Солнечное сплетение

Покрутив очередное бессмысленное предложение так и эдак, Джирайя сдается: книга не идет. Уже третий день он не может написать ни одной годной строчки. В голове пусто. За последние годы редактор привык, что он сдает рукописи в срок, да и не подводит с качеством. Джирайе уже давно не все равно — ему не хочется быть одним из тех писак, о которых литературные критики говорят, что их стиль деградировал, сюжет — сплошь самоповторы, и читать-де — только время тратить. Одно дело — клепать заведомо несерьезные романчики, другое — захотеть написать хорошо, но не суметь. Растерять мастерство. Жалкое это зрелище. Что, если он теперь такой и есть? Исписавшийся мастер, который и мастером-то на самом деле никогда не был. Человек, утративший способность делать то единственное, что умел лучше других. От мыслей его спасает звонок в дверь. Джирайя, быстро взглянув на себя в зеркало и пригладив волосы, спешит открыть. А за порогом — не только Наруто, но и этот его… Смешавшись, Джирайя пропускает в квартиру обоих. — Я думал, ты придешь один… — И вам здравствуйте, — цедит Саске. — Привет, старик, — кивает Наруто. — Нам нужно поговорить всем вместе. Они проходят на кухню. Тут, в отличие от старой квартиры, просторнее. И ремонт посовременнее: Джирайя сам приложил руку. Кое-что, конечно, пришлось поручить рабочим. — Чай будете? Хороший. Мы его еще в Стране Риса покупали. По вечерам Джирайя по-прежнему заваривает этот чай на двоих, а потом сидит над кружками, как дурак, и пересматривает фотографии из путешествия. Сначала из путешествия, потом просто все подряд. Как после такого напишешь хоть что-нибудь? Наруто качает головой. — Мы ненадолго. В последний раз — после долгого перерыва — Джирайя видел Наруто на похоронах два с половиной месяца назад. Он, кажется, тогда тоже пришел с Саске, но Джирайя толком не помнит тот день. Джирайя был совершенно не в себе, пусть и не пил даже на поминках. Дом после ее смерти опустел. Что там дом — все вокруг стало бессмысленным, похожим на декорации к бездарному фильму. Она на такие всегда фыркала и отказывалась смотреть. Джирайя и Наруто садятся за стол, а Саске остается стоять у того за спиной. Он выглядит как цепной пес. И первым начинает разговор: — Мы хотим предложить вам работу. — Работу? — теряется Джирайя и смотрит на Наруто. Тот утвердительно кивает. — Ты же был учителем литературы, — говорит Наруто. — И хорошим! Я помню, как твои бывшие ученики постоянно звонили, благодарили даже спустя кучу лет. — Когда это было… — Неважно. Было же! — упрямится Наруто. — Мой родственник, Обито Учиха, держит в Шукубе интернат для сирот из Страны Ветра. Нам не хватает учителя гуманитарных предметов. Работа с проживанием и питанием, естественно. — В Шукубе?.. — тупо переспрашивает Джирайя. Наруто подается вперед. — Там просто отлично! Живописный тихий городок, красивое море. Тебе понравится! И дети хорошие. Некоторые, конечно, хулиганят… Но с ними можно найти общий язык. Соглашайся! Джирайя не знает, что ему сказать. — Пойдем, Наруто, — сухо бросает Саске, выждав с минуту. — Есть и другие кандидаты. И кладет Наруто на плечо ладонь. Тот, не оборачиваясь, накрывает ее своей — уговаривает еще подождать. Джирайя настолько опешил от предложения, что даже не обращает на эти жесты внимания. — Я… Не думаю, что я… — мямлит Джирайя. В Конохе его ничто больше не держит, но есть все-таки этот дом, пусть даже теперь пустой — здесь они с Цунаде провели много времени. Здесь еще остались ее вещи, запах ее духов… Можно представить, что она просто ушла в другую комнату. — Пойдем, — настойчиво повторяет Саске и тянет Наруто встать. Тот, с сожалением взглянув на застывшего Джирайю, начинает подниматься. Они сейчас уйдут, доходит до Джирайи, и он снова останется один, совершенно один, ненужный и бесполезный. Неспособный даже написать складное предложение. — Погодите! Согласен я… Согласен. Детишек учить — это я смогу. Наруто весь просиял на его словах, а Саске, наоборот, еще заметнее помрачнел. — Мне прекрасно известно, что у вас были проблемы с алкоголем, — припечатывает он. — В интернате терпимости к этому ноль. И курить нельзя тоже. Один срыв — и вылетите тут же. — Да я!.. — оскорбляется Джирайя. — Саске, — мягко произносит Наруто. — Не нужно. Он все понимает. Саске не начинает спорить или продолжать нравоучать. Он вытаскивает из папки, которую держал подмышкой, бумаги и ручку. Дает Джирайе прочесть и поставить подпись — и Джирайя подписывает, не читая. — Не делайте так больше, — говорит Саске почти нормальным тоном. — Всегда внимательно читайте документы. А то лишитесь так чего-нибудь ценного. Джирайя машет рукой. Ему это неважно. К тому же Наруто — а значит, и этот мрачный молодой человек — ни за что не стал бы его обманывать. Саске забирает бумаги и переглядывается с Наруто. У них какой-то свой молчаливый язык, недоступный остальным, потому что через пару секунд Саске, чуть нахмурившись, произносит: — Ладно. Я подожду тебя в машине. А напоследок вместо прощания кидает на Джирайю такой взгляд, что становится не по себе. — Как ты? — тихо спрашивает Наруто, когда они остаются вдвоем. — Нормально, — врет Джирайя. Наруто смотрит на него не с жалостью, но с сочувствием. В одно мгновение Джирайя осознает, как тот возмужал — он ведь уже старше Минато… И похож на него как две капли воды, если бы не тонкий шрам на щеке. Глаза синие-синие, яркие, как летнее небо, и лучатся, когда он смотрит на этого Саске. Темперамент у него от Кушины — она тоже была такая: шумная, веселая, очень добрая. Своевольная, куда же без этого. Джирайя знает, что Наруто стал успешным человеком, мастером своего дела. Что он помогает тем, кто пострадал от войны. И его, Джирайи, заслуги в этом никакой нет. — Все-таки не мне говорить за твоих родителей, — произносит он, сам не понимая, как на это решился, — но Минато с Кушиной… Они бы тобой гордились. Наруто застывает так, словно всю жизнь ждал именно этих слов. Его взгляд невыразимо теплеет. Он выдыхает короткое «спасибо», и они долго сидят в молчании. — Мне тоже ее не хватает, — нарушает тишину Наруто. — Все жду по привычке, что она мне позвонит, или сам порываюсь набрать ей… Мы ведь болтали каждую неделю, а то и чаще. Джирайя опускает голову. Ему не с кем повспоминать Цунаде. — Она рассказывала мне про вас с Саске, — зачем-то произносит он. — Говорила, что вы живете вместе, как семья. — Да, — улыбается Наруто. — Я рад, что успел с ней поделиться. — Не жалеешь о своем выборе? Наруто не обижается на вопрос — только искренне смеется. — Как о таком можно пожалеть? Нет. Ты ведь не жалеешь, что остался рядом с Цунаде? Джирайя мотает головой. Он понял все и стал действовать слишком поздно, но все-таки «поздно» — в тысячу раз лучше, чем «никогда». А Наруто, так получается, в семнадцать знал гораздо больше, чем он в пятьдесят. — Ты меня, наверное, ненавидишь, — вырывается само собой. — Я никогда тебя не ненавидел. — Наруто не перестает улыбаться, хотя и смотрит теперь с грустью, с затаенной болью. — Никогда. Да и мы не можем исправить прошлого, верно? Но можем сделать что-нибудь другое, хорошее. Ты в этом интернате нужен, старик. Тебя там ждут. Проступают предательские слезы. Все два с половиной месяца не плакал, даже на похоронах — и вот. — Я знаю, что ты снова взялся за серьезные книги, — продолжает Наруто. — А в Шукубе действительно офигенная природа… Что еще нужно для вдохновения? Будешь в свободное время писать. — Я как раз сейчас, — Джирайя украдкой смаргивает слезу, — работаю над новой книгой. — Вот видишь! И о чем она? Джирайя задумывается. Как в двух словах рассказать? — О любви и смысле жизни. Как, наверное, и все истории на свете. Банальность… — Ну нет! — протестует Наруто. — Это и есть самые важные темы. И каждый говорит о них по-своему. Я уверен, что у тебя получится отличная книжка. — Спасибо, — благодарит Джирайя за все сразу. Наруто снова лучезарно улыбается. — Ну, я пойду, — говорит он. — Мы с Саске часто наведываемся в интернат, так что скоро увидимся. Бывай! Они жмут друг другу руки. Рукопожатие у Наруто крепкое, надежное. Проводив его, Джирайя подходит к окну и видит, что у машины, припаркованной у дома, стоит в ожидании Саске: руки в карманы, нервная поза. Как только Наруто выбегает из подъезда, он вскидывает голову и улыбается — сдержанно, почти незаметно, — и, бог ты мой, как же эта улыбка преображает его мрачное лицо. Когда их машина исчезает за поворотом, Джирайя возвращается к письменному столу. Берет в руки фотографию Цунаде в тонкой золотой рамке. Не какой-нибудь художественный портрет, а кадр из обычной жизни: она сидит в кресле за вязанием. Это врач рекомендовал — так-то она подобные занятия не очень жаловала. Джирайя отвлек ее тогда, чтобы щелкнуть, и на ее красивом лице застыла искренняя улыбка пополам с недовольством. Джирайя очень любит эту фотографию. — Слышала, милая? — произносит он, коснувшись волос Цунаде. — Я теперь пригожусь. Снова буду учителем. В его голове множество мыслей. Джирайя мог бы вывалить ей все: и что слишком стар он, чтобы когда-нибудь назвать такие отношения нормальными, и что есть в этом нечто противоестественное, неправильное, хотя и можно попытаться принять. Но только улыбается сквозь наконец хлынувшие слезы и, оставив лишнее при себе, говорит: — А пацан-то наш счастлив, Цунаде. И я… Знаешь, я за него очень рад.