Солнечное сплетение

Наруто усаживается на крыльце интерната задолго до назначенного времени. Стоит раннее прохладное утро. Небо серо-розовое, будто акварельное; издалека доносятся крики чаек и низкие гудки судов. Он с остервенением крутит в ухе сережку, отчего та в конце концов расстегивается и выпадает на ладонь. Пальцы плохо слушаются, поэтому вставить ее обратно выходит не сразу. Поймав себя на том, что выдирает уже и вторую сережку, он опирается локтями о колени и опускает лоб на сцепленные руки. Ему не по себе. Вчера Наруто сразу сообщил остальным, что Гаара приедет раньше. Все засуетились: нужно было успеть не только подготовить кровати, одежду и прочие бытовые вещи, но и обсудить перемены с нынешними воспитанниками. Те, уже привыкшие друг к другу, поначалу отнеслись к новостям без воодушевления. Обито и Конан, тем не менее, смогли до них достучаться. Что с детьми все будет в порядке и они обретут настоящий дом, Наруто не хочет сомневаться. Каждый — Саске, Обито, учителя — сделает то, что должно. Но откуда тогда это чувство? Не плохое и не хорошее, а такое, словно… словно он стоит на пороге чего-то важного, переломного. И может только наблюдать в ожидании, какой стороной упадет подброшенная монета. Что такое дом? Вот еще одна дурацкая тема как для школьного сочинения — и переплетается она с попытками рассуждать о любви и смысле жизни. Дом — это стены, которые Саске хотел сжечь дотла, или дом — это ушедшие навсегда люди? Это место, куда можно только вернуться, которое узнаешь сердцем, даже если увидел впервые, или место, которое можно искусственно создать? Прийти и сказать: здесь я буду жить — значит, здесь и будет мой дом. И никогда себя по-настоящему дома не почувствовать. — Едут! — восклицает за спиной Обито. И правда: по насыпной дороге приближается пыльный серый минивэн, похожий на тот, на котором приехал Наруто. Разбуженный от мыслей, он вскакивает и замечает, что на крыльце уже стоят и Саске, и Конан. Нацуми наверняка ждет внутри. Едва Гаара выходит из машины, Наруто подается вперед и крепко его обнимает. Гаара устало улыбается ему в плечо. — Как ты? — тихо спрашивает Наруто, отстраняясь. — В порядке. Да уж, как же: и потускневшие волосы, и глубокие тени под глазами, и взрезавшая переносицу морщинка. — Не волнуйся, — заметив его взгляд, хмыкает Гаара. — Я устал, конечно, но действительно в порядке. Вид Гаары, мысли о Гааре все время теперь отзываются в Наруто затаенной грустью. Между ними больше нет — да и не может быть — прежней дружбы, хотя они и договорились остаться друзьями. Долгие годы они на самом деле были близки, и не только в смысле романтики. Иногда Наруто думает: не встреть я Саске, решил бы, что это и есть любовь. — А это Сота и Юна, — представляет Гаара детей. Мальчишка — очень худой, конечно, и в слишком короткой для него куртке, рукава которой едва доходят до запястий. Его темные волосы отросли и лезут в глаза; он сдувает с лица прядь, а потом оборачивается к сестре, словно проверяя, на месте ли она, и крепко хватает ее за руку. Ростом Юна куда ниже брата. Она сразу вся съеживается, замечая, сколько людей вышли их встречать. У обоих в глазах — та взрослая настороженность, которая у детей выглядит чудовищно неправильно. Ни один ребенок не должен так смотреть. В чем точно нет никакого смысла, думает Наруто, так это в войне. Она только калечит и ничему не учит. Всего, что я могу сделать, недостаточно, недостаточно… На плечо ему — буквально на несколько мгновений — ложится рука. Это Саске. Наруто оборачивается и ловит его взгляд: в такие моменты им и слов не нужно. Как-то получается у него одним только простым жестом выдергивать из оцепенения. — Привет, Сота. Привет, Юна, — говорит Наруто как можно ровнее и с улыбкой называет свое имя. Обито и Конан тоже знакомятся с детьми и проводят их на кухню: там уже накрыт стол и ждут остальные воспитанники — несмотря на то, что для завтрака рановато. Наруто занимает свое место, но сидит как на иголках. Кусок не лезет в горло. Мало того, что он переживает за то, как дети друг друга примут, — он улавливает и очевидное напряжение между Гаарой и Саске. Они поглядывают друг на друга с разных концов стола мрачно и изучающе. Обито и учителя ведут себя так, будто сегодня самый обыкновенный день: знакомят с новенькими и при этом не дают им растеряться из-за чрезмерного внимания. Постепенно и ненавязчиво они представляют Соте и Юне каждого, кто теперь станет их новой семьей. Когда их уводят, чтобы получше показать место, где им предстоит жить, Гаара резко поднимается из-за стола. — Мне нужно ехать, — говорит он. — Уже? — хором изумляются Обито и Наруто. Обито, которому Гаара явно пришелся по душе, предлагает остаться хотя бы на ночь, чтобы отдохнуть после долгой дороги. Гаара качает головой. — Спасибо за предложение, но мне правда нужно ехать, — только и говорит он. Спорить с Гаарой, когда он говорит таким тоном, смысла мало. К тому же причина у него наверняка веская, даже если и неочевидная для других. Наруто встает его проводить и подмечает, что Саске напряжен не меньше. Тоже ничего не съел; на скулах у него ходят желваки. — Ты чего? — почему-то шепотом спрашивает Наруто, когда они с Гаарой подходят к машине. Тот пожимает плечами. — Я вдруг понял, что очень хочу домой. Пару секунд Наруто раздумывает над его словами. — Тебе здесь не понравилось? — уточняет он. — Я доверяю тебе. Если ты говоришь, что это место — хорошее, значит, так и есть. К тому же Обито, похоже, отличный мужик. — Тогда в чем дело? На этот вопрос Гаара жутковато, разбито улыбается. Эта улыбка, как и тот его тон, Наруто тоже хорошо знакома. — Я хочу домой, — повторяет он. — Ты был за рулем всю ночь! — не отступает Наруто. — Можешь уехать завтра, тогда же, когда и я. Или отдохнуть хотя бы несколько часов. — Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — устало спрашивает Гаара. — Правду. Ты уезжаешь из-за Саске? Гаара отводит глаза и смотрит Наруто за плечо, на окна второго этажа, где находится кухня. Ветер треплет его медные волосы, в которых сейчас не запутывается солнце. После поездки у него на носу и щеках проступили редкие веснушки. — Вы смотрите друг на друга все так же, а ведь столько прошло лет… — отстраненно замечает он. — Саске терпеть меня не может. Лучше мы не будем мозолить друг другу глаза даже несколько часов. Выражение лица Наруто совершенно точно выдает его с потрохами. — Саске скоро уже должен быть в администрации, а после обеда, скорее всего, уедет. Саске уедет… — Любовь — это не конфета, которую дают за хорошее поведение, — произносит Гаара, безошибочно разгадав его мысли. — Я хорошо это усвоил. Он уезжает, и Наруто, испытывая к себе отвращение, думает: так даже лучше.

***

— Я купил билет на автобус, — говорит Саске Обито, понимая, что Наруто, в шаге от них чинящий волейбольную сетку, все слышит. — Он отходит через сорок минут. Они сидят в гостиной. Саске успел сделать все, что от него требовалось, и недавно вернулся из администрации. Как оказалось, приехал он не на машине — Наруто только сегодня понял, что действительно не видел возле дома Обито или интерната никакой шикарной тачки. Вряд ли у него отняли права за злостное превышение. — Не хотелось садиться за руль после снотворного, которое я выпил накануне, — отвечает он на незаданный вопрос, когда Наруто поднимает глаза. — Обито написал, что срочно ждет меня здесь, только поздней ночью. Я увидел сообщение утром и сел на первый же автобус. — Все сегодня разъезжаются, — всплескивает руками Обито. — Хоть ты, Наруто, останешься до завтра? Он угумкает, не отрываясь от своего занятия. — Ну и хорошо. У меня скоро тренировка, так что я должен идти. Ключ оставлю в замке. Спасибо, Саске, и хорошей тебе дороги. Они не обнимаются, не жмут друг другу руки: Саске только кивает, а Обито машет на прощание и, кинув тяжелый взгляд на Наруто, исчезает за дверью. Сетку Наруто разложил на полу. Здесь удобно ее чинить: места много и никто не мешает. Один угол он прижал ножкой кресла, в котором сейчас сидит Саске, другой — стопкой старых спортивных журналов, нашедшихся на подоконнике. В воцарившейся тишине Наруто пытается вплести шнур в расползшиеся ячейки толстой кривоватой иглой, но та цепляется за старые узлы, кончик шнура мохрится… — Наруто. …и в конце концов он дергает шнур так резко, что соседняя ячейка лопается с сухим треском. — Наруто! В глазах Саске отражается ожесточенная внутренняя борьба. Вцепившись в подлокотник кресла, он тщетно пытается подобрать верные слова. Внутри у Наруто все переворачивается. — Мне не за что тебя прощать, — улыбается он, упреждая то, что Саске сказал бы. — Ты поступил так, как тогда смог. Как посчитал правильным. Лицо Саске оживает: удивлением, лишь на мгновение проглянувшим облегчением, а затем — как и вчера — горечью, горечью, горечью. Она, ядовитая и вязкая, затапливает все вокруг. — Есть за что. — Саске садится с ним рядом на пол. — Конечно, есть за что! И твой шрам — еще одно тому подтверждение. Наруто мотает головой. — Шрам меня только украшает. Что, скажешь, не так? — смеется он, и у Саске — совсем не от смеха — вздрагивает нижняя губа. — Мои многочисленные поклонники с тобой поспорили бы. — Им нравится не шрам. И дело не в этом, — с трудом произносит Саске. Глядя на его лицо, Наруто оставляет попытки развеселить. — Я всегда был уверен, что могу изменить мир, но на самом деле я не уверен в том, что могу нормально сделать хоть что-нибудь, — говорит он, откладывая иглу. — Ты был первым, кто по-настоящему понял меня, признал, принял. Не только первым — единственным. — Вот в чем дело, — твердо заключает Наруто. — И ничто не сможет этого стереть. Слышится тиканье настенных часов. Странно. До этого он не замечал их звука даже в полной тишине. — Ты не просто можешь сделать что-нибудь «нормально», — в конце концов говорит Саске. Плечи его напряжены почти до судороги. — Если кто и способен изменить мир, так это ты. И ты уже это делаешь. Наруто снова улыбается, рассматривая его напоследок не таясь, с лихорадочной жадностью. Совершив над собой противоестественное усилие, протягивает руку и говорит: — Не опоздай на автобус. Саске пожимает ладонь Наруто, встает — все как в замедленной съемке: его взгляды, его движения, то, как он подхватывает сумку — и уходит. Хлопает входная дверь. Первые минуты Наруто по инерции пытается продолжить починку волейбольной сетки. Перед глазами стоит пелена. Он не понимает, слезы это или просто помутнение рассудка; иглой он до крови искалывает себе пальцы и только сильнее портит сетку. Она путается, старые узлы не поддаются — чем больше он старается, тем хуже становится. Одна ячейка лопается, за ней вторая. Волокна расходятся с жалким треском. Наруто выныривает из темного провала, только когда в его руках остается бесполезное рванье: спутанная бесформенная куча из петель и узлов. Тяжелое кресло с деревянными ножками лежит на боку; стопка журналов разметалась по полу. С фотографии на каминной полке на него с мягким укором смотрит Рин. — Я все исправлю, — обещает он срывающимся голосом. — Я все исправлю! Извини. Я не… не хотел. Я куплю такую же сетку, нет… еще лучше! Съезжу в магазин и куплю. Сейчас же съезжу в магазин и куплю… Но прямо сейчас его хватает только на то, чтобы поднять кресло. До жжения в груди хочется выскочить на улицу и устремиться за Саске, пока тот не успел уехать. Нельзя, нельзя, этого нельзя делать. Он должен был отпустить Саске, и он мог только наблюдать за тем, какой стороной упадет подброшенная монета. Может, они еще увидятся, и произойдет это раньше, чем через десять лет. Может, теперь, когда он будет на связи с Обито, тот станет заодно рассказывать, как дела у Саске. Наруто поднимается в его комнату и приказывает себе успокоиться, но только мечется, как раненый зверь. Или сегодня, или никогда, пульсирует мысль в его раздробленном сознании. Он нутром чувствует: все должно было решиться сегодня. Движения его хаотичны: дрожащими пальцами он проводит по письменному столу, ручкам ящиков, оседает на пол у кровати, сгребает в ком постельное белье. Его словно разъедает изнутри, точнее — он просто осознает то, что чувствовал все эти годы. Не нашедшие выхода эмоции, неутоленное желание, парализующая тревога — всего слишком много, чтобы удержать внутри или выразить. Наруто царапает грудь через ткань футболки в бессильной попытке усмирить себя хотя бы до того состояния, какое было раньше — он ведь научился с ним уживаться. Если получилось однажды, то получится и второй раз, верно? Сейчас ему так не кажется. Его изломанность, и уродливые отметины одиночества, и самые отвратительные, мерзкие стороны — все это он может принять, только если рядом находится Саске. Без него он невыносим сам себе. Всего лишь за пару дней получилось вспомнить, каково это — жить иначе. Каково это — жить. В конце концов у него кончаются силы. Он просто лежит на разворошенной кровати и невидяще глядит в потолок; не слышит, не воспринимает ничего. Так его и находит… — …Саске? — шепчет Наруто сухими губами. Садится на кровати, трет воспаленные глаза, пытается сфокусировать взгляд. Это не бредовое видение и не сон. — Я не смог уехать, — отрывисто говорит Саске. — Не смог. Не захотел. Он выглядит не лучше: растрепанный, задыхающийся, как после бега, с острым отчаянием в глазах. — Почему? — Это было бы неправильно. — Саске садится на стул, который Наруто зачем-то выкатил из-за стола. — Если бы я сделал это, я бы попросту снова сбежал. Наруто немеет. Саске, видимо, и не ждет от него немедленной словесной реакции. — Ты скажешь: не нужно ни о чем жалеть. Но если бы меня беспокоило только прошлое и чувство вины, — Саске еще сильнее взъерошивает волосы, — все было бы совсем по-другому. Я бы сейчас просто спокойно уехал. — Он переводит дыхание. — Все эти десять лет… сколько бы я ни убеждал себя, я не мог отделаться от мысли, что ничего не проходит. Я ведь правда думал, что смогу договориться с собой! Столько лет я повторял себе, что ты всего лишь эпизод, ошибка, а даже если и не ошибка — то, чем можно пренебречь ради целей. — Саске встает и начинает ходить из угла в угол, как совсем недавно — Наруто. — Я знал, что должен сделать. Но чем больше пунктов я выполнял… Он надолго замолкает, не переставая метаться. — Саске, — зовет Наруто, не в силах на это смотреть, — иди сюда. Он не реагирует, и Наруто привстает, чтобы схватить его за руку и притянуть к себе. Саске садится рядом на край кровати, но все еще не может взглянуть Наруто в глаза. — Я знал, что должен сделать, — повторяет он. — Восстановить то, что было разрушено: семью, фамилию, репутацию, папино дело. Это было моей ответственностью. Итачи все разрушил, а я должен был восстановить. Получить образование, построить карьеру, жениться… Разве стоит учитывать сиюминутное желание, если есть нечто больше, важнее меня? Так я думал. За это я цеплялся. — Он снова затихает, но на этот раз Наруто его не торопит и не касается. — Нам с Карин жилось неплохо. Думаю, лучше, чем многим живется в браке. Но из-за этого… наверное, из-за этого неправильность ощущалась только сильнее. Наруто кивает. Он хорошо знает, о чем говорит Саске. — Я понимал, что не женился бы на ней, если бы так не было нужно: помимо детей, которые у нас появились бы, мне нужна была определенная репутация в профессиональных кругах, — продолжает он бесцветным голосом, словно сам себе зачитывает приговор. — К женатым людям относятся серьезнее. Я ее просто использовал, и никак иначе это не назвать. У нее были чувства, которые сыграли мне на руку. Я потратил годы ее времени. Она наверняка все осознавала, но надеялась, что что-нибудь изменится. Даже развод стал моей инициативой. Они снова сидят в тишине, которая теперь нарушается стуком капель по окну. Зарядил не дождь даже — ливень. — Откуда ты знал все с самого начала? — вдруг спрашивает Саске и наконец поворачивается к нему. — Ты знал, что это любовь и что она не пройдет. Ты никогда не врал себе. Даже не пытался. Наруто пожимает плечами. — На мне не было такой ответственности. И ведь мертвые даже не могут от нее освободить. Неизвестно, что я делал бы на твоем месте… — Известно, — с уверенностью отрезает Саске. — Выбрал бы быть собой. — Но ты многого добился. И теперь благодаря этому можешь помогать другим… Саске, пожалуйста, не изводи себя. Саске сцепляет руки в замок. Он все еще очень заметно нервничает. — Я должен был понять раньше. Но загвоздка в том, что я не смог бы ничего понять, пока не пожил бы так, не выполнил бы как можно больше пунктов и не увидел бы, что все это не работает. — Он замирает на мгновение. Произносит изменившимся голосом: — На самом деле я всегда хотел только тебя. Наруто судорожно выдыхает. — С кем бы я ни был после тебя, это никогда не ощущалось правильным. Ты так часто мне снился, что по утрам я не сразу понимал, где нахожусь. Саске придвигается ближе и берет его лицо в ладони, обводит большим пальцем шрам на щеке. От его нежных, осторожных касаний Наруто вздрагивает всем телом. Несмотря на то, что еще день, в комнате царит полумрак; мерно стучат капли дождя. У Саске глубокие, завораживающие глаза, и Наруто чувствует себя так же, как и в то мгновение, когда попался в ловушку его взгляда впервые. У Саске длинные ресницы. Они трепещут, отбрасывают тени на скулы, когда он прикрывает веки. Саске его целует, и Наруто, на секунду остолбенев, начинает отвечать со всем жаром, на который только способен. Я не соскучился, хочет сказать он, я тосковал, я почти рассыпался изнутри за эти годы. Мы шли разными дорогами, но пришли к одному и тому же; возьмись за мою руку и иди теперь рядом со мной. Поцелуй быстро становится жадным и мокрым. Наруто лихорадочен, он без всякого стеснения распускает руки: обхватывает шею Саске, сжимает плечи, забирается под рубашку и кладет ладонь на подрагивающий живот. — Ты как печка, — низко шепчет Саске, разрывая поцелуй. Дышит ему в шею, кусает мочки ушей. — У тебя такая горячая кожа. Наруто тупит. Он вообще не понимает смысла слов, которые сейчас произносят эти губы. — Ага, — хрипит он. — Я как-то не замечал. — Какие у тебя еще есть татуировки? — Что? Саске требовательно на него смотрит, и сознание слегка проясняется. Татуировки… Да, татуировки. Такое слово он помнит. — Подбери челюсть, — хмыкает Наруто и рывком снимает футболку через голову. От того, с каким вожделением Саске его рассматривает, моментально пересыхает во рту. Сначала Саске ведет пальцами по чернильной спирали вокруг пупка, по узорам, от нее расходящимся, а затем опускается на пол между разведенных ног Наруто и повторяет тот же путь языком. Голова идет кругом и так, а когда Саске расстегивает его джинсы и заглатывает почти во всю длину, Наруто и вовсе давится воздухом. Это не могло продолжаться долго — Наруто даже не направляет его, а просто впутывает пальцы в черные волосы и шепчет какой-то совершенно отвязный, похабный бред, от которого — и от усилия, конечно — у Саске разгорается румянец. Его хорошо видно даже в полутьме. Когда Саске глотает, у него дергается кадык, и Наруто, наклоняясь, снова обхватывает его шею рукой. Хочется еще. Хочется трахаться с ним до скончания веков, пока на Землю не прилетит какой-нибудь метеорит и не разъебет все к черту. — Ты так хорошо сосешь, — улыбается Наруто, разглядывая его покрасневший рот и мокрый, в потеках слюны и предсемени, подбородок. — Но, спорим, я делаю это лучше? И кончишь ты быстрее. Саске успевает просипеть нечто вроде «сволочь», прежде чем они слышат, как возвращается Обито. Они переглядываются и вдруг начинают ржать так безудержно, до икоты, что с первого этажа эта истерика наверняка кажется кваканьем на болотах. Наруто кое-как вытирает рот Саске изнанкой своей футболки (не забыв напоследок поцеловать; от ощущения собственного вкуса на его языке по затылку расходятся мурашки), напяливает ее, приглаживает волосы и, перепрыгивая через три ступеньки, спускается вниз. Саске плетется за ним. — Очень рад, что ты еще не уехал, Саске, — буднично говорит Обито, словно бы совершенно не удивленный. Он сидит на диване и усердно делает вид, что листает один из валявшихся на полу древних журналов. Держит его перед собой вверх тормашками и, кажется, лыбится. — Мы в магазин! — все еще хохоча, кричит Наруто и подбирает изорванную сетку. — Нужно кое-что купить! Они покупают волейбольную сетку. Промокают до нитки, ржут, подначивают друг друга без конца. Договариваются завтра, даже если в дождь, сходить к морю, а потом уже ехать домой. Ложатся спать они только глубокой ночью — на кровати, слишком узкой для двоих. До того Наруто снова бросил вызов и победил. Потом проиграл. Потом победил еще раз. Он обнимает Саске со спины, прижимаясь всем телом. Под левой рукой, между ребрами, у него остался короткий светлый шрам. Наруто накрывает его ладонью и долго вслушивается в мерное дыхание, сам под него подстраивается. Легко целует выступающие позвонки и расслабленные плечи. Ни война, ни болезнь, ни любая другая на свете сила не заберут тебя у меня, думает он — и только тогда тоже засыпает. К следующему утру дождь наконец перестает. Воздух пахнет солью и влажной землей. Они с Саске идут плечом к плечу. Наруто все не может перестать поглядывать на его профиль, просто так прикасаться: Саске здесь, он не растворился, не исчез с рассветом, не остался в одном из тех снов, после которых не хотелось возвращаться в реальность. На пляже почти никого нет. Из-за прошедшего дождя берег стал темнее: песок плотно пружинит под ногами, линию прибоя оплетают водоросли, битые и целые ракушки перемешались с галькой. Волны накатывают лениво, расстилают сероватую пену. Наруто откидывает капюшон худи, подставляя лицо слабому ветру. Подходит к самому берегу и, пока не успела набежать очередная волна, касается воды — в этот раз она даже не ледяная. Саске идет позади, отставая на шаг или два. Смотрит под ноги с тем сосредоточенным выражением, какое у него бывает, когда он думает о чем-нибудь занятном. Наруто успевает этому улыбнуться — и тут Саске останавливается. — Подожди. Он приседает на корточки, перебирает мокрую гальку и поднимает небольшой, совсем неприметный камень. — Что это? — спрашивает Наруто, уже зная ответ. Саске выпрямляется. Вкладывает в его ладонь аммонит. Смотрит прямо в глаза и, прежде чем поцеловать, произносит: — Вечность.