Параллели выбора

Вспышка солнца в размытой дымке штор, щекочущее тепло на кончиках пальцев разметавшихся на постели рук — и шорох простыней совсем рядом. Хонджун спит, но чувствует, как солнечное тепло разливается по телу все сильней, трепещет в груди слепящим светом и легким травянистым запахом того, кто опускается на подушку подле. — Все спишь, соня? — Бархатный смех над ухом, и одеяло начинает сползать ниже, вырывая у Хонджуна протестующее мычание. — Вставай, завтрак остынет. В светлую тишину утренней дремы вторгается назойливый писк будильника, и Хонджун мычит снова, вслепую шаря рукой у подушки. Он все еще спит, но чувствует, как место одеяла занимают чужие руки, как они поднимаются по обнаженному боку, пробегая пальцами по ребрам и оглаживая чуткую и разгоряченную сном кожу. — Опоздаешь же опять, — пальцы исчезают, и Хонджун вздыхает, недовольно ворочаясь. — Еще чуть-чуть, — шепчет он, утыкаясь носом в наволочку и приоткрывая один глаз. Пряди спутанных волос падают на лицо, застят взгляд синевой краски — но даже так Хонджун может видеть смеющееся лицо, озаренное ласковой улыбкой. Распирающая изнутри ленивая нежность перехватывает дыхание, и Хонджун жмурится, прячась от бьющего в лицо света. — Вставай, — низкий мягкий голос совсем близко, дразнит ухо, пускает мурашки по спине. Хонджун отбрасывает одеяло окончательно и, не смущаясь своей наготы, тянется вперед, чтобы обвить руками тонкую шею, привлекая к себе. Будильник пищит снова, еще громче, еще пронзительней — и жаркий пузырь, сотканный из рассветного сияния и сонного блаженства, лопается, разлетаясь сотней осколков. Хонджун перекатывается на живот, стучит пальцем по экрану, отключая сигнал — и его солнце гаснет, тает вместе с блеском чужих глаз и стремительно рассеивающимися отголосками сновидения. Комната погрузилась в холодный полумрак дождливого майского утра. Хонджун проснулся. Отложив телефон, он вяло потер лицо ладонями, стирая остатки грезы. Смятая простынь, потрескивающий вентилятор в углу, отдаленные голоса соседей, готовящихся к новому учебному дню — возвращение в реальность всегда давалось Хонджуну с трудом, и это утро не стало исключением. Когда-то ему нравились эти сны — яркие, насыщенные, до странного правдоподобные; запертый в захолустье сельского пригорода ребенок томился скукой повседневности и с радостью сбегал от нее по ночам, закрывая глаза и будто наяву видя жизнь, в действительности не существовавшую. Сейчас он был лишенным детских фантазий мужчиной, что начинал свой путь в стенах университета, сейчас его окружало множество насущных забот и серьезных целей, к которым он уверенно шел, превозмогая трудности, и сновидения, навещавшие Хонджуна по меньшей мере раз в месяц, совершенно выбивали его из устоявшейся колеи, оставляя неприятное чувство пустоты под сердцем. Досадуя на себя, Хонджун щелкнул выключателем, озаряя комнату общежития тусклым желтым светом, пролистал плейлист, выкручивая громкость на максимум. Парень, что снился ему на протяжении последних десяти лет, был лишь порождением его подсознания, издерганного учебой и недосыпом; так отчего же всякий раз, просыпаясь, Хонджун чувствовал себя так, словно утратил нечто важное и необходимое? — Встал наконец? — вернувшийся в комнату Юнхо приветственно кивнул, источая банные ароматы и самое прекрасное расположение духа, и Хонджун нехотя махнул ему в ответ. — Что-то у тебя совсем вид нерадостный. Опять сидел вчера до утра? — Да не, я пораньше лег, — Хонджун подавил зевок. — Часа в два, может. С хвостиком. Ты все, ванная свободна? Почистив зубы и сполоснувшись под прохладной водой, несколько взбодрившийся Хонджун вернулся в комнату, где Юнхо уже царил над маленьким кухонным закутком, сооружая студенческий пир из чашек растворимого кофе и разогретых в микроволновке сэндвичей. Угрюмость пасмурного утра не слишком располагала к разговорам, и время завтрака прошло в молчании. Разглядывая дождевые паутинки на окне, Хонджун рассеянно баюкал в ладонях чашку и размышлял над предстоящим днем. Сразу же после учебы его ждала смена в кафе, где он работал последние полгода, надеясь накопить однажды на переезд в столицу; по возвращении же в общежитие ему предстояло провести вечер и добрую половину ночи за рефератами и конспектами, щедро сыпавшимися на головы первокурсников факультета психологии. Жизнь Хонджуна была расписана по минутам, поддерживая его в тонусе и не оставляя возможности для праздных мечтаний; с детства амбициозный и целеустремленный, он с радостью принимал любые вызовы судьбы, твердо веря в то, что однажды сумеет добиться успехов и вырвется, наконец, из окружающей его размеренной рутины. Юнхо, ставший его первым университетским другом, являл собой полную противоположность Хонджуну и относился к причудам соседа с благодушной снисходительностью, лишь изредка подтрунивая над его извечным трудоголизмом. Увы, родители Хонджуна похвастаться подобным пониманием не могли, а потому уже через полчаса экран его телефона заполонили оповещения с напутствиями и пожеланиями доброго утра. — Что у нас там первым, философия? — полюбопытствовал Хонджун, бегло набирая дежурный ответ матери. Юнхо кивнул и поднялся из-за стола. — Как раз и отоспишься. Пойдем? — На том свете отосплюсь. — Юнхо лишь закатил глаза, подхватывая лямку рюкзака, и Хонджун в который раз задался вопросом о назначении данного предмета — на его памяти Юнхо ни разу не появлялся на занятиях с письменными принадлежностями, искренне полагая свое присутствие на парах достаточным основанием для получения зачета. — Я в универ поступал, чтоб высшее образование получить, а не продрыхнуть все время учебы. — Ты потрясающий зануда, — доброжелательно сообщил Юнхо, пропуская Хонджуна в коридор. — Ты на работу-то успеешь добраться после пар? — Ага, возьму машину в прокате. Дворик кампуса встретил их тенистой зеленью тополей и кипенно-белым кружевом яблонь, свесивших отяжелевшие от влаги ветви к покрытому лужами асфальту. Угодивший в лужу Хонджун недовольно забурчал под нос, копошась над механизмом зонтика. Настроению Юнхо, напротив, не грозила никакая погода: подставив лицо под сырые порывы ветра, он с удовольствием вдыхал напоенный весной свежий воздух и сошел с порога только тогда, когда Хонджун несколько раз дернул его за рукав. Укрывшись под зонтами, они двинулись вдоль забора ко входу в корпус на противоположной стороне двора, где уже толпились студенты, пестрея сквозь завесу ливня дождевиками и куртками. Несмотря на то, что их крошечный приморский городок едва ли насчитывал сотню тысяч жителей, в фойе университетского корпуса было по обыкновению многолюдно, и Хонджуну с Юнхо пришлось изрядно потолкаться в сутолоке у лифтов. Добравшись, наконец, до четвертого этажа, Хонджун протиснулся сквозь поток однокурсников и вознамерился было спуститься в низ аудитории, но Юнхо решительно потянул его к задним рядам. — Еще чего не хватало, лицом впереди светить, — пояснил он, раскладывая рюкзак на парте и удобно умещая на нем свою голову. — Тех, кто ближе сидит, чаще всего и спрашивают. — Сам не учишься, и другим не даешь, — фыркнул Хонджун, несколько покривив, впрочем, душой — философия определенно не входила в число его любимых предметов, представляя собой, по его мнению, науку крайне расплывчатую и неопределенную. Следовать примеру друга он, тем не менее, не стал и, покопавшись в сумке, со вздохом извлек блокнот с ручкой. — Сегодня мы продолжим рассматривать гипотезы существования возможных миров и влияние данной концепции на вопросы, многие годы волновавшие философов и других исследователей этой темы… Подперев подбородок кулаком, Хонджун незаметно для себя принялся раскрашивать клеточки на листе блокнота, расцвечивая поля хаотичным узором. Твердое намерение вынести как можно больше пользы из учебного дня отступало под неумолимостью дремоты, заставлявшей веки тяжелеть и опускаться. Голос преподавателя доносился теперь до него будто сквозь воронку, далеким эхом рассеиваясь под сводчатыми потолками. — Согласно теории абстракционизма, которую мы с вами обсудили на прошлом занятии, возможные миры существуют лишь абстрактно, подобно числам или буквам. Да, они существуют, но являются реальными не в физическом смысле, а только в логическом пространстве, и потому… Бездумно крутя в пальцах ручку, Хонджун вгляделся в собственное отражение на ее металлическом корпусе, склонил голову, наблюдая за искажающимися линиями. Вот так его лицо сплющивается и походит на сморщенную картофелину; а вот так, наоборот, вытягивается — черты становятся тоньше и длинней, а волосы кажутся почти черными, падая на лоб волнистыми локонами… Хонджун вздрогнул и быстро засунул ручку в карман сумки. — Теория модального реализма, предложенная Дэвидом Льюисом, также рассматривает существование бесконечного множества возможных миров, однако в этой трактовке все эти миры являются такими же реальными, как и наш с вами — разница заключается лишь в точке зрения наблюдателя. Согласно данной теории, от каждого нашего выбора появляется новая альтернативная вселенная, и каждая из них отличается от нашей лишь по содержанию, но не по виду. — Опять началась какая-то муть, — заметил вполголоса Юнхо, не открывая глаз. — Типа если я сегодня решил не добавлять в кофе сахар, я создал альтернативную вселенную? — Тише ты, — шикнул Хонджун, встрепенувшись и постаравшись принять вид самого прилежного ученика. — А ведь где-то существует мир, в котором Ким Хонджун не является брюзжащей задницей, — вздохнул Юнхо и, подпихнув рюкзак под голову, снова провалился в сон. — Все возможные миры также действительны, поскольку каждый мир представляется самому себе действительным, а к другим мирам относится как к возможным. В некотором роде данная теория перекликается с многомировой интерпретацией квантовой механики, согласно которой каждая параллельная вселенная представляет собой последствия возможного альтернативного выбора, который человек мог сделать за всю свою жизнь. С каждой новой секундой, с каждым действием и с каждым выбором человек расщепляется на множество собственных копий, и каждая из этих копий существует в своем обособленном мире, число которых стремится к бесконечности. Несколько секунд Хонджун сверлил глазами стрелку настенных часов, словно надеясь заставить ее двигаться быстрее. Наконец он уронил голову рядом с Юнхо и потянулся к телефону. Спустя пять томительных часов Хонджун вышел наружу и, распрощавшись с Юнхо, направился к парковке, где горели фирменными значками прокатные автомобили. Опустившись на водительское сиденье, он уткнулся лбом в руль, собираясь с силами, порылся в сумке, отыскивая термос с кофе. Так и не прекратившийся дождь отбивал по крыше монотонную убаюкивающую дробь, и несколько глотков горячего напитка разморили Хонджуна только сильнее. Выезжая с парковки, он запоздало подумал о том, что лучше бы ему было воспользоваться метро — однако время, тянувшееся на занятиях подобно резине, теперь опрометью неслось вперед, и каждая минута промедления могла стоить Хонджуну с таким трудом полученной работы. Мелко моргая, он вырулил на шоссе и попытался сосредоточиться на льющейся из динамика музыке. Ничего, среди посетителей кафе ему будет уже не до сна. Этому убеждению суждено было раствориться, как и всем прочим — накопившаяся за год усталость брала свое, и очень скоро Хонджун снова начал клевать носом, почти не следя уже за движением проносившихся мимо машин. В салоне висела тяжелая влажная духота, и остановившийся у светофора Хонджун безуспешно покрутил регулятор кондиционера, немедленно обнаружив полнейшую его неисправность. Отерев испарину со лба, он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Всего несколько мгновений, чтобы отдохнуть, всего одна короткая пауза, чтобы перевести дух и позволить легкому дуновению из окна остудить пылающие щеки… По салону поплыл запах гари. Неподвижная ладонь Хонджуна соскользнула с руля — и охватывавший тело жар стал нестерпимым, взвился вверх язычками огня, разлетелся россыпью обжигающих искр. Исчез осветившийся зеленым светофор, как исчез и обтянутый кожей салон автомобиля; Хонджун стоял перед тонувшим в ночной мгле домом у проселочной дороги, и столп угольного дыма расползался по небу над охваченной пламенем крышей. Протяжный гудок резанул слух. Дернувшись, Хонджун испуганно распахнул глаза и машинально втопил педаль в пол, не понимая, отчего звук клаксона превратился вдруг в какофонию из визга шин и лязганья металла. Автомобиль с силой тряхнуло вбок, грудь сдавило острой болью от неожиданно натянувшегося ремня безопасности, а затем наступила тишина и темнота. Криков сбежавшихся к перевернувшейся машине прохожих Хонджун уже не услышал.

***

Мягко толкнувшись вперед, поезд замер у перрона, с шумом выпуская пар. Осторожно перебирая руками по поручню, Хонджун медленно направился к выходу, огибая торопившихся попутчиков и высматривая в багажном отсеке красный бок своего чемодана. — Нет-нет, позвольте, я сам, — запротестовал он, достигнув цели; не обращавшая внимания на его возражения проводница ловко подхватила чемодан за ручку и принялась спускать его по лестнице вниз, где уже маячило обеспокоенное лицо отца Хонджуна. Последний вздохнул и нацепил деланно бодрую улыбку, стараясь спрятать за спину опорную трость. — Давай аккуратно, не спеши, — распоряжался отец, суетясь у дверей и поддерживая Хонджуна за перевязанный локоть. — И как тебя угораздило только? Да не лети ты так, ступеньки вон какие крутые. — Да ну пап, я же не фарфоровый, со мной все в порядке, — пробормотал Хонджун, сконфуженно озираясь по сторонам. — Сам виноват, нечего было спать за рулем, что теперь со мной носиться? — А мы так и знали, что рано или поздно ты вляпаешься в какую-нибудь передрягу, — посчитав, по-видимому, состояние Хонджуна удовлетворительным, отец сменил заботливый тон на сварливый. — И на кой черт тебе вообще нужно было туда тащиться? Вот я всю жизнь тут живу, и ничего подобного со мной почему-то ни разу не происходило. — Так я-то не ты, — ответил Хонджун, окидывая станцию тоскливым взглядом. Год назад он стоял на этом же месте с этим же самым чемоданом, полный самых светлых надежд и планов на будущее — и вот теперь он должен вернуться в отправную точку, отложив свою жизнь в городе и обучение в университете на неопределенный срок. — Ничего «подобного» со мной и не произошло — пара ушибов и переломов, заживет через три недельки. — Ну да, после того, как ты полтора месяца провалялся в больнице и пропустил сессию, — хмыкнул отец. — Эти сказки будешь маме рассказывать, она там с ума сходит. До машины-то дойдешь? Неуклюже опираясь на трость, Хонджун поплелся за отцом к припаркованному у станции старенькому автомобилю. По шептавшимся над крышами кронам деревьев пробегала мелкая рябь ветра; скакали по ограждению заливавшиеся щебетом воробьи, с любопытством разглядывая незнакомого чужака. Сбегавшая по склону дорога уходила в даль полей, растворяясь в небесной дымке горизонта, вилась меж зеркал рисовых посевов, сиявших заревом июньского полудня — безмятежная пастораль с открытки, не вызывавшая у Хонджуна ничего, кроме уныния. Мимо, мелькая спицами велосипедов, проскочила стайка хохочущих детей, и Хонджун беззвучно застонал. Никакой серьезной физической нагрузки до полного восстановления, мысленно передразнил он лечившего его доктора, опускаясь на заднее сиденье. И чем, интересно, он должен заниматься все лето в этом богом забытом месте? Путь до дома занял не более пяти минут — ютившийся в долине поселок состоял лишь из нескольких кварталов, пересеченных рекой, и пары заброшенных улочек, выжженных дотла и так и не восстановленных. Прилипнув к стеклу, Хонджун безучастно наблюдал за приземистыми строениями и поросшими мхом электрическими столбами у дороги; изредка, переваливаясь и дребезжа, нагоняли их автобусы с редкими пассажирами. Солнце, мигавшее в излучинах реки за полями, слепило глаза, и Хонджун отвернулся от окна, пережидая приступ дурноты. Ребра снова сдавило тупой болью. — Наконец-то ты дома, мой хороший, — нетерпеливо слонявшаяся у забора мать бросилась им навстречу, немедленно заключая Хонджуна в объятия. — Джуни, ну как же ты так? — Со мной все в порядке, — попугаем повторил Хонджун, целуя мать в щеку и радуясь возможности скрыть дрожь в ослабших ногах — пусть он и сумел избежать серьезных последствий аварии, но до полного выздоровления ему было далеко. — Повезло еще, что никого не зацепил. — А все твоя вечная неугомонность, — упрекнула госпожа Ким, беря Хонджуна под руку и увлекая его к калитке, за которой виднелись облупленные белые панели стен и покрытая росинками пленка на грядках. — Голову выкрасить ты выкрасил, а содержимого в ней не прибавилось. — Ты мне это уже говорила, — напомнил Хонджун, прихрамывая по ступенькам порога. Добравшись до входной двери, он остановился. — А это еще что? — Это на всякий случай, — быстро ответила мать, давая знак отцу, и тот спешно откатил инвалидную коляску за угол. — С повреждениями позвоночника не шутят, знаешь ли, так что если вдруг тебе понадобится… — Вы издеваетесь? — возмутился Хонджун, высвобождаясь из хватки матери и широким шагом пересекая порог. — Со мной — все — в порядке! Врач при тебе сказал, что регулярные прогулки и умеренная активность пойдут мне только на пользу, не надо из меня калеку лепить! — Не надо, так не надо, орать-то зачем? — примирительно сказал господин Ким, останавливая начавшую было открывать рот жену и уступая дорогу сыну. — Иди отдохни пока, мама как раз обед накроет. Мы тебе ортопедический матрас положили, посмотри, пойдет по размеру? — Только не говорите, что вы постелили мне в гостевой комнате, — перебил Хонджун, глядя на распахнутые дверные створки в конце коридора. Ответом ему было красноречивое молчание. Круто развернувшись, Хонджун гневно поковылял по лестнице в мансарду, где и располагалась его бывшая спальня. «С годами они становятся все несносней», долетело ему в спину прежде, чем он с грохотом захлопнул дверь. Отбросив набившую оскомину трость, Хонджун в измождении упал на кровать и закрыл глаза. Теплый пыльный запах, приглушенное тиканье напольных часов в гостиной на первом этаже, пересвистывание птиц под крышей — все было таким, каким помнил Хонджун с самых ранних дней своего детства, все возвращало его в то далекое прошлое, когда он, будучи маленьким мальчиком, часами сидел на подоконнике, вглядываясь в горизонт и мечтая однажды покинуть это место. Поднявшись с постели, Хонджун отвел штору, смахнул ниточки паутины с рамы чердачного окна — сейчас ему приходилось наклоняться, чтобы не задеть потолок макушкой. Да, не так он представлял летние каникулы после первого курса; с другой стороны, ничьей вины, кроме его собственной, в том действительно не было. Хотел он того или нет — в ближайшие пару месяцев ему предстояло стать пленником как стен родительского дома, так и своего изувеченного тела. Пейзаж за стеклом также сохранился неизменным, и Хонджун опустился на колени, рассматривая террасы рисовых плантаций в окружении горных хребтов, тонувших в кучевых облаках. Вдали, у подножий гор, мелькали едва различимые фигурки людей, готовившихся к работе на поле; по глинистой дороге, подпрыгивая на ухабах и поскрипывая бортами, полз грузовой автомобиль, нагруженный древесиной. Впереди по обочине неторопливо двигался силуэт, принадлежавший, по всей видимости, худощавому темноволосому мужчине, и Хонджун, сам не зная, почему, задержал на нем взгляд. На таком расстоянии он казался лишь пятном, неясным и размытым — и все же что-то в его движениях привлекало внимание, что-то тревожило Хонджуна, смутным воспоминанием касаясь кромки сознания. Он знал этого парня, наверняка видел раньше — но где? Немногочисленные старожилы поселка были знакомы Хонджуну поименно, новых же лиц здесь не появлялось, должно быть, уже много лет. Быть может, это кто-то из его прежних сверстников, что разъехались, подобно ему самому, в крупные города после окончания школы? Достав телефон, Хонджун открыл приложение камеры и навел объектив на парня, приближая изображение на максимум. Теперь он мог разглядеть трепыхавшийся на ветру воротник белой рубашки и разметавшиеся пряди черных локонов, но черты парня по-прежнему оставались смазанными. Провернув ручку рамы, Хонджун высунулся наружу — еще несколько шагов, еще совсем чуть-чуть, чтобы он все же смог увидеть и узнать… — Хонджун, спускайся, пока не остыло! — крикнула с первого этажа мать, звеня тарелками. — Уже иду! — отозвался тот, поворачиваясь на миг к двери. Когда он снова взглянул в окно, дорога опустела — лишь тарахтел за поворотом грузовик, выпуская в воздух дымчатые облачка. Несколько мгновений Хонджун растерянно всматривался в густую поросль полей, отыскивая приметное белое пятно. Наконец он, пожав плечами, задернул штору и поднялся на ноги.