enigma

Побережье Италии окутано влажной духотой. Солнце весь день нещадно палило по измученным жителям, и только когда закатные лучи скрылись за горизонтом, каждый смог позволить себе расслабиться. Чуя устроился на большом, скользком камне, выступающем прямо из воды. Он следил за лоснящимися волнами, шум которых непривычно ласкал слух, за исчезающим солнцем и записывал в новенький ежедневник впечатления от первого дня: «Я поселился в неприметной деревушке, но даже здесь потрясающие пейзажи: ольха, ярко-красные маки, миндальные деревья. Но я всё ещё хочу увидеть оливковую рощу — это почти наваждение. Побывать в Италии и не увидеть оливы, как приехать в Японию и не увидеть сакуру. Не понимаю, каким чудом местные меня понимают: я говорю смесью итальянского, ломаного английского, японского и языка жестов — и всё равно все всё понимают. Мне здесь определённо нравится.» Корека. Италия. 5 июня. И правда, от здешних пейзажей невозможно отвести взгляд. Здесь зелено, свежо, непривычно, но волнительно. Особенно восхищает глициния: её цветение может поспорить с сакурой. Соцветия-кисти ниспадают сиреневыми и голубыми водопадами с арок, балконов и фонарей. Шум машин сменился редким лаем безобидных собак. Они не хозяйские и не бездомные, скорее, «общие». Бродят по деревне как будто вольные духи: не привязаны ни к дому, ни к человеку, но каждого здесь знают по кличке, подкармливают и чешут за ухом. Чуя наблюдал за ними двадцать минут, а потом решил, что сам стал одной из них. У него нет дома, нет близких, нет привязок, только временное пристанище и воздух, пахнущий солью. И койко-место в доме бабули Лугареции. Место это досталось ему чудом. Он приехал без плана, с одним рюкзаком и разряженным телефоном, подбежал к первой женщине, что попалась, и стал спрашивать, где можно переночевать. Лугареция велела ехать в столицу, в гостиницу, но Чуя умудрился выплакать у неё комнатушку за символические пятнадцать евро в месяц и при условии строгого поведения. Дом крошечный, но у него есть балкон с видом на море. Это уже счастье. Сначала Чуя думал, что балкон - итальянская романтическая иллюзия, слишком разрекламированная в фильмах. Но ошибся. За кадками с пальмами и цветами скрываются сушилки, газовые плиты, стулья, столики. И это очень удобно - стирать там же, где сушить, загорать, когда вздумается, а главное есть с видом на солнце или звёзды. Деревня сама крохотная, будто случайно затерялась среди холмов. Три улицы, вымощенные бледным камнем, пять кафе, два бара, в которых по вечерам собираются местные. И выбеленная церквушка с потрескавшейся голубой дверью. На этом всё. Здесь времени нет - только влажный воздух, пропитанный морем и нагретыми стенами. Абрикосовое солнце плавит крыши, розовые кусты лезут к окнам, на подоконниках горшки с базиликом, под окнами лимоны. Местные улыбаются тебе даже в первый раз, неторопливо, с прищуром от света. Над всем этим кучерявые облака, будто нарисованные. Здесь хорошо. Чуя не ужинает, потому что весь день подпитывался солнечной энергией и морским воздухом. Он не разговаривает с Лугарецией, рано ложится и решает, что завтра обязательно познакомится с местными. Он надеется провести здесь всё лето, если хватит денег. Или если найдёт работу. На Кореке даже утренние лучи другие. Мягкие, как руки бабушки, они будят Чую аккурат к восьми, как на заказ. Он накидывает льняную рубашку с оторванной пуговицей и сбегает вниз в надежде застать Лугарецию на кухне. — Лугареция, buongiorno, — весело говорит он, увидев её. На голове у женщины красный озорной платок, поверх длинного платья запачканный фартук. В свете дня её лицо кажется моложе, но в тени морщины и складка между бровей выдают возраст. Она стоит к нему спиной, прибирает после чего-то явно вкусного и вздрагивает от его голоса. — Ты должна мне всё.. raccontare! — Oddio! — вздыхает Лугареция и вскидывает руки. Облако муки взмывает в воздух. — Перестань коверкать итальянский! Сначала выучи, потом паясничай. Чуя виновато кивает. Повторять не станет, но смотрит с такой настойчивостью, что Лугареция сдается: — Что ты хочешь узнать, ragazzo mio? — вздыхает она и медленно поворачивается, уставившись на него с хитрой прищуренной строгостью. — Только быстро. Я вообще-то занята. — Что ты готовишь? Сколько здесь живёт людей? У вас есть кино? Библиотека? Чего тут делают весь день? Ты всех знаешь? — выпаливает он без запятых. — Oddio… — стонет женщина, обернувшись обратно к раковине. — Ты как радио без кнопки «выключить». Сколько тебе лет? — Ho vent'anni — Хм. И что ты тут делаешь? Чуя слегка хмурится - это вроде он начал расспрашивать Лугарецию, а не наоборот. — Уехал попутешествовать, перезагрузиться. — Откуда уехал? — Из Токио. Учился там. — И что, бросил? — Меня скорее бросили. Отчислили. Женщина снова неопределенно хмыкает и молчит какое-то время. — Я готовлю мешочки с мясом и сыром. К девяти пойду на рынок. Этим тут многие занимаются. Нас меньше тысячи. — А школа? Детский сад есть? — Есть. Маленькие совсем, но есть. Лугареция берёт корзинку, выложенную кружевной салфеткой, перекладывает туда мешочки. — Молодёжи почти не осталось, — продолжает она, — Есть Луиза, Франческа и Лео, но они заканчивают лицей, скоро уедут. Есть дети помладше, только тебе с ними не по пути. Есть семейные, лет по двадцать пять, у них только дети в голове. Так что держись сам за себя. Чуя едва заметно усмехается. Он уже это понял. — А старики что делают? Тоже мешочки готовят? — Кто-то да, кто-то паштет варит, кто-то рыбачит. Кто-то спит полдня. Кто-то в церковь ходит каждый вечер. Каждый тут по-своему выживает, — она поднимает глаза и впервые за утро смотрит на него по-настоящему внимательно. — А ты? Ты чего хочешь? Только не говори «перезагрузиться». Я в компьютерах не разбираюсь. — Не знаю. Просто… отдохнуть от всего. Побыть где тихо. Где никто не знает, кто ты. Женщина закатывает глаза и качает головой. Берёт корзинку, в другую руку пакет, и на выходе бросает: — Иди погуляй. К часу у ребят закончатся занятия. Чуя смотрит на столешницу и улыбается, заметив свёрток с тремя мешочками, съедает их наспех, запивает остывшим чаем, закидывает в сумку ежедневник и уходит изучать деревню. Он переживал, что к нему будет предвзятое отношение, но, вовсе нет, местные весьма обходительны с ним. Они приветливо улыбаются, даже не зная, кто он, терпеливо разъясняют как пройти к месту, а затем начинают вести непринужденный диалог о погоде, расспрашивать о целях приезда и в итоге составляют компанию на недолгие десять минут. Чуя, покинув одного из таких сопровождающих, виляет по узким улочкам, изучает однотипные домики, прелесть которых выражается не в размере, не в новизне, а в деталях: только политых цветах, свисающих с балкона, белых простынях на бельевой веревке, трехцветных кошках на пороге, смехе и ругани за дверьми. Чуя изучает каждый домишко и осознает, что они вовсе не однотипные, у каждого своя душа, особая атмосфера. По указанию удивительно неразговорчивого местного, парень находит ту самую школу и, повертевшись вокруг, уходит обратно вглубь деревушки. К полудню Чуя устаёт. Солнце печет, грозится сжечь бледную кожу парня, который, как всегда, пренебрег кремом и посчитал, что рубашки будет достаточно, но, хуже того, Чуя начинает скучать. Он бродит по каменистому берегу, встречает детей, плещущихся в теплом море, и думает сам окунуться, но замечает слева что-то похожее на сад. Роща выглядит маленькой и такой далекой, но очень заманчивой. Чуя решает сходить на разведку. Он добирается до места довольно долго - пятнадцать минут по песочным камням - и, кажется, давно выходит за пределы деревни, но в этом нет ничего страшного. Деревья большие, расположены на приличном расстоянии, но все равно будто теснятся друг к другу, ветви с тоненькими светлыми листьями тянутся к небу и создают своеобразный купол. В такой ловушке действительно можно потеряться. Чуя хватает зеленую оливку, пробует и морщится от твердости и горечи. Тёмная оказывается приятнее, слаще что ли. Впереди слышится шум, и Чуя без разбора идет на звук. Он протискивается через деревья и останавливается, когда слышит шелест прямо под ногами. Источником звука оказывается какая-то черная сетка, расстеленная прямо посреди рощи. Парень смотрит себе под ноги и не понимает, что она здесь делает, а затем едва ли не подпрыгивает на месте от очень эмоциональной итальянской речи. — Che diavolo spaventarmi così!? — Извините! — испуганно выпаливает Чуя на японском и тут же исправляется на английский. — Простите, я не хотел. Он фокусирует взгляд на высоком парне в бежевой шляпке, защищающей от солнца. В покрытых перчатками руках он держит странный деревянный гребешок, и до Чуи наконец доходит, что, кажется, тут происходит сбор оливок. Руки покрыты не только перчатками, но и светлыми бинтами до самого локтя; в вырезе расстегнутой голубой рубашке тоже виднеется ткань. Чуя думает, что это своеобразная дополнительная защита от солнца или обработка обгорелой кожи. — Ты кто? — спрашивает парень на идеальном японском. — Я Чуя, — он уверенно тянет руку для знакомства, — Приехал недавно, живу у Лугареции. Незнакомец щурится и разглядывает Чую с какой-то непонятной эмоцией: то ли с интересом, то ли с недовольством, а потом снимает перчатку и жмёт руку: — Осаму Чуя поражён. Японец? Метис? Он хочет задать столько вопросов, но Осаму опережает его мысли и кивает в сторону дерева: — Я работаю. Прости — Конечно, извини. А что ты делаешь? — Собираю оливки — На рынок? — задает еще один дурацкий вопрос Чуя, заведомо зная ответ. Осаму учтиво кивает и продолжает вычесывать оливки. Недозрелые и перезрелые плоды сыпятся прямо вместе с продолговатыми листьями, но по всей видимости, в этом нет ничего страшного. Чуя следит за напрягающимися руками, выступающими венами, и замечает, что это усердие совсем не сочетается с безмятежным лицом парня. — Это выглядит утомительным, — отмечает Чуя и даже хмурится при мысли о том, как будут болеть руки после хотя бы получаса сбора. — Хочешь попробовать? — Э, не то чтобы.. Осаму не дает договорить и вручает парню коричневый гребешок. Одну его руку он кладет на ветвь, а вторую направляет к листьям и оливкам. — Греби Чуя пытается делать более осторожные рывки руками, чем Осаму, потому что боится, что в лицо прилетит листик или целая ветка, но так выходит чуть менее эффективно. Первые оливы сыпятся на сетку, и Чуя довольно улыбается, забываясь. Он с детским восторгом внутри счищает всю ветвь, но виду старается не подавать и спокойно отдает гребешок обратно. Осаму тоже без особого энтузиазма хвалит парня и возвращается к работе, намекая, что теперь разговор уж точно закончен. Чуя все понимает, конечно, только можно было и повежливее. Его разбаловали местные своим теплым отношением и встретить такую безучастность в лице Осаму немного раздражает. Накахара делает несколько шагов назад, однако не уходит. — Увидимся? Осаму усмехается: — Со стопроцентной вероятностью А куда здесь деться? Три улицы. Пять кафе. Одна роща.