровь, Малфой и не думает убирать палочку. Нет, он прячет её в рукаве приталенного пиджака и идёт вслед за рыжей копной волос, напоминая собой если не крейсер, разрезающий морскую волну, то нож, которому по барабану сопротивление сливочного масла. Его убийственный взгляд исподлобья прикован к напряжённой спине гриффиндорки, что так лихо ускакала в противоположную от окна сторону. Наличие мнимой компании не спасло её от явления за своей спиной слизеринского возмездия. - Прошу прощения, мне нужна мисс Эванс, на пару слов, - обманчиво мягкий и вежливый голос повесы-Малфоя разражается над честной компанией, как гром среди ясного неба. Девушку настойчиво берут под локоть, игнорируя всё и вся, а затем подталкивают к выходу из комнаты. Да-да, кому-то сейчас воздастся! Наклонившись к рыжему локону, скрывающему ухо если не пунцовой, то явно порозовевшей девицы, Малфой тихо и угрожающе выдыхает, – Идём, ты же не хочешь устраивать шоу для Слизнорта и его друзей, сносорожиха. Если бы Эванс только знала, чем он на самом деле любит заниматься вот с такими светловолосыми девушками, как она, то уже неслась бы от него так далеко, как только могла, сверкая пятками и проклиная тот день, когда они познакомились. По правде говоря, обычно он испытывал особую тягу к блондинкам, но рыжая тоже сойдет. В конце концов, она могла просто извиниться и уйти, как и подобает леди. Но Эванс не леди. Грязная кровь и дерьмовые манеры выдают в ней скорее крепостную свинарку, чем разорённую аристократку в седьмом поколении. Лили Волшебный звук смещаемой перегородки явно лучше хруста французской булки по утрам: бодрит даже без крепкого кофе, замененного не менее крепким словцом, что выскальзывают поочередно изо рта Малфоя, словно последний безродный простолюдин, а не представитель аристократического рода. «И где твои хвалёные манеры, Люциус?» - могла бы спросить Эванс, но лишь заворожённо глядит на чужую кровь, что багрянцем прочерчивает бледное лицо, оседая на коже тонкой красной нитью. Будь на то воля Лилс, задиравший её слизеринец был бы обречен на пожизненное наказание в виде колена в нос, возможно после «Эпискеи» на место встанет не только перегородка, но и куриные мозги? Судя по французскому прононсу и гадкой «морковки», мозг, как и прежде, был набекрень. Эванс уходит, оставляя за своей спиной недоразумение в виде очередной стычки с представителем враждебного факультета, и едва ли успевает подхватить канапе из фруктов, как раздаётся лживое (неужели кто-то из стоящих рядом в это поверил) «Прошу прощения, мне нужна мисс Эванс, на пару слов». В глазах колдуньи разгораются болотные огни, что впиваются в лицо чистокровного волшебника с остервенением пикси и лишь чинное «Я ненадолго», сглаживает момент ухода из обители «Клуба слизней». - Шоу для ТЕБЯ я тоже не намерена устраивать, Малфой, - цедит львиное сердце, стараясь унять расползающуюся красноту по бледному мрамору кожи, и если кто-то считает, что это смущение, а не ярость, он очень ошибается. В груди Эванс бурлит Везувий, готовый вспыхнуть от малейшего неверного движения. И вот рука аристократа его совершает. Как только за спинами однокурсников не остается любопытных взглядов, провожающих парочку недругов в номинации «Никогда не», рыжекудрая принцесса Гриффиндора с силой дергает свою руку, грозясь получить вывих и в надежде сломать пальцы оппонента. - Чего тебе? Решил извиниться за испорченное платье? - его подол нет-нет, да и забрызгало остатками огневиски, к тому же, других причин для приватного диалога волшебница не видела. Неужели Малфой решил, что это ОНА должна извиняться? Такого точно не будет, ни в этой жизни, ни в следующих. Широкий коридор способствует тому, чтобы соблюсти необходимую дистанцию, не ровен час, павлин решит распустить свой хвост. Люциус - Шоу для ТЕБЯ я тоже не намерена устраивать, Малфой. - Заткнись, - коротко советует ей слизеринский принц исключительно из последних, ускользающих, как сквозь пальцы воспоминания из Омута Памяти, мотивов джентльмена, упорно ведя гриффиндорку в зелёном платье прочь из кабинета Слизнорта. Прочь из кабинета - прочь с людских глаз. Они выходят в освещенную факелами прохладу замковых переходов и там Эванс показывает весь свой боевой норов, напоминая ему лягающуюся необъезженную кобылицу. Малфой отпускает её локоть и останавливается в нескольких шагах. - Чего тебе? Решил извиниться за испорченное платье? Спокойствие, только спокойствие. И капля ненависти. Люциус вальяжно убирает руки в карманы брюк, дабы Лили не смогла увидеть его палочку, спрятанную в рукаве, раньше времени... и чтобы не придушить её ненароком голыми руками тоже. Он ведь не его отец. Он даст ей шанс исправиться. Нивелировать свою ошибку. Загладить вину перед ним. Он даст ей такой шанс. Он начинает медленно двигаться короткими отрывистыми шагами к ней, думая, что заставит девчонку пятиться, если не пожелает стоять в каких-то миллиметрах от ненавистного волшебника. Однако всё, что Малфой наблюдает, так это то, как отчаянный львёнок прирос ногами к каменному полу, упрямо вздёргивая конопатый нос. - Не угадала, - его мягкий обволакивающий поволокой шёпот, заполнивший собой пространство вокруг них, кажется, ещё опаснее, чем рычание, с которым он велел ей бежать от него со всех ног, применив неплохое прозвище «морковка». Голубые льды глаз пристально следят за показательно храбрым зайчишкой, что пока еще не до конца понимает, в какую западню он сам себя загоняет своим упрямством и безосновательным гонором. - Я даю тебе шанс признать свою вину, грязнокровка. За то, что была настолько неуклюжа и врезалась в меня. За то, что из-за тебя я лишился нормальной выпивки на этом празднике жизни. За то, что была груба с представителем древнего рода истинных волшебников. Быть Малфоем, значит быть лучшим. Во всем. Всем своим видом показывая, мол, да, вот такой он милосердный, Люциус останавливается в нескольких сантиметрах от девушки, ехидно ухмыляясь и даже игриво (кто знает?) склонив голову на правый бок. - Извинись и я отпущу тебя. Пойдёшь танцевать, есть и гоготать над дерьмовыми шутками твоих дружков. В общем, делать всё то, что обычно делают такие «хорошие» девочки, как ты. В глубине души он знал, что его шансом не воспользуются. Знал и откровенно говоря наслаждался этим фактом. Ему х-о-т-е-л-о-сь сделать ей больно. «Я простила бы ему его гордость, не задень он мою» - сказала героиня Джейн Остин. Вот и Эванс не простит. "Верно, морковка?" Люциус уже заприметил в конце этого коридора туалеты и хозяйственные помещения завхоза. Очень кстати. И далеко от кабинета профессора зелий. Лили Глухое «заткнись» резонирует по нутру, отзываясь непрошеным советом, которым колдунья и не вздумает воспользоваться, едва ли не путаясь в полах зелёного платья, что струится следом, шлейфом собирая невысказанные угрозы, словно бусины на нить Ариадны. Кругом пустота, такая же звенящая, как и в глазах напротив, что с каждым шагом аристократа становятся всё ближе, но Лили стоически выдерживает натиск слизеринца, прирастая шпильками к камню, не давая себе даже дернуть плечом или отвести взгляд. Львенок, что силится откусить голову василиску, пока тот орошает ядом пространство вокруг них. Шаг, ещё один, спрятанные руки в карманы брюк, чтобы ненароком не дать им волю? Морщинка пролегает меж двух бровей, вызывая искрящееся недоумение в озерах глаз, где гриндилоу уже расставили свои силки. Они готовы наполниться слезами, но предательски сухи, лишь сужающийся зрачок становится сигналом к тому, что дело дрянь. - О, истинный волшебник милосердно дает мне шанс извиниться?, - возможно, если бы Люциус не упомянул их небольшую, но такую весомую для него разницу, Эванс бы свела всё к шутке и ушла обратно, проводя этот вечер так, как ей того хотелось, однако сказанного не вернуть, как не стереть тот факт, что он раз из раза поливал её словесными помоями, посыпая открытые раны солью. Здесь не было ни Джеймса, ни Сириуса, ни других мальчишек что встали бы на её защиту, но Эванс и сама была не промах: одна из лучших в Дуэльном клубе, она сейчас соображала, как достать собственную палочку и приставить её к бледному горлу павлина, что зарвался в своих отсталых суждениях. - Подавись им, Малфой, как и всеми своими закостенелыми суждениями, я не собираюсь распыляться в угоду застрявшему в XVI веке индюку, - даже звание павлина было для него слишком, - Поэтому ты можешь воспользоваться своим шансом и скрыться с моих глаз, ползти в свои подземелья и утешать свое эго огневиски. Решив, что последнее слово за ней, Эванс решительно делает шаг вперед, задевая плечо Малфоя и грозясь исчезнуть из виду так быстро, как только позволят каблуки. Люциус Малфой издевательски кивает. Да, великий волшебник даёт ей, такой убогой и глупой грязнокровочке, шанс извиниться перед ним и сделать все так, как надо. То есть попресмыкаться и свалить в кулуары кабинета Слизнорта. Но нет, Эванс не станет так делать, она ведь слишком гордая. И чересчур языкастая, ни дать, ни взять суфражистка времён молодости его отца. И верно: ощерившись, словно кошка, у которой перед носом поводили ссаным тапком, гриффиндорка открывает свой поганый рот и из него красочными реками льется одно оскорбление за другим. Клад, а не девчонка. Его рот кривит усмешка, он обманчиво расслаблен и в этом-то и кроется опасность. Нельзя недооценивать того, кто привык превосходить других если не во всём, то во многом. Особенно, если он мнит себя хищником. Когда его плечо задевает гневливая маггловка, Малфой напрягается. Хоть он и выпил, алкоголь буквально подстёгивает его на «глупости», давая уверенность в своих действиях (хотя, казалось бы, куда больше?). Эванс не успевает пройти и пару шагов, как её запястье оказывается в прохладных бледных тисках. В свете факелов его рука кажется донельзя инфернальной. Жёсткая хватка тонкокостного мальчишки, чьё тело скорее напоминает жилистые узлы, чем груду перекачанных мышц, становится всё больнее по мере того, как он дёргает гриффиндорку на себя. Палочка из вяза упирается своим острием в тонкую девичью шею, прямо туда, где трепещет животворящая артерия. «Я был снисходителен с тобой...» - гремит в его ушах голос отца... или это его разгорячённая кровь? Чары немоты обволакивают тело Лили Эванс, ведь он полностью уверен: важная часть её самообороны - громкий голосок. С остальным он справится. - Зря, - мурлычет ловящий первую волну удовлетворения Люциус, едва ли не облизывая пересохшие губы. - Очень зря. Не такая уж ты и «хорошая» девочка, да, Эванс? Скорее даже совсем наоборот. Всё так же держа её под угрозой применения других, более опасных заклинаний, Малфой крепко сжимает её запястье (завтра там будут синяки) и вкрадчиво велит идти. Туда, куда он её подталкивает. Короткий взгляд на кабинет Слизнорта - никого. Голубые глаза вновь возвращаются к «солнечной девочке» и в них уже нет ни намёка хоть на какую-то снисходительность или благоразумие. Так безумец смотрит на предмет своего вожделения, пират - на шлюх и ром, а капитан Летучего Голландца - на сушу. Легко спутать с сексуальным влечением, как пять сиклей разменять. Но всё куда как менее прозаично. Лили Едва ли не празднуя победу над скудоумием некоторых аристократов, рыжеволосая колдунья не ожидает подставы (хотя даже герб факультета намекает на обратное), она без страха поворачивается спиной к тому, у кого не хватает сил поступить по совести. Тиски из прохладных пальцев словно сотворены из стали (и откуда столько силы в худосочном Малфое?), под ними, как на акварельной бумаге, поутру проступят багрянцевые синяки, уже намечаясь розоватыми разводами на белоснежной коже, которая взята в грубый и неотёсанный плен. В тщетных попытках сбросить с себя эти путы, Лили с остервенением дёргается, но тщетно, Люциус словно пиявка вцепился в неё и жаждет хлебнуть грязной крови, чтобы смыть оскорбления со своего холёного лица. Он притягивает её, приставляя палочку к горлу, лишая её законного права голоса. В омутах глаз презрение впополам с яростью, что плещется внутри заставляя учащено дышать. Тон, которым сказано «зря», заставляет её ненадолго застыть фарфоровой статуэткой, чтобы в сознании промелькнула догадка, до которой не пришлось сильно напрягаться: конечно же, ему нравится издеваться над ней. Она делает шаг в необходимом направлении, притупляя бдительность холодных глаз и, вот ведь незадача!, впивается каблуком в мыс начищенных туфель. Гриффиндорка предпринимает попытку зарядить ему локтем по руке, сжимающей палочку, а головой - по мерзкому и длинному носу, который он засунул совершенно не туда. Люциус Лишённая права говорить Эванс не стала покладистей, но хотя бы звука её голоса он не слышал. В попытках сбросить путы его рук с себя она поначалу не преуспевает, дёргаясь, будто ей соплохвостов за ворот платья запихали. Тщетные потуги были смешны и только подзадоривали Люциуса начать действовать куда более жёстко. То ли от его выражения лица, то ли от слов, но грязнокровка застывает, ошарашенно распахнув свои зелёные глазищи. Что, думаешь, тебя сейчас насиловать пойдут? Не уга-да-а-а-ала! Малфой, ухмыляясь, тянет её на себя, увлекая в конец коридора, где её ждал тупик – в прямом и в переносном значениях. Однако у Эванс будто бы открылось второе дыхание или это её слабоумие дало ей сил сопротивляться ему. Каблук впивается в мыс его _начищенных_мать_её_ ботинок, он шипит, инстинктивно подаваясь назад и убирая ногу из-под её туфли. Отпустить её сейчас, значит дать ей возможность ускользнуть, а этого слизеринец ой как не желает. Рука с палочкой отклоняется от тонкой шеи, а вот голова шальной девицы врезается в его подбородок. Опять ему по лицу заехала! «Да чтоб тебя!» - Тварь, - рычит на неё молодой и уже настолько поехавший крышей волшебник, отскакивая назад и тяжело дыша. Пряди искусно уложенных волос упали ему на глаза. - Акцио палочка Эванс! Петрификус тоталус! Потирать подбородок и заботиться о ботинках не было времени, их возня может привлечь ненужное внимание, поэтому на волне адреналина и эйфории от возможных перспектив решено было лишить её возможности наколдовать ему картофель вместо головы и «Летучемышиный сглаз», а также полностью прекратить все эти тягомотные сопротивления. План был такой: взгромоздить её бренное тело себе на плечо и унести в известном направлении. Туалет или кладовка? Кладовка, в туалет могут захотеть сходить гости Слизнорта, а зрители им с Эванс ни к чему. А уж там он снимет «Петрификус» и всласть повеселится. Она ответит за всё, что успела сегодня с ним учинить. И голос он ей вернёт. Иначе как, скажите на милость, он будет получать удовольствие от её криков? Лили Короткая стычка не приносит успеха, заканчиваясь тогда, когда её палочка из хлесткой ивы оказывается в руках омерзительнейшего из волшебников современности, а сама Эванс опадает под чарами полной парализации тела. «Говорящими» остаются только глаза, которые обещают этому уроду не только «Летучемышиный сглаз», но и смесь «Инкарцеро» с «Инсендио». Девичье тело обмякает на плече врага, на манер мешка с картофелем, облачённым в дорогую ткань и пока растрёпанные волосы колдуньи завесой спадают вниз, Малфою невдомёк: у всего есть цена, и за каждое действие над ней он оплатит свою. Эванс оставалась надеяться на то, что их отсутствие привлечет внимание и что хотя бы Северусу будет не всё равно куда исчезла Лили, да ещё и в сопровождении Люциуса. Надежда умирала прямо на её глазах, которые видели только спину аристократа и каменный пол, что всё дальше отдалял их от вечеринки Слизнорта. Хлопок закрывающейся двери разделяет мир надвое: до и после, холодной границей безумия в льдистых глазах явно слетевшего с катушек волшебника. Страха нет, храброе львиное сердце бьётся размерено и почти ровно, нет-нет, да и пропуская один удар, скорее от непонимания, нежели от боязни. Привыкшая видеть в каждом хотя бы крупицу света, Эванс оправдывала змеиного отпрыска тем, что устои аристократических семей далеки до идеалов доброты и тепла, и, скорее всего, Малфою приходится несладко, как бы он не храбрился и не делал высокомерное лицо напыщенного индюка. Сможет ли она найти оправдание тесной и пыльной каморке и звериному выражению? Сможет ли оправдать чужую жажду страха и боли? У каждого из них свои секреты и тайны, под плотной тканью перчаток и платья хранится её, и не Люциус Абраксас Малфой должен был разделить с рыжекудрой колдуньей тонкие полосы шрамов, едва заметно поблескивающих серебряными нитями, ни сбитые костяшки на ладонях, ни-че-го из этого не предназначалось для его взора. Но именно он увидит её слабость. Тот, пред кем жизненно необходимо было сдержать любой вскрик и не проронить ни одной слезинки. Люциус Парализованная девушка в зелёном платье едва не падает оземь, когда её перехватывают за талию худосочные руки слизеринца. По нему и не скажешь, что он может приподнять её над полом и взвалить себе на плечо. С виду кажется, будто он сейчас сломается даже под весом не ахти какой толстушки-Эванс. Малфой быстрыми шагами пересекает коридор, неся обе палочки (и свою, и палочку девчонки) в правой руке, а левой придерживая «груз» за ноги, спрятанные под подолом платья. Дверь кладовки совсем близко. Он входит внутрь, с щелчком прикрывая её за собой. Взмах палочки и заклинания «Оглохни!» и «Каве Инимикум!» оплетают дверь и саму комнату, дабы никто не смог им помешать. Ему помешать. В пыльной каморке тесновато, поэтому ему приходится отодвигать пустые ведра ногой, дабы можно было связать мисс Эванс у стены. Даже каблуки, зелёные, как и платье, не касались пола. Он шепчет в кромешной тьме «Инкарцеро», и путы вырываются из его палочки. Палочку Эванс он кладёт на верхнюю полку стеллажа у другой стены. - Люмос, - велит волшебник и, повинуясь его воле, на кончике палочки загорается огонек. Он подходит к гриффиндорке вплотную, почти касаясь своим носом кончика её. Наклоняет голову влево, свет падает на острую скулу, скрывая в тени добрую половину лица. Осмотрев свою «добычу» с ног до головы, Малфой цокает языком: нет, так дело не пойдет. Перчатки нужно снять, поскольку верёвки впиваются в голую кожу гораздо лучше. И больнее. – Снимем-ка твой аксессуар для начала, что скажешь? Верно, ничего. Чары-то он не снимал. Палец за пальцем, под пристальным издевательским взглядом, которым он пригвождает её к стене не меньше, чем магией, Люциус снимает сначала левую, потом правую перчатки. Их он отправляет в свой карман. Еще раз осмотрев её, он цепляется глазом за какую-то темную полоску на её правом запястье. Подносит палочку ближе, в белоснежном свете всё становится чётче и яснее – зрачок слизеринского принца расширяется, а на губах появляется понимающая усмешка, которую он дарит своей жертве. Так-так… Хорошая девочка окончательно стала плохой? Причинять вред себе можно по разным причинам: захлёбывающие сознание эмоции, желание погибнуть, желание привлечь внимание… вот только чьё? Неужели Поттер плохо обхаживает свою возлюбленную? А затем с рыжеволосой волшебницы исчезают и «Петрификус», и чары немоты. - Как интересно, - вкрадчивый шёпот. Палочка подсвечивает их лица снизу, выглядит это, по меньшей мере, необычно. Практически нос к носу, но он готов в случае чего отпрянуть – ведь ей может прийти в голову попытаться укусить обидчика. – А я и не думал, что с тобой может быть ТАК весело, Эванс. Свежие порезы… Есть что-то ещё, на что мне стоит обратить своё внимание? Глумливый смешок, он отстраняется, опуская палочку к вырезу на платье, а затем ниже, проходясь уже третьим взглядом по её телу. Какая-нибудь романтичная, отбитая на всю голову девица уловила бы в этом интригующий подтекст, однако, с точки зрения реальности дело для Лили Эванс было дрянью. Он знал одно интересное тёмное заклятье, которое практически не лечится целительской магией и которое точно придется Морковке по душе… - Нокс. Палочка направляется на правый порез на запястье и мягкое «Секо», сказанное будто бы для желанной девушки в пылу любви, разрезает едва затянувшуюся кожу. Кажется, проступившая кровь наполняет каморку удивительным запахом… - Люмос. Твоя кровь имеет своеобразный запах, - алчно шепчет Малфой, неимоверными усилиями отрывая взгляд от тёмных (в темноте кладовки практически чёрных) капель и переводя его на зелёные омуты напротив. "Ну же. Отзовись болью, Лили Эванс". – Сказывается примесь магической в твоей маггловской, полагаю. Небольшая пауза задумчивого художника, что видит перед собой почти чистый холст, а затем: - И мне до глубины души любопытно: испытываешь ли ты наслаждение от этого или таким способом ты пытаешься справиться с какими-то сильными эмоциями? Он ждет слез. Криков. Чего-нибудь еще, что может показать ему, КАК ей больно. Но не получает. От этого его кайф становится неполноценным. Шоколадный торт был бы вкуснее, будь шоколад настоящим, а не какао-порошком. Люциус входит в кураж, разрезая кожу и на втором запястье, однако не добивается нужной ему реакции. Это начинает его раздражать. Кончик его палочки упирается куда-то в район живота «мисс Эванс», а голубизна глаз отправляет в неё сотни мириадов льдинок, ментально прошивая нежную кожу бледного лица до кровавых росчерков. Каждую.долбанную.веснушку. - У тебя есть татуировки, грязнокровка? М? – елейным тоном спрашивает Люциус. Лили Грохот отодвигаемых вёдер вплетается в песнь неправильности происходящего, в оду безумия и жестокости, что берёт свои корни глубоко изнутри прогнившего насквозь колдуна. Сквозь него путами прорастает зверь, животное, что так радуется полученной во время охоты добыче. Только вот Малфою не суждено понять, что это Дикая охота унесет его с собой, туда, где довлеют стужа и смерть, туда где вместо тёплой улыбки лишь оскал. Большего он не достоин, и под свет заклинания, что ярче тысячи солнц разгорается между ними, её опоясывают тугие веревки, сковывая тело, но не разум, в котором вспыхивает адское пламя, сочась сквозь прицелы зрачков, по излишне острым скулам врага. О них можно было бы порезаться, как и об всего аристократа, что глыбой ледяного величия стоял рядом, неподобающе близко. «Снимем-ка твой аксессуар для начала, что скажешь?» - звучит зловеще опасно, начиная шахматную партию итогом которой вероятно станет смерть, его или её, это лишь вопрос времени, что сжирается растрачиваемым кислородом между лицами двух волшебников. Её удел – тишина и молчание, которые говорят больше, чем слова, сорвавшиеся с языка на протяжении всех пяти курсов обучения. В омуте глаз поднимается чёрный ил, как только атлас перчаток неспешно, словно змеиная кожа, сходит с рук, оставляя рассыпанный багрянец и ошметки оторвавшейся кожи, которая нещадно саднит. Усмешка, что кривит рот павлина, острым скальпелем вспарывает чувство самосохранения и тревожным набатом гудит в голове. Ей нужно сбежать от него, не дать проникнуть под кожу подлым ужом, который припас понимание, словно бы ему знакома хоть одна десятая тех эмоций, которые испытывает сжигаемая дотла Эванс. Она словно феникс, должна сгореть, чтобы воскреснуть, и Люциус подкидывает поленьев в её костер. Снятые чары отзываются покалыванием вдоль позвоночника и сухостью во рту, поэтому Лили делает рваный вдох, втягивая разряженный воздух, словно они не здесь, а на вершине горы, с которой представитель чистой крови готов её скинуть. Путы не дают ей схватить палочку, однако, гриффиндорка все еще может сопротивляться, пока их лица, словно в каком-то кошмаре подсвечиваются снизу. В неверном свете с них слетают лоск и дружелюбие, надменность и мягкость, заостряя черты, выдавая настоящее положение дел, что обычно скрывается под маской, которая здесь и сейчас расходится кракелюром, крошась в миллиметре от чужого лица. - Зато мне с тобой невероятно скучно, это всё на что ты способен, Люциус? Какая жалость, думаешь отец будет гордиться тобой? - Лили клацает зубами в опасной близости от носа, но Люциус, словно предвидя этот шаг, отступает назад, выдавая речь предельно четко и размерено, словно она сейчас на светском приеме, а не в лапах безумца, чей взгляд не сулил ничего хорошего, ведь Эванс была далека от романтических натур, которые в каждом вдохе и выдохе искали подтекст. Такое тесное знакомство с Малфоем принесет им только разочарование, ведь его желания пахнут, как гнилое мясо. Темнота дает мнимую безопасность, что рушится, когда излишне мягкий тембр выдаёт заклинание, от которого вдоль руки проходит болезненный импульс, а храбрый львёнок сдерживает крик, закусывая губу до крови. В глазах стоят слезы, зеркальной гладью отражая вновь засиявший луч света, и Лили фокусируется на нём, не давая себе пропасть во тьме, не потакая прихотям зарвавшегося слизеринца. Она расслабляется, ощущая, как кровь покидает её тело, растекается по полу реквиемом, и слушает гул собственного сердца, что пульсирует в висках одной только мыслью, обретая форму, как неспокойный обскур, туманя разум. Если Люциус хотел получить от неё хоть слово после дивного монолога о запахе её крови, он глубоко ошибался. Каждый вопрос рыжеволосая колдунья игнорировала с невероятным упорством, хотя предпоследний едва ли не выбил её из колеи, заставляя судорожно сглотнуть. Это не его дело, он не смеет лезть со своими предположениями в её голову, не он. Ещё один разрез отрезвляет, разбавляет мелодию, что складывается в ритме похоронного марша, пока Эванс хранит молчание и на последний вопрос. Палочка провокационно упирается в её нутро, грозясь сделать больнее, совсем как глаза напротив, что холодят её даже на расстоянии, пока Ледяной принц изволит развлечься, но вот ведь незадача, игра проходит не по его правилам. Колдунья смотрит отрешённо, так, словно и не видит перед собой Малфоя, словно вместо него пустое место, размытое пятно в пространстве и времени, тот, кто не заслуживает даже крохи внимания, не то что глухого стона наполненного болью. Ти-ши-на, пока он наказывает её, она делает тоже самое с ним, не давая насладиться ситуацией в полной мере. Люциус Грязнокровка молчит. Снова. Молчит и тогда, когда он касается ненароком её истинных ран. Тех, что видно вооруженным глазом. Они спрятаны у неё под кожей, там, куда не дотянется рука того, кто не будет гладить её по шерсти. Или наоборот? Чужая душа – потёмки, в которых невозможно ориентироваться даже её носителю. Понимает ли Эванс сама себя? Вряд ли. Она считает это своей тёмной стороной? Вероятно. Демонизирует ли она его? Конечно. Это видно по взгляду, мимике и по тем словам, что выплёвываются из грязнокрового рта. «Какая жалость, думаешь отец будет гордиться тобой?» Наивно полагать, что он удостоит её ответа на вопрос. Этот и другие… это просто белый шум. Какофония звуков на грани его безумия. "Как же ты далека от истины… и как тебе будет непросто искупить свою вину конкретно за эти слова", - с мрачным садизмом думает Малфой, разрезая кожу на втором запястье с помощью тёмной магии. «Эпискеи» останавливает кровь на правом запястье, после – на левом, чтобы гриффиндорка не успела отключиться до того, как он поиграет с ней. «Люмос» высвечивает покусанные до крови губы Эванс, а палочка медленно упирается в её живот, вдавливая зелёное платье в тело подвешенной и связанной девы. В голове всё чаще стучит кровь, он практически задыхается от желания попробовать её на вкус. Горячее дыхание Ледяного принца опаляет вымазанный алым рот грязнокровки, но он силком отстраняет себя от неё, напоминая себе о своих маленьких пунктиках. Отрешённый взгляд рыжеволосой колдуньи его не смущает. Ему не нравится отсутствие звуков. Конечно, можно всковырнуть рану на её сердце, выжигая опаляющим холодом свои инициалы на кровавом месиве венозных прожилок, но ему хочется растянуть это удовольствие на более долгий срок. Они ведь так славно развлекаются… К чему мешать приятное с ещё более приятным? - Значит… нет? – доверительным шёпотом уточняет он, издеваясь не просто в открытую, а на грани фола. Будь он проклят, если невинная овечка Эванс ухитрилась попортить свою светленькую шкурку какими-то рисунками. Нет, его каллиграфия украсит её тело первой. Платье было ничего, но оно мешает творить. Подсвечивая помещение «Люмосом», Малфой осматривает масштаб работ, замечая, что подол можно оторвать точно по шву на бёдрах. За-ме-ча-тель-но. - Оно мне нравилось, - тихим шёпотом комментирует он треск ткани. Зелёный – цвет его факультета. – Но искусство, как и красота, нередко требует жертв. Он ожидает каких-то возмущений, когда рвёт сначала платье, а затем бесстыдно приспускает прохладными пальцами резинку от нижнего белья с издевательским комплиментом «миленько». Никаких «Не рви мне платье», или «Ты что делаешь, ублюдок?!», или «Убери от меня свои поганые руки, выродок!». Ничего, будет еще и на его улице праздник. Полоска светлой кожи шириной в десять сантиметров. Ощутимо ниже пупка и недостаточно, чтобы, так сказать, лезть на запретную территорию монашек. Вряд ли у Эванс богатый сексуальный опыт. Поттер отвадил всех ее ухажеров еще с первого курса, преследуя свою рыжую зазнобу аки преданный кобель. В этом он и Блэк – идеальная парочка. Палец поднимается от белья к середине этой полоски, чертя невидимую линию. Вот тут. Прямо по центру. Приличным людям будет не видна, ну а Поттер… что ж, ему предстоит увидеть «миленькое» послание от молодого Пожирателя Смерти. Пусть и без метки, но его лояльность определена. - Что бы тут изобразить, - продолжает издеваться Люциус, убирая руки от волшебницы. Он поднимает ледяные глаза, встречаясь с ней взглядом. – Цветок? Может, льва? Или… поставим на тебе метку, Эванс. Да, точно. Как племенной скотине. Палочка и заклинание «Секо» вторят его губам: - Г… Каллиграфический почерк Малфоя вязнет в заклинании и тьме. Да и по коже писать – лихое дело. - Р… Нужно ведь написать идеально. Люциус должен быть лучшим. Всегда. Во всём. По мере того, как он вливает силу в заклинание, записывая им то слово, которое подходит не только Эванс, но и всем из её племени, он не может не наслаждаться. Даже прерывистое дыхание служит ему неплохим подспорьем. - Я… Лили Тишина прерывается лишь кровавой капелью, пока Малфой блуждает в лабиринтах из собственных вопросов и ответов. Эванс могла бы стать путеводной нитью, но аристократ сделал свой выбор в сторону жёстких пут, что впиваются в кожу при каждом неловком движении, расцветая лепестками розовой сакуры на бархате нежной кожи. Боль имеет великое множество оттенков, и сейчас она впитывает цвет льдистых глаз, проводя незримую параллель с обжигающим морозом. Малфой соткан из него, словно стань здесь на пару градусов жарче, он растает, исчезнет, став мороком, дымом, кошмаром, который, наконец, закончился. Ледяное величество доселе не слышавший слов отказа, молчит в ответ на её выпад. Туше! Лили надеется, что её отравленная реплика достигла назначения и плющом прорастёт сквозь броню, достигая ледяного осколка, что качает голубую кровь по жилам. Зрачок расширяется, когда до слуха волшебницы долетает колдомедицинское заклинание, а порезы на похолодевших руках стягиваются один за другим. Он одумался? Сейчас всё закончится? Вереница мыслей обрывается убитой надеждой на скорое прекращение незапланированного рандеву, когда горячее дыхание касается кожи, едва ли не запекая её на истерзанных острием зубов губах. Так неправильно, она улавливает запах огневиски и мяты: эти простые ароматы приближают её мучителя к человеку, хотя оный таковым не является. Отголоски душистой травы пробуждают другие, приятные воспоминания, в которые Лили готова ухнуть, словно бы это омут памяти, все что угодно, лишь бы не быть здесь. Пустой взгляд прошибает насквозь, пролетая наотмашь вдоль острых граней скул и возвращается за левое плечо, туда, где видна желанная дверь. "Откройся, откройся, откройся", - невербальная магия не изучается наспех и по случаю, поэтому желание львёнка остается неисполненным, в то время, как змей ни в чём себе не отказывает. Доверительный шёпот дьявольскими силками опутывает поверх, пока павлин рассказывает о схожести их вкусов (что само по себе мерзко) на некоторые элементы гардероба. Эванс даёт себе слово больше никогда не носить такие фасон и цвет, разве что на похороны дражайшего Малфоя. С видом заправского дизайнера последний вносит свою лепту в обновление её стиля, треск разрываемой ткани – единственное, что слышит колдун. Никаких «Ах, не смей» и прочих причитаний, ведь просить у него – бесполезно, лишь тешить самолюбие, которое своей величиной пробило крышу у Хогвартса. Интерес к отметинам не её теле настораживал, неужели мерзкий павлин решил внести свою лепту в преодоление бунтарского периода, когда многие волшебники украшали себя татуировками? Разумеется, нет, он хотел оставить на ней свой след, отметить, как лошадь на скотобойне, чтобы потом что? Каждый раз тыкать пальцем? Убить и выставить её тело всем на потеху? Варианты один другого краше, однако Эванс краснеет, чувствуя как пунцовеют кончики ушей, когда прохладные пальцы стягивают белье. Она непроизвольно втягивает воздух, выдыхая его неспешно, стараясь унять подступающую волну страха, ведь до рыжекудрой головы наконец-то доходит, что и, главное, где, собрался изображать. Её сексуальный опыт ограничивался парой поцелуев и неловким держанием за руки, поэтому нахождение слизеринца в личном пространстве воспринималось через призму непонимания и отвращения, ведь Джеймс не позволял такого похабного отношения к девушке. Солёная дорожка прочерчивает лицо, прозрачной каплей застывая на подбородке и опадает вниз, вторя буквам, что высекаются с педантичным трепетом, вязью «украшая» чистую кожу. Губы её подрагивают, словно бы Лилс вот-вот даст волю набухающим внутри эмоциям, что топят изнутри, еще мгновение и она захлебнется, но вместо крика – хохот. Сначала сотрясаются плечи в беззвучном порыве, а затем звонкий, словно серебряный колокольчик, смех, наполняет кладовку. - Ты жалок, - улыбка не сходит с окровавленных губ, когда она прицельно плюёт ему в лицо, - Трус, каких ещё не видывал мир. Скажи, тебе нравится? Эванс склоняет голову набок, силясь абстрагироваться от невыносимой и острой боли внизу, той, которая застилает взгляд пеленой слёз, той, которая останется ей на долгую память. Имя этой боли - Люциус Абраксас Малфой. Люциус Вместо криков - молчаливые слёзы. Как жаль. Ну хоть дыхание сбилось и он видит не только капли крови, что проступают на буквах "Г", "Р" и "Я" на теле Эванс, но и слезу, смочившую пунцовую от смущения щеку в конопушках. Малфой издевательски выгибает бровь. - З... Смех. Гриффиндорка, что он пленил заклятьем, плюёт в него, попадая на скулу. Брезгливо поморщившись, Люциус стирает след тканью её платья, продолжая лепить свой шедевр. - Н... Ему не нравится, что она хохочет, как умалишённая. Неужели у него получилось сломать её? Так быстро? Как жаль... А как же их игра? Он думал, она будет несколько иной. Смех застывает в воздухе, будто бы повисая между ними пеленой. Ледяные глаза сужаются, намекая, что ему не нравится это «ты жалок». Ничего, это не последнее новшество на теле Эванс на сегодня. Не обращая внимания на зелёные глаза и острые кинжалы слов, колдун продолжает выводить букву за буквой. - О... нравится ли мне, что ты так быстро сломалась? - разочарованное цоканье и елей слов, - Фарфор на деле оказался тряпкой. Ж.а.л.ь. Но он ещё не закончил. Вид крови будоражит, равно как и слёзы, что катятся по щекам грязнокровки. Пускай нервный смех душит её и дальше, он насладится зрелищем, отрешившись от звуков. - К... Нервный смех, принятие боли... Это не первые твои порезы, - мурлычет ледяной принц, слегка вздернув подбородок. Холодные иглы зрачков вонзаются в её лицо, которое сейчас скорее напоминает ему маску. - Тебе нравится делать себе больно, не так ли, Морковка? Вряд ли ты жаждешь внимания, Поттер обеспечивает его тебе с лихвой. И дело явно не в том, что твоя жизнь - отстой, ведь такая, как ты, не может просто покончить с собой. Остаётся два варианта: эмоции и страсть к боли. Мазохизм... Он задумывается, намеренно медленно выводя букву "Р". Кривит губы в усмешке и: - Знал бы раньше, - Люциус подходит к грязнокровке вплотную, зажигая свет на кончике палочки. Глаза в глаза, шепот в кровавые губы, - непременно устроил тебе приятный вечер. Мне ещё не приходилось сталкиваться с девушками, которым было бы приятно то, что я делаю сейчас с тобой. В его объятиях побывало достаточно представительниц её гендера. В возрасте от пятнадцати и до двадцати четырех, не все они узнавали э-т-у сторону его премерзкой личности, однако некоторым всё же «посчастливилось». Но никто не был готов до конца следовать веселой затее с оттенком БДСМ (Мерлин, храни женские романы, он хотя бы зачинал с их помощью подобные рандеву). - Хорошо ли быть такой... скажем так, особенной? Приятно? Или... постой-постой, ты считаешь это, - острый подбородок указывает на раны на запястье, - постыдным? Чем-то тёмным? Принимаешь ли ты все грани себя, Эванс? Шаг назад, он выводит букву "О" и облизывает губы, наблюдая за кровавыми росчерками. Экстаз. Шумный выдох человека, который только что познал новую волну удовольствия. - В... Лили Солнце сжигает всё на своем пути, безжалостно и беспощадно, опадая хлопьями смеха на плечи мучителя и палача. Знал ли он, что это пытка скорее не для неё? Лили давно привыкла к ощущению боли, к тому, как мягкая кожа расходится под обычным маггловским лезвием, вспухая розовым облаком, оседая кровавой пеной и всполохами удовольствия и забытья. Это был её способ бегства от реальности, способ распознать, что она все еще живая, что может чувствовать, не превращаясь в бездушный сталактит. Павлин привнес лишь унижение, которое едкой горечью оседало на корне языка, но она потом задушит его никотином и выбросит прочь из своей головы, жаль воспоминания нельзя стереть. Однако этот оттенок, один из многих, застынет в её памяти в неразрывной связи со слизеринцем. - Для того, чтобы что-то сломать, оно изначально должно быть целым. Не льсти себе, Л.ю.ц.и.у.с, - говорит колдунья от растягивая его имя, как баббл-гам, пока слёзы продолжают пачкать её лицо солью и влагой, пока буква за буквой выводится то клеймо, которым он нарекал её вот уже пять лет кряду. - Я не фарфор, оставь его для голубой крови, - в омутах глаз чёрная пелена ила стекает тушью, чьи разводы напоминают восковые подтеки на мироточащих иконах. Эванс - мрамор, который с удовольствием станет его могильной плитой. «...тебе нравится» Клетка захлопывается, гулом грязной крови звеня в ушах, сужая зрачки до размера игольного ушка, когда Ледяной принц делает выводы (а ей казалось, что в блондинистой голове больше средства для укладки, нежели мозгов). Ему не требуется подтверждение в виде её слов, реакция собственного тела подсказывает садисту, что он прав. Какая насмешка судьбы, столкнуть две полярности в том, чего они жаждут или страшатся? - Мне неприятно от того, что это делаешь ТЫ, - выдыхает Эванс, опаляя мистера льдина 1977 горячим дыханием, с примесью мяты, клубники и меди, что звенит в её жилах. - Ты записался в кружок психологической помощи грязнокровкам? - кривит истерзанные губы гриффиндорка, - У меня не было таких экспериментов с кем-то, Малфой, отвали. Львёнок вскидывает подбородок, в отчаянно-гордом жесте, ещё хуже, чем показать свою боль, это показать то, что ей действительно нравится. Мерлин! Эванс запихивает это малодушие поглубже, отгоняя от себя приятную волну, когда боль становится похожа на экстаз. "Прочь из моей головы." - Дописывай, и избавь меня от своего присутствия на веки вечные. Тебе, видимо, не понять, отчего дамочки не падают к твоим ногам узрев садистские наклонности, - в изумрудных глазах патока удовольствия в пополам с болью смешивается, - Это должно быть добровольно и между садизмом и мазохизмом существует такое понятие, как забота. Посмотри значение в словаре. Люциус Люциус всегда был о себе высокого мнения. Можно ли это назвать «лестью к себе»? Если да, то почему бы и нет. Да, он себе льстит. И будет льстить не смотря на ничего не значащее мнение грязнокровок, рожденных от второсортных людей, не имеющих способностей к магии. Магия дается лишь тем, кто избран. Для чего и с какой целью – другой вопрос. Он готов был сделать предназначением Эванс возвышение Темного Лорда. «Я не фарфор, оставь его для голубой крови». Ей и невдомёк, что большинство чистокровных женщин обладают таким стержнем, что никакой фарфор им и в подмётки не годится. Его мать вынесла столько, сколько поганому отпрыску магглов и не снилось. Ярость в глазах ледяного принца на мгновение распаляется, шипя при соприкосновении с внутренним морозом. И гаснет, найдя выход в новой буковке на теле гриффиндорки. Если Эванс не заткнётся, он свои инициалы рядышком набьёт. Так сказать, подпишет свой шедевр. Он видит по глазам, что попал. Не в бровь, а в глаз. Усмешка на лице Малфоя трансформируется в улыбку. Настоящую. А это ой какая большая редкость. Он даже заходится в довольном смехе. Грязнокровка Эванс любит «поиграть» с собой! Кому расскажешь не поверит. Однако разглашать такой милый секрет он не будет. Прибережёт для себя. - Мне неприятно от того, что это делаешь ТЫ. - Твоя проблема в том, Морковка, что тебе кажется, будто бы мир крутится вокруг тебя и твоих желаний. Понимаю, тебе достаточно долго внушали, насколько ты важная персона в их жизни, имея одну простую цель – залезть тебе под юбку, - отстраненно, растягивая буквы говорит Люциус, любуясь своей работой. – Однако всё, что важно МНЕ – это я. И на твои чаяния мне наплевать. А ещё семья. Семья – понятие, в которое он включал и Цисси, ведь она была уже практически её частью. Но он, естественно, не даст никому даже малейшую зацепку о том, что ему на самом деле дорого. По сути, на её месте сегодня могла оказаться любая. Эванс просто попала ему под руку в момент, когда настроение перекочевало в отметку «паршивое». - Дописывай, и избавь меня от своего присутствия на веки вечные. Тебе, видимо, не понять, отчего дамочки не падают к твоим ногам узрев садистские наклонности. Малфой смотрит на неё так, как будто она только что сама по себе сошла с ума. А с чего она взяла, что ему надо, чтобы кто-то пал к его ногам? И с чего она взяла, что он избавит её от своего присутствия? Нет, теперь она подписала себе приговор. Ведь он видит в её глазах почти что схожее с его удовольствие. И это… будоражит. - Нам ещё учиться вместе на протяжении двух курсов, - напоминает он так, будто перед ним – ребёнок. – Мне не нужны чужие воздыхания, Эванс, я получаю кайф и дальнейшее «тесное» общение мне без надобности. У него в конце концов есть невеста. Нарцисса… другая. Она всегда занимала важную нишу в его отношениях с миром. Он бы никогда не причинил ей боль. Другие всего лишь… её тени. И если уж так сложилось, что она станет миссис Малфой, он сделает всё, чтобы Нарцисса не жалела об этом ни единого дня. Если они не возненавидят каждый вдох друг друга. Разводы в их среде не поощрялись. Забота? Она предлагает ему заботиться о грязнокровке, чья крыша течёт также, как и его, если не больше? Сама мысль об этом… он разражается хохотом. Злым, обидным и ледяным. Посмотреть в словаре? Тупые гриффиндорцы, видимо, считают, что ч-у-в-с-т-в-о-в-а-т-ь и заботиться могут только они. Сборище дураков. Пускай и дальше так считают. Пускай в глазах всех Слизерин будет преисподней. Пускай ОН будет в глазах всей школы (ну, почти) исчадием Ада. Ледяным, неприступным, неприятным, язвительным и совершенно невыносимым Люциусом Малфоем. Ведь так оно и есть. - К, - он намеренно делает эту букву больнее, чем предыдущие. Заклинание вбивается в нежную кожу с остервенением мага, что его наложил. Глубже. Жестче. Боль, кровь… Люциус медленно вдыхает, наполняя легкие металлическим запахом животворящей жидкости, прикрывая свои ледяные глаза. Блаженство. В висках стучит так, будто он принял наркотик. Собственно, так и есть. Его личный героин. Выдох. - Люмос. Лёд может убивать не хуже, чем огонь. Лили Эванс делает вдох, медленно выдыхая, аристократу и невдомёк, что его приравняли ко всем, к общей массе типичных слизеринцев, что кичатся чистотой своей крови оставаясь на деле посредственными волшебниками. Священные двадцать восемь семей смешались между собой настолько, что едва ли их кровь на вкус хоть толику отличалась. Волшебное кровосмешение избранных неминуемо приведёт к регрессу и угасанию магического потенциала, однако, колдуны упирались в свои регалии и раскидистые фамильные древа с заветными именами. Разве она выбирала, быть колдуньей или нет? Разве ее способности, которые Лили раз за разом демонстрировала, были хуже, чем у того же чистокровного Малфоя? Разве её жизнь менее ценная от того, что она не той крови? Слава Мерлину, не все даже со змеиного факультета, были такими. Некоторые слизеринцы держали их дружбу в тайне, боясь пересудов, некоторые гриффиндорцы отринули убеждения семьи и первыми протянули ей руку. Эванс закалялась не только в огне ненависти, но и в тепле дружбы и поддержки, что не давала ей ухнуть в пропасть собственной тьмы. Вязкой, болезненной, такой неправильной и не подходящей для той, кто носит ласковое прозвище в виде солнца. Лили известно куда как больше, ведь Нарцисса стала её небольшой отдушиной, показателем того, что в этом мире еще есть нечто большее, чем статус и предрассудки. И как жаль, что вся нежность этого великолепного цветка достанется монстру, чудовищу, что настиг её не в то время и не в том месте. Эванс прекрасно понимает, что Малфой точно такой же, как и Северус, что плюнул ей оскорбление в лицо и почти в открытую заявил о лояльности к Тёмному Лорду. Глупец, не желающий слышать её доводов. Интересно, получил ли Малфой свою метку или он готов разменять её на галлон грязной крови? Маска напротив трещит по швам от смеха и искренней улыбки, которая неуместна при любом возможном столкновении этих двоих. Этот день, полный открытий, пора обводить в календаре на долгую память. - Не называй меня «морковкой», - Эванс дергается, всё ещё пытаясь ослабить путы, которые доставляли ей массу неудобств, помимо незапланированного сеанса каллиграфии приходилось терпеть общество павлина, распушившего свой хвост, - И если ты дружишь только ради того, чтобы залезть кому-то под юбку, то это твои проблемы, не равняй моих друзей с собой. Лили готова была стерпеть любые нападки в свою сторону, но вот её слабое место – Мародёры, все как один невероятно близкие и болезненно родные, тронь их и пожалеешь, ведь волшебница вывернется наружу, но обглодает лицо обидчику. Они – маяк, который не даёт ей сбиться с пути, тихая гавань, которая примет и залечит любые раны. Иметь таких друзей – ценность и если бы Эванс предложили на выбор: чистая кровь или мальчишки, она без сомнения лишилась бы даже магии, только бы никогда их не потерять. Дружба дороже золота, дороже чужого мнения и всего на свете, и Лили оберегала её, как настоящий дракон. В омуте глаз – пламя, зарождается и гаснет, пульсирует, старается найти выход расползаясь вздувшимися венами под кожей. Они разные, совершенно, и эта кровавая точка соприкосновения пугает, она делает её на шаг ближе к категории «монстры». Можно ли принять все грани и не сойти с ума? Можно ли быть «приличной девочкой», когда под кожей блуждают лезвия, прорываясь наружу со сладкой, болезненной истомой. - Да? В том случае, если тебя не поселят в Мунго, за издевательства над сокурсниками, - напоминает она так, будто действительно способна его сдать. Только Малфою и не узнать, что это последнее, что Эванс стала бы делать, ведь у каждого должен быть шанс на искупление. – Кайф... всегда одинаковый на вкус? Опасный вопрос, на который она знает ответ, впрочем возможно Люциусу достаточно того, что перед ним дерут горло, издыхая от криков. Эванс считает что только ОН ледяная, бесчувственная глыба, которой не ведомы понятия о дружбе и заботе, остальные представители змеиного факультета так или иначе проявляли хотя бы толику человечности, и уж точно не измывались над ней в таком ключе. «-Сильнее. -Что? -Что?» На букве "К" её сознание оказывается за пределами разума, каждый нерв, будто натянутая струна на органе и вот произведение подходит к катарсису. Глухой стон помимо собственной воли вырывается из окровавленных губ, пока Лили немного запрокидывает голову, застилая омуты глаз пеленой. Блаженство? Пожалуй. Если абстрагироваться от того, чьих это рук дело, кажется до ушей аристократа действительно доносится фатальное «С.и.л.ь.н.е.е», что обрывается на последней букве. Свет слепит глаза, возвращая в эту реальность, пока Лилс рвано дышит, сжимая ладони до выступающей алой россыпи на коже. Люциус - Не называй меня морковкой. - Или что? – насмешливо уточняет Малфой, рисуя не только кистью, но и палочкой. Холст заменён на кожу, а пятна от краски – кровью. Его забавляла наивность некоторых. Если Блэк напрямую не говорит о том, что Эванс ему, как минимум, нравится, это ещё не значит, что это не так. Что было бы, не будь Поттер так влюблён в грязнокровку? Кто бы занял его место? Большой-большой вопрос. Люциус считал себя другом Нарциссы, но ведь она когда-то была ему симпатична, да и сейчас нравится. Она красивая. Будь у него хоть капля любви к ней, он бы не воспринимал брак с такой обречённостью. Но обрекать её на существование подле него… отказываться от своих привычек он не собирался, а значит придётся врать Цисси. Так себе перспективы. - Ах да, я забыл про твоих святош, – издевательский тон, кажется, побил новый рекорд по количеству яда в словах. Какое заблуждение считать их представителями света, не зная до конца даже себя. Он не станет рушить её иллюзии, пускай продолжает жить в них. Это не так интересно, как… «Круцио». О да, он не раз испробовал на себе это заклинание и мог похвастаться тем, что боль закаляла его. Сочетание «Круцио» и «Секо» – было бы новым уровнем экстаза. Фатальным. - Ты никому не скажешь, - он в этом уверен. Почему? У него достаточно точек давления на неё. Теперь. Рассказ о том, что она любит делать с собой, слово его отца, против слова какой-то там гриффиндорки безродной, обещание прийти к дверям её маггловского дома, когда он получит метку, чтобы услышать, как кричит её сестренка… перспективы мрачные, как ни посмотри. - Кайф... всегда одинаковый на вкус? Вопрос заставляет задуматься. Впервые за всю их удивительную «беседу». Льдисто-голубые глаза скользят от надписи «ГРЯЗНОКРОВ» выше, к вздымающейся груди, еще выше, к подбородку, гордо вскинутому. Затем перебегают на покусанные до крови губы. И, наконец, к глазам. Что он ищет в них? В зеленоватых омутах, скрывающих всех подводных тварей мироздания? Цвета лютой стужи и животворящей весны переплетаются, вот только если в весне он видит ярость, боль, унижение и наслаждение, то в его зимней тьме – пустота. Затягивающая, будто черная дыра. Непроницаемый, будто неживой взор Малфоя вновь движется, только теперь вниз. К крови на губах. - Не всегда, - тихо отвечает он, дернув уголком рта. Разница в полутонах ощущений. Но к чему ей знать это? Любопытство? Не порок. А ему нравятся пороки. Ведь пороки – это слабость других и его сила. Он чертит с особым усердием и самоотдачей букву "К" и наконец слышит кое-что, кроме её трепа и дыхания. Стон. Чёрные зрачки, растянутые буквально по всей голубой радужке впиваются в конопатое лицо Эванс. Словно зверь, он ведёт носом, будто может почуять какой-то запах. Возбуждения? Крови? Что он ищет? - Сильнее, - выдыхает грязнокровка, окончательно выбивая пробки там, где еще силилась гореть одна чахлая лампочка. - Что? – переспрашивает он вкрадчиво, подходя чуть ближе. Что она сказала сейчас? С.и.л.ь.н.е.е? Если у тьмы есть лицо, то прямо сейчас оно имеет лик Ледяного принца. Он весь – оголённый нерв. - Что? Усмешка. Холодная, устрашающая и, чего греха таить, многообещающая. - Как интересно, - вновь повторяет он, говоря скорее с собой, чем с распятой у стены Эванс. Рука с зажатой в пальцах палочкой поднимается на уровень живота грязнокровки, и он тянет: - А. Последняя буква воплощает в себе всё то, что он вкладывал в предыдущие порезы. Кажется, импульс от заклятья передался даже ему, Люциус, не дыша, выводит красивый хвостик у "А", заворожённо следя за тем, как бледная кожа волшебницы расходится, повинуясь его воле. Рана мгновенно багрит, притягивая его взгляд магнитом. Малфой тяжело дышит, не спеша набирая в легкие кислород вперемешку с запахом мяты, клубники, крови и чего-то цветочного. Своеобразный коктейль. Опустив палочку, он сокращает расстояние между ними одним шагом, буравя рыжую колдунью взглядом. - Ещё, Эванс? – уточняет, с долей издевки, которой грош цена. Нет, теперь он действительно интересуется. Довольно необычные ощущения от того, что ей реально нравится чувствовать жгучую боль. Что-то за гранью. - Ты спрашивала, всегда ли одинаковый вкус у кайфа, – напоминает Люциус, криво улыбаясь. – Нет, не всегда. И теперь мне интересно… Он чувствует запах мяты и клубники, поскольку теперь их лица разделяет пара сантиметров. - Какой вкус у тебя, Морковка. Отклоняясь, Малфой проказливо ухмыляется и подмигивает. Не разрывая зрительного контакта, он, не торопясь, опускается на корточки. В отличие от рук, язык у Ледяного принца очень даже горячий. Проходясь по к.а.ж.д.о.й букве в слове «ГРЯЗНОКРОВКА», он слизывает капли крови кончиком языка, окрашивая его в кроваво-алый. Лукаво прищуривается, чувствуя металлический привкус. Горячая. Выпрямившийся Малфой напоминает вампира в свете «Люмоса»: бледная кожа, выбеленные волосы, бесцветные глаза и вымазанные в крови губы. Кровь вкуснее красных вин. Лили - Или каждый раз при упоминании этого овоща ты будешь блевать слизняками. У меня есть имя, Люциус, и оно звучит иначе. Не «морковка», а Лили, - хвала Мерлину, её держали верёвки, иначе Эванс уже надавала бы по белобрысой макушке, которая намерено выводила её из себя. Отвратительный человек с такими же манерами, разделяющий мир по статусу крови надвое. Однако, художник из него - выше всяких похвал, бледная кожа усеяна вензелями, что складываются в ругательство, словно мало было словесно втаптывать её в грязь, словно ему необходимо было вдохнуть чужой боли, чтобы продолжать жить. Бывает ли тебе больно, Люциус Абраксас Малфой, или лёд, словно броня, защищает тебя от всего? Кто знает. А если Эванс и была наивной, то не во всём. Она не считала, что может понравиться друзьям в том смысле, который вкладывал в это слизеринец. Любовь - это близость иного толка, и её сердце ещё в холостую разгоняло кровь по организму. Если подумать, то дружба - это одна из граней любви, и в таком случае рыжекудрая пташка любила всех их и никого одновременно. - Они не святые, просто могут посмотреть на этот мир шире и сделать правильный выбор, - понял ли Малфой, что Эванс имела в виду их небольшой кружок по интересам, тот, в котором вместо партийных билетов выдают знак на запястье? Есть ли он на холодной коже аристократа? Яркое солнце Гриффиндора уже ощущало Непростительное заклинание, как со своей, так и с чужой стороны. Секрет заключался в том, что недостаточно было лишь произнести заклинание, необходимо было действительно хотеть причинить боль. И Лили достигла в этом определённого мастерства, но вот «Секо», стало своего рода открытием и Лили казалось, что заживать оставленные слизеринцем порезы будут долго. - Не скажу, - подтверждает она свои намерения, но дело вовсе не в страхе, нет, его нет ни в сердце, ни в мыслях, ни в глазах. Истинное львиное бесстрашие, возведённое в абсолют. Она не скажет, пытаясь разглядеть хоть что-то помимо искренней улыбки, впрочем, и её достаточно для того, чтобы усомнится в том, что стоящий напротив мальчишка - чудовище. Перекрестие взглядов, как бой на шпагах, и металлический скрежет высекает несколько искр, что затухают так же быстро, как появляются. Глубина чужих глаз - ловушка. Арктика, что сковывает душу своей мёртвой холодностью. - Расскажи, - настаивает любопытствующая гриффиндорка, словно ей по этой теме необходимо написать пять свитков, библиотека закрыта, а единственный источник информации - вот он. Ей нужно знать, каково это, лучше, хуже, ярче? Она попадает в петлю собственных предпочтений, настолько неправильных, что вряд ли найдется их разделяющий, ведь это немыслимо и, скорее всего, плохо, безумно, недостойно. Движение палочки низводит на «нет» все собственные преграды и правда вырывается не только стоном, но и пожеланием, приказом, просьбой? Зрачки мучителя ширятся, он весь, словно бикфордов шнур, сгорает до взрыва, который неминуемо разнесёт эту каморку изнутри. Диалог на грани фола, когда приличия слетают шелухой, обнажая неприглядную правду. Близость вопрошающего резонирует пульсацией крови, опалёнными краями ран, которым не затянуться. Последняя буква венчает экзекуцию распятой гриффиндорки, складываясь в мерзкое «ГРЯЗНОКРОВКА» - клеймо, которое проявилось только сейчас, но было с ней всю магическую жизнь. - Темные заклинания тянут силы, уверен, что тебя хватит на ЕЩЁ? - она бы продолжила, багряной линией выводя узоры на бархате кожи, чувствуя, как боль наполняет её до края, за которым лишь тьма и ничего больше. Ледяной принц изволит отвечать на её вопросы, как обычно не в полной мере и разделяющие их миллиметры кажутся пропастью, особенно тогда, когда усмешка кривит чужие губы. «Какой вкус у тебя, Морковка» Эванс смотрит словно заворожённая, пока их взгляды - магниты, а Малфой изволит опуститься почти на колени. Три. Два. Один. Горячий язык ставит своё тавро, обжигая нежную, израненную плоть, опаляя её своим дыханием. Люциус может заметить, как ладони смыкаются вокруг волшебной веревки, сжимаясь до белых костяшек. Её сердце стучит так громко, что, кажется, оно отдаётся гулом вокруг, грозясь проломить грудную клеть и опасть наземь малодушным куском мяса. Эванс не отводит взгляда, впиваясь в лицо доморощенного вампира и надеясь, что его слюна обладает целебными свойствами. - И как? - хвойные иглы буравят бледное лицо с оттиском грязной крови, пока Лили гадает об ответе на заданный вопрос. Что её гложет? Что Малфой увидел её без прикрас? Воспользовался тем, что она оказалась не в то время и не в том месте? Понял её и, что ещё хуже, показал одну из собственных граней. Люциус «Сделать правильный выбор». Для Малфоя верным был тот выбор, который приведёт его к выигрышу. Он всегда вставал на сторону победителя. В случае с грязнокровками и волшебниками, чей статус позволял говорить о себе, как о настоящих магах, он скорее отдаст свой голос Волан-де-Морту. Сильнейшему тёмному волшебнику за последние десятилетия, чьи теории о превосходстве магов кажутся ему правильными. «Круцио» так и не слетает с его палочки, однако, Эванс оказывается в малюсеньком шаге от этого. По телу и так снуёт энергия, которой требовалась подпитка, ни к чему тратиться на непростительное, когда в его арсенале полным-полно тёмных заклятий. - Расскажи. Люциус качает головой, улыбаясь так, как, должно быть, улыбался Змей-искуситель, предлагая Еве куда больше, чем просто «вкусить запретный плод». Вероятнее всего он завлек её тайной. Все падки на секреты, на то, что таится у других за душой и в голове. А главное - у себя. Эванс не его хочет понять, она хочет побольше узнать о своих собственных «отклонениях». Постыдных и лишённых всяческого оправдания обществом. Да и кто выкладывает сразу все карты на стол? Только глупец! А Люциус себя к таковым не относил. Поэтому и ответа он её не удостоит. Ей нужно научиться просить лучше. - Ты не первая пташка, что попала ко мне в силки, - Ледяной принц поводит подбородком. Их было несколько. На данный момент - семь. Она седьмая. Семь - магическое число, сильное. Неспроста седьмая девушка попалась «с особенностями». - Я знаю свои возможности, грязнокровка. Наслаждаясь произведённым эффектом (кажется, чьи-то пальцы чересчур сильно сжали его верёвки?) и затуманенным взглядом зелёных топей, что так пристально следят за его движениями, Малфой нагло и без капли смущения облизывает языком перепачканную верхнюю губу, слизнув с неё кровь гриффиндорки. Три, два, один... - И как? - почти задыхается Морковка, требуя с него ответа не только словами, но и всем своим телом. Так летучие мыши улавливают «своих» за сотни метров, воспользовавшись ультразвуком. Инстинкты сильнее нас. - Могло быть и хуже, -ухмыляется палач, любуясь своим творением. Сказка. Осталось только развязать рыжую колдунью и... - Вероятно, потому, что ты всё ещё девственница. Он идёт ва-банк, задевая щекотливую тему с точностью кобры. Люциус делал ставку на неопытность Морковки. Не хочется, чтобы осталось чувство недосказанности, поэтому слизеринец произносит «Секо», направляя палочку на оголённые ноги девушки. Они мгновенно покрываются мелкими порезами, как будто только что у ног Эванс разбилось зеркало, и все его осколки полетели на неё, вспарывая острыми концами кожу. Красивые узоры рваных линий. Пряно. И от этого ещё более приятно. Часто-часто дыша кровавым воздухом каморки, Ледяной принц шепчет «Эпискеи» и «Фините», развязывая узлы пут Морковки-грязнокровки и останавливая кровь. Смотрит на платье, что теперь придётся только выкидывать, на практически голую ниже пояса волшебницу, насмешливо хмыкает и снимает с плеч пиджак, пока она разминает конечности от долгого связывания. Чёрный с щёгольским принтом пиджак висит у него на среднем пальце, Люциус протягивает руку к девушке с полубрезгливым-полувозбуждённым выражением на лице. Теперь не мешает развлечься в иной плоскости и не здесь. - Дойдёшь в нём до гостиной, а то выглядишь ты, право слово, как после сцен из военных баллад, - протягивает ей одежду с таким важным видом, будто бы они тут чай обсуждали. - А я к старику-Слиззи на поклон и спать. Мне стало скучно. Кровь растопит лёд? Увы, но нет. Лили Они всегда будут находиться по разные стороны баррикад, начиная от статуса в волшебном мире и заканчивая выбором будущего для магической Британии. Слишком явные полярности, настолько далёкие друг от друга, что невозможно предположить некую общность, которая кровавым орнаментом застыла на полу кладовой. Малфой медлит, явно раздумывая над тем, что делать дальше, и чаши весов не склоняются в сторону Непростительного заклинания. Он молчит, храня ответы на интересующий её вопрос за семью замками, не спеша делиться тем, что наверняка сможет помочь самой Эванс. Она принимает тишину в ответ не собираясь спрашивать больше и тем более просить. - Как чу́дно, - Лили невдомёк, что она стала своеобразным венцом, завершением набора-недельки, за которым, и здесь она не сомневалась, последуют иные «птички». Что обещает им Люциус в обмен на боль? Или же он просто берёт то, что ему необходимо? Эгоистично и вполне в духе павлина, остальные девицы наверняка тряслись от страха перед знатной фамилией. Верёвки не поддаются онемевшим пальцам, лишь сжимаются в них, даже не думая поддаваться натиску и стать хоть немного слабее. Терзавший нутро вопрос разрезает пространство между ними на манер острозаточенного скальпеля, пока аристократ вкушает блюдо дня. Ответ заставляет кончики ушей розоветь, затрагивая, абсолютно бестактно, щекотливую тему. - Вероятно, - цедит она в ответ не собираясь развивать диалог об органолептических отличиях крови девственницы и её дальнейшем применении в качестве полуночного перекуса. Исполняя своё пожелание и затрагивая её, волшебник вторит «Секо» и сознание ширится, до краев заполняясь болью. Слишком много за раз, Эванс бледнеет, кажется с заостренного лица пропадают веснушки, ей нужно добраться до «Крововосполняющего зелья», быстрее, чем до огневиски. Шёпот слизеринского Кая вызывает лёгкое недоумение, ведь Эванс предполагала, что по окончании экзекуции он лишь хлопнет дверью, оставляя её выбираться самостоятельно, и уж точно не станет возиться с ранами. Однако всё можно оправдать павлиньим эгоизмом. Верёвки убираются, даруя затёкшим мышцам свободу, оставаясь на теле розовыми полосами, которые постепенно исчезают, нивелируясь заклинанием. Зверски разорванное платье таким образом не починить, только выкинуть на помойку, как и весь этот вечер, что должен был пройти совершенно по другому сценарию. Эванс глядит, как Ледяной принц являет этому миру безграничную щедрость, выдавая ей с барского плеча прикрытие для излишне обнажённого тела. Брезгливость проступает на бледном лице, как и каждый раз, когда они, нет-нет, да и пересекались на занятиях и в коридорах школы, а вот второй оттенок она видела впервые. Занятно. Прохладная ладонь нашаривает палочку, прежде чем взять пиджак и укутаться в него, как в погребальный саван. Хвала Мерлину, павлин был несколько выше и ткани вполне хватило для того, чтобы скрыть недочёты. - Вот здесь вытри, - Лили показывает на себе, где именно застыла капля её крови, постепенно превращаясь в драконью чешую. Гриффиндорка дожидается, пока холёная рука начнет движение к линии губ и чётким хуком снизу припечатывает кулак к длинному носу. Палочка прижимается к яремной вене слизеринца, и Эванс, провернув перед этим Обезоруживающее заклинание (правда, она не услышала, упала палочка павлина или нет), говорит, разрезая тишину кладовой: - Ты не имел никакого права так поступать, Малфой, и это я в следующий раз выведу тебе на лбу «заносчивый мудила»! Люциус Поскольку дальнейших просьб не последовало, об истинном положении вещей в мире боли Малфой молчит, не дав ей никаких зацепок. Возможно, у неё еще будет шанс узнать все грани своей личности с кем-то, кто более словоохотлив и у кого нет проблем не только с доверием, но и с заботой. В его жизни нет места коучу и прочему дерьму. Он просто кормит своих демонов, когда тем приспичит. В школе Эванс всего лишь седьмая, в миру и постели - отнюдь не в первой десятке. Можно сказать, что после объявления о помолвке его похождения стали особенно... частыми явлениями. Он словно бунтовал против решения своего отца и намеренно брал от этой жизни по максимуму, инспектируя чужие постели, не боясь, что ему что-то за это будет. Слухи по школе ходили разные, кажется, о его любвеобильности только ленивый не поговорил за чашкой чая. А уж о любвеобильности к себе самому и подавно. В вопросах обоюдности он был удивительно патриархален: ему казалось унизительным требовать с дам, какими бы они ни были, возможности вкусить запретный плод с помощью силы (в любом её эквиваленте). Он ратовал за искреннее желание девушек быть конкретно с ним, а не просто потому, что он им так приказал. В этом у Эванс вышел просчет. О его «особенностях» они узнавали уже после того, как им было не в меру интересно, и практически каждая после этого говорила ему «стоп». Влюблённых же он намеренно игнорировал, сводя общение с наивными дурочками к минимуму. Отношения не для него. Особенно принимая во внимание то, что его рука и сердце уже отданы одной-единственной. «Вероятно». Люциус не удерживается от понимающей и даже насмешливой ухмылки. Конечно же, он прав. Как иначе. Его заклинание ставит жирную точку в этом кровавом рандеву, закрепляя уже исполненную пьесу последним аккордом. Малфой заботится только о том, чтобы на неё никто особенно не обратил внимания, выспрашивая ненужные обстоятельства их совместного «досуга». Девушка в платье, собственно, практически без самого платья - это более, чем интересно. Особенно в школе. - Вот здесь вытри. Ледяной принц медленно переводит взгляд на зелёные глаза, затем на её губы, а после вскидывает правую бровь. Что за странные просьбы-приказания? С чего бы вдруг? Поднимает руку и тут то, чего он ожидал - гнусное нападение уже не такой ретивой жертвы. В коридоре было более резковато. Почему же он ничего не делает? Не говорит «Протего», когда его обезоруживают и лишают палочки? Не выругивается, когда его носу снова достается? Только вымученно стонет сквозь плотно сомкнутые губы и прикрывает веки. Смех откуда-то из самого нутра морской пучины, полной холода и тьмы. Ощущает палочку шеей, кровь, что течёт из разбитой губы (Эванс перестаралась и попала по верхней губе и краю крыла носа) и ничего не предпринимает? Так ли уж ничего? - Ты не имел никакого права так поступать, Малфой, и это я в следующий раз выведу тебе на лбу «заносчивый мудила»! - Я ожидал, - фыркает он, слизывая языком кровь с верхней губы. - Что ты захочешь это сделать, грязнокровка. Ледяные глаза открываются, зрачки впиваются в лицо Эванс, а руки, что были, казалось бы, расслаблены, пришли в движение. Правая крепко обхватила гриффиндорку за горло, а левая, отбив ладонь со сжатой палочкой от своей шеи, её талию. Выбил ли палочку - не смотрел. Невербалки у них ещё не было, и было непохоже, чтобы она тренировала её, иначе связать и сделать то, что он сделал с ней, было бы не так просто. А как говорить с горлом, которое пережимают до мушек перед глазами? И с прижатым к чужому, такому неподатливому телу до хруста костей? - Ты всерьёз думаешь, что я дам тебе что-то сделать со мной? - шипит Люциус, буквально касаясь носом вздёрнутого конопатого напротив. - Эванс, да ты спятила, не иначе. Выпей «Кровевосполняющего зелья» и перестань уже строить из себя героя. Для тебя же лучше, чтобы ты держалась от меня подальше. Неужели не ясно?! Сдавив ещё сильнее, Малфой дергает уголком рта. Пара секунд и он отстраняется, ослабляя хватку. Отступает, подбирает палочку и устало бросает: - Нас хватятся. Готов поспорить, Северус уже истерит. Будь добра, скажи ему, что он в пролёте, а то на это уже даже смотреть тошно. Жалко парня, он так старался все эти годы и что взамен? «Ты мой друг». Хороша подруга, нечего сказать. - Пиджак можешь не возвращать. На вечеринке у Слизнорта набирали оборот танцы. Когда Люциус зашёл внутрь, к нему подскочил Снейп. - Понятия не имею где твоя рыжая, Сев. То, что мы с ней обсуждали, тебя не касается. Это заняло от силы минуту, потом я был в уборной. Может быть, ей стало скучно и она ушла? - лениво отзывается на настырные вопросы платиновый блондин, попивая апельсиновый пунш. Дальнейшие расспросы прервались, поскольку главного подозреваемого в пропаже Лили Эванс отвлекли. Хрустальный голосок медоточиво мурлыкнул во всеуслышанье тех, кто стоял поодаль от долговязого слизеринца: - Люциус! А я тебя искала...