Трупное окоченение

Предательство — самая страшная рана,

которую замечаешь не сразу.

***

— Приди в себя уже наконец, Леон, — Клэр зовёт его несколько раз, но голос её не пробивает толщу оцепенения. Он слаб, и он уязвим. Беззащитен до гулких ударов сердца, готовых раскрошить ему рёбра из-за тревоги. — Подумай о Карле. — Я думаю, в том-то и дело, что я думаю, — Кеннеди вяло склабится, пропуская сквозь горло тихий рык, и закатывает глаза. Позвоночник вьётся под кожей, словно кто-то пользуется им, как кнутом. — У нас мало информации и нет никаких доказательств, кроме одной фотографии. Знаешь, что нам это даст? Леон ёрзает на стуле, бросая на Клэр жёсткий, воспалившийся взгляд. Пальцы изламываются по швам в растраченных попытках удержать то, что стало дороже своей изувеченной жизни — и ничего. Пусто. Утрачено. — Ни-хе-ра. Бёртон ни за что не признается в своей связи с Андерсоном и отыграется на Карле, если почувствует, что под него копают. — Но он думает, что ты слепо ему доверяешь, это может сыграть нам на руку, — Крис вклинивается в беседу, ставя перед Леоном и Клэр по чашке со свежесваренным кофе. — С ублюдком Тэйтом сложнее. Он из РУМО, у них больше полномочий, нежели у нас. — Не может такого быть, чтобы мы ничего не смогли сделать, — Клэр возмущённо фыркает, импульсивно стукнув по столу кулаком. — Да что с вами такое? — Карла покалечила человека. Бёртон сказал, что лицо той медсестры изуродовано, — Леон дышит через раз, чувствуя, как сердце застревает в межрёберных промежутках. Отчаянно хотелось завыть, закричать, заплакать. Задохнуться. — Ты была права, Клэр. Я думал, что знаю, как будет для неё лучше, что ей помогут, но в итоге… снова всё испортил. И сделал лишь хуже. Кухню топят молчанием и тяжёлым молчанием, прерываемых лишь вздохами из разных углов. Леон прикрывает глаза: склеры растоплены, и они стекают по горячущим, температурным щекам вместе с крупицами слёз. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, забитым до смерти под ногой взрослого. Ни крови, ни органов — бесполезное месиво. Его глаза износились, как старая кожанка, с которой ему не расстаться; ресницы полиняли от палящего солнца, а кости превратились в желе. Он сам себя изжил. Как Карла и все ей подобные, (не) пережившие катастрофу. — Сейчас не время для самобичевания, — Крис вяло отталкивается от столешницы кухонного гарнитура, разминая мышцы, и бросает хмурый, выразительный взгляд на Леона. — Эксперименты над людьми запрещены. По крайней мере, то, что твой приятель пытается провернуть, очень дурно пахнет. Все мы здесь понимаем, что Карлу вынудили. Если не достать её оттуда как можно скорее, случится действительно страшное. И тогда ты точно ничего не исправишь. — Законным путём нам туда вряд ли попасть, — Леон задумчиво глядит перед собой, заторможенно моргая. Смотрит на Криса, после на Клэр. Останавливается. — Только если кто-то прикинется кем-то другим и проберётся кое-куда. — Ты хочешь, чтобы… — Крис стискивает челюсть, скрещивая руки на груди. Тёмные зрачки на мгновение расширяются в осознании. — Ни за что, Леон! Я не позволю. — Крис, погоди, — Клэр взвинчено возражает. — Это может сработать. Я прикинусь новой медсестрой и найду Карлу, выведу её через запасные выходы к заднему двору, а потом… — Чёрта с два, слышите меня? Вы оба, — Рэдфилд повышает голос, сурово сведя брови к переносице. Братское покровительство внутри заплескалось. — Нет и точка. Достаточно того, что ты уже натворила. Клэр давится воздухом, отступая. Леон окидывает Криса тяжёлым, практически неприязненным взглядом и медленно поднимается со стула, угрожающе приближаясь. Воздух на маленькой, тесной кухне меняется: он до странного плотный и густой, как застывшее молоко, осязаемый — им не надышишься, но задохнёшься. От непонимания хотелось завыть, ещё больше — устроить замес, не пожалев ни вспоротой кожи, ни перемолотых костяшек. Рука сжимается в кулаке, прихватывая ткань домашней футболки Криса, и тянет её на себя. Глаза-щели хищно сужаются. — Ты не понимаешь или прикидываешься? Дело касается моей девушки, которая находится в опасности. — А это моя сестра, Леон, и я не позволю тебе подвергать её жизнь такому риску. Не нарывайся. Крис хватает его за запястье, болезненно перекручивая, и отводит согнутую руку Кеннеди в сторону. Леон вырывается из хватки, и в выражении его лица стынет отвращение. — Спасибо за помощь, друг. Когда-нибудь я отплачу тебе той же монетой. Сломленные плечи опускаются. Леон тянет воздух рубиновым носом и быстро-быстро моргает, качаясь на ослабевших ногах. Крис сконфуженно молчит, ловя упрекающий взгляд сестры, и мысленно чертыхается. Личная самоценность устремилась к нулю. «Ладно, он…», хотелось возразить снова, «…но его бедная Карла ни в чём не была виновата». Добавить, что Крис безразличный кусок дерьма, а потом пересчитать сколько же бед и лишений они прошли вместе, ни о чём не жалея. Смущение и досада поглотили злость, оставив на выходе лишь ноющую, тоскливую пустоту. Стало стыдно, больно — обречённо. — Прости, Крис… — Леон опускает голову, щурясь до рези, и рвёт грудину, вздыхая. Конечности мгновенно затрясло. — Сам не знаю, что творю. Клэр, конечно, не должна. Я всё понимаю. — Никто не говорил, что я не должна, — Клэр хмуро возражает, качая головой. — Я хочу помочь, и я это сделаю. — Значит, вы всё решили? Отлично, — Крис разочарованно цокает. — Просто замечательно. У вас, конечно же, есть план, полагаю? Или мы будем действовать наобум и подвергнем Карлу ещё большей опасности? Хороши герои, нечего сказать. — Не делай вид, будто самый умный здесь, сам-то… — Леон роется в пустующей голове и не находит, что бы ответить. Чего-то злого и обидного было достаточно. Большего не хотелось. — Я… Я пойду. Домой. Мне нужно всё обдумать. Но перед этим заглянуть в старый бар, тот самый, и пропустить стаканчик-другой для лучшей стимуляции мозговой активности. Да, конечно. Утопиться на донышке не такая уж заманчивая перспектива, но другую он не увидел. Ослеп на оба глаза. Ему не повезло. — Не так быстро, приятель… — Крис поддаётся вперёд, протиснувшись в пространство между Клэр и обеденным столом. — Нам ещё многое нужно обсудить. Например, как сильно обрадуется Карла, когда увидит тебя в костюме медсестрички. — Ч-что? — мимолётная горячка касается щёк. Леон пытается проморгаться и наконец трясёт головой, успокаиваясь. — Ха-ха, очень смешно, Рэдфилд. — Она будет вспоминать это до самого Рождества, я уверена, — Клэр мягко улыбается, окинув Леона потеплевшим, сострадательным взглядом. Следом, немного подумав, собранно напрягается. — Но план нам действительно нужен, мы сильно рискуем. Тишина зазвенела, хрустящая и назойливая; следом — громко затикали часы и почти оглушили. Леон с трудом заставляет себя двинуться к стулу, любезно ему выделенному, и грузно садится. Нужно было набраться смелости, чтобы просто начать думать. — Я встречусь с Бёртоном и узнаю, что к чему. Может, получится разойтись мирно. Глаза поддаются мгновенному зуду, но Леон физически боится к ним прикоснуться, ожидая, что оттуда хлынет зараза. Или слёзы. Или всё вместе. — Как вообще всё к этому пришло? Вопрос, само собой, звучал риторически и, даже если раскинуть мозги в разные стороны, ответа всё равно не найдёшь. Кухня Рэдфилда, объятая ущербным уютом, пристанище убогих, всегда теряющих, но никогда не находящих. Девочку, обратившую жестокость в сердоболие, не выпустят из кошмара. Вояку, ставшего любимцем для смерти, разорвут на части его же почившие друзья, потому что тот выжил. Агент — увы, не из фильма — уйдёт в никуда, чтобы спиться и захлебнуться в собственной рвоте. Никто из них не был пригоден для жизни. Леон вздрагивает, словно опомнившись, и медленно встаёт, направляясь в сторону двери, ведущей в тёмное пространство коридора. — Я, пожалуй, пойду. Закрой за мной, Крис. — Я с тобой. Мне всё равно нужен перекур. Леон лениво кивает, подавляя в себе перманентно кольнувшее его раздражение — этот разговор, этот вечер (эта жизнь) всё никак не хотели закончиться. Конфликт, возникший между ними, разрешился также быстро, как и вспыхнул, но остаточное напряжение никуда не исчезло. Крис пребывал в угрюмой задумчивости: сводил линию челюсти до звонкого хруста; поджимал губы до онемения; скрежетал зубами, растирая их в крошево. Чёрт. — Прости, — Леон трясёт головой, вылавливая взглядом своё изнурённое отражение в зеркале лифтовой кабины, и дёргается как от пощёчины. Давно не бритый, с залитыми кровью (и виски) глазами, он выглядел так, словно поддался первой стадии заражения и медленно, по каждой остывающей в теле венке, сгнивал заживо. Таким его увидит Карла или… может, она никогда не видела в нём ничего лучшего, но приняла решение осесть и остаться рядом, потому что не сумела иначе. Что от него осталось теперь? Серый, сухой, словно испитый до дна — жалость да и только. Сперва Леона точил его собственный кромешный Ад, после — на его костях пировала Бездна, возросшая в Монтенегро, и доедала его плоть. Поэтому они хорошо резонировали друг с другом, постоянно нуждаясь в подпитке. Это, если подумать, не воплощение нежной близости и единения — это крах и обоюдное разрушение. Психотропная тяга. Изувеченные отношения. Они — тоже. — Ты уже извинялся, — Крис смотрит хмуро, исподлобья, и цокает языком. — Память отшибло? Я тебя ещё, вроде, не бил. Лифт — склеенные стенки гроба — трясётся и громко рычит, открывая пасть. Сцеживает, сплёвывает, чавкает и смыкает челюсти вместе. Перемолотому мясу в пору закровоточить. Я хотел, как лучше, знаешь? Всегда хотел. Итог — катастрофа. — Странно, что эта история так затянулась, — Крис шуршит за спиной, потроша несвежую пачку, и долго глядит на зажигалку, стиснутую в мозолистых пальцах. — Их больше, чем мы думали изначально. Перкинс, Бёртон, Андерсон. И, думаю, далеко не последние. — Ага, как я ещё не забыл, — Леон огрызается раздражённо, но без накалившейся внутри злобы. — Не напоминай, ради бога. Итак слишком тошно от всего. Крис вяло хмыкает сквозь плотно сжатые губы, но молчит. Воздух в кабине терзает то до изнеможения, то действует транквилизатором, заставляя мрачные головы прислониться к стене. Так, они высыпают на улицу, бесцельно продолжая оставаться поблизости. Крис закуривает, из вежливости протягивая пачку Леону, но тот лишь брезгливо морщится. К горлу подкатывает желчь. — Иногда я жалею, что Карла влюбилась в меня. С искусанных до крови губ слетает то ли истеричный смешок, то ли судорожный всхлип — Крис едва различает разницу, и сам выбитый из колеи, будто не веря. Ему стоило бы что-то сказать: что-то хорошее, что-то ободряющее, но… ладно, что тут скажешь? Однако Леон не прекращал говорить. — Знаешь, может, я сумасшедший, Крис? — Кеннеди вяло вскидывает голову, уставившись на Рэдфилда глупым, слезящимися от горя глазами. — Порой представляю её… такую обычную, с хорошим парнем-ровесником, у которого есть родители, учёба, работа. Она не боится, что он не вернётся домой, не плачет, не убивается по нему, и они обязательно так счастливы друг с другом в своём доме, с собакой, кошкой, друзьями… я спятил, скажи? Леон шумно выдыхает, ведя плечом, и беспомощно заглядывает в угрюмое, затянутое облаками небо. Его фигура замирает, поникшая и внезапно, как спичка, истлевающая. Крис ловит ртом пару вздохов, наконец качая головой. — Нет. Ты не спятил. Пока нет. Но твоё самоедство не доведёт до добра ни тебя самого, ни Карлу. Слушай… — Рэдфилд прерывается, спешно доставая новую сигарету, и быстро-быстро щёлкает зажигалкой. — Если она захочет уйти, она это сделает, и тогда ты её просто отпустишь. Будешь смотреть в её удаляющуюся спину и представлять, как счастливо Карла устроит свою жизнь без тебя. Леон болезненно морщится, однако не спорит, слабо кивает в ответ, признавая. Крис небрежно щёлкает пальцами возле его лица. — Только обернись, Леон, посмотри по сторонам. Ты видишь здесь Карлу? Можешь сейчас высказать ей всё это? Нет? Тогда выброси эту херню из башки и позаботься о том, чтобы девушке, которая тебя любит, не пришлось жалеть. — Не у всех историй хороший финал. Может быть, это про нас? Крис раздражённо цокает языком, испуская протяжный, угрюмый вздох. Самобичевание — их неотделимая часть. Леона, Криса, любого случайного человека, оказавшихся на их месте, но сейчас оно изводило. Жрало, как ленточный червь, прогрызая путь к сердцу, и никак не мог насытиться. — Самое главное сейчас — безопасность Карлы. Остальное оставим до лучших времён. — Психолог из тебя хреновый, — Леон слабо огрызается. — Никакой надежды не даёшь. — Да-да, но ты всё равно приходишь плакать мне в плечо. Закончив разговор, Леон уезжает домой. Нет, сбегает. Срывает машину с тормоза, так, что из-под колёс почти извергаются искры, и минует несколько полупустых перекрёстков, пропуская красные светофоры. Адреналин бьёт в височную кость, заставив кровь расплескаться. Подумалось, что это конец. Не физический, худший. Такой конец, когда возжелал бы умереть телом, лишь бы не чувствовать этой удушливой, всепоглощающей боли. То, что он говорил Крису, действительно его беспокоило: если Карла захочет от него уйти, у него не будет ни сил, ни морального права, чтобы её удержать. Он должен будет смириться. Оставить. Уйти. Отпустить. Осчастливить, пусть и таким разрушительным способом. Конечно, при благоприятных обстоятельствах, если Карлу упустит из виду Правительство, Леон бы не оставил её без поддержки: свой дом, машина, оплата счётов — всё, что угодно; денег он скопил много, а те бесполезны в — его уже — могиле, поэтому последнее, что ему остаётся — помочь любимому человеку. Он готов сделать больше. Помогать больше. Больше-больше-больше — Леон стискивает руль, челюсти, кости — чтобы всё так хрустело и ревело в адской агонии. Линия рта разъезжается, точно по молнии, покорёженная и очень уставшая. Не держится. В его жизни ничего больше не держится.

***

— Мне очень жаль, Леон. Прежде всего, это наша вина, что мы не смогли сдержать… буйный нрав мисс Монтенегро. — Да, конечно. Ничего страшного, — Леон стискивает кулак, опасно прищурившись. — Вы сами-то здесь в своём уме? Понимаете, о чём говорите? До этого момента Кеннеди обещал себе быть спокойным. Невозмутимым, собранным, не вестись на провокации, как мальчишка, и сохранить трезвость ума, чтобы ситуация не вышла из-под контроля ещё больше, но… стоило только переступить порог этого проклятого места, и всё пошло по наклонной. Опять. Смотреть на эту картинку, вглядеться мельком в просветлённые лица персонала — всё казалось ненастоящим. Искусственный свет, тщательно подобранные костюмы, больница — сплошная, хорошо продуманная декорация. Чтобы он купился. Идиот. — Леон, я понимаю, как ты зол, но эмоции сейчас наши враги, — голос Бёртона, холодный и с ноткой цинизма, заставляет внутренне содрогнуться. — Состояние Карлы оказалось хуже, чем я диагностировал в начале, и мне очень жаль, что я ввёл тебя в заблуждение, но такова реальность. — Реальность? — Кеннеди опасно жмурится до искр и слёз. — Тогда почему эта самая реальность проявилась только сейчас? Почему Карла жила нормально всё то время, пока не попала в вашу чёртову больницу? Складно так получается, Бёртон. Ухудшение состояния, нападение на человека. Что будет дальше? Скажешь, что она весь персонал прирезала? — В чём ты меня обвиняешь? — Бёртон возмущённо вскакивает с кресла, бросая на Леона злой, красноречивый взгляд. — Думаешь, я специально врежу твоей возлюбленной? Ты знаешь меня, и лучше всего ты знаешь, из какой ямы я тебя вытащил. — Верно, — Кеннеди слабо кивает, незаметно облизывая нижнюю губу. — Я всё помню, док, и только поэтому сейчас делаю тебе скидку. Шумный, почти болезненный вздох перекатывается по лёгким. Раз-два-три. Леон выпрямляется, вскидывая руки в знак капитуляции. — Хорошо. Я спокоен. Расскажи, что сделала Карла, и как мы можем решить эту проблему? Бёртон неудовлетворённо морщится, глядя на Леона исподлобья, и нервным жестом поправляет металлическую оправу очков. Всё напоминало захлопнувшуюся мышеловку: безвыходность, острая боль, паника. Страх. — Решить проблему — это громко сказано. Как бы ни прискорбно говорить, но твоя девушка может представлять опасность. Для себя, для тебя, для всех. Понимаешь, Леон? Не дай своему эгоизму случиться самому худшему. И всё же Бёртон, вступивший в сговор с беспринципным ублюдком Андерсоном, в чём-то был прав — все козыри были у них. Карла, слетевшая с катушек, её жажда к убийству. Андерсон воспользуется всем, вытаскивая из рукава туз за тузом. Они хотели нажиться на его — их — отчаянии. Не дожидаясь ответа, Бёртон тихо кашляет в кулак, переводя взгляд на несколько листов перед ним. — Лицо Хелен сильно пострадало. Нос критически деформирован, ей уже сделали репозицию костей, однако… боюсь, без вмешательства пластической хирургии бедняжка не сможет смотреть на себя в зеркало. Леона в мгновение передёргивает: конечно, Карла сделала это. Нет, не так. Это сделала Карла. Кошмарные контуры мигом заполонили рассудок. Как и тогда, в Эль-Пасо, она не пощадила Беатрис — впрочем, Леон считал, что заслуженно — так и сейчас не смогла обуздать всё звериное, оказавшись в рукотворной ловушке. Да, он хотел её оправдать. Чудовищную, кровожадную, слабую, напуганную. Карлу с улыбкой на лице; Карлу, украдкой смахнувшую слёзы. Карлу, которую он уже однажды терял. — Я оплачу операцию, док, — Леон отзывается глухо, чувствуя, как сердце проваливается куда-то вниз. — Если Хелен согласится не предавать огласке случившееся, тогда я оплачу операцию. — Не знал, что ты стал циником, Леон, — слова Бёртона сквозят ядовитой насмешкой. — Деньги. Так всё просто. — Решение глобальных проблем требует глобальных затрат, разве нет? Или тоже хочешь получить процент за молчание? Лицо напротив мрачнеет, маленькие глаза под сверкающими линзами странно сужаются. Сперва Леон себя укоряет, а после приходит к утешительному выводу — нынешний Бёртон любит наживу. Леон просто закинул удочку.