Параллели выбора

сотни мирозданий, сотни миражей, сотворенных нами, украдёт Морфей polnalyubvi — тихо-тихо

Отрывистый писк будильника разорвал тишину дождливого утра. Недовольно урча, Хонджун перекатился на живот и нащупал телефон под подушкой, вслепую отключил сигнал, осоловело моргая и сбрасывая с себя сонливость. На письменном столе у кровати высилась стопка учебников, за которыми Хонджун и провел добрую половину ночи, отправившись в постель лишь с рассветом; из-за двери душевой доносились плеск воды и посвистывание Юнхо. Этаж общежития ожил торопливыми шагами и перезвоном посуды, загудел голосами студентов, готовившихся к новому учебному дню. Хонджун потянулся и поднялся на ноги. Распахнув окно, он облокотился на подоконник и подставил лицо освежающему дыханию весны. Заря окрашивала стены зданий кампуса розовым, вспыхивая в лужах на крышах и отражаясь в омытых стеклах; по трассе за аллеями ползли разноцветные ряды автомобилей. Не спеша одеваться, Хонджун рассматривал расстилавшийся за окном город, и легкое чувство одиночества, охватывавшее его теплыми дождливыми днями, таяло, сменяясь привычным нетерпеливым воодушевлением. Еще один день в университете, полный учебы и новых знаний, еще одна смена за стойкой кафе, а совсем скоро — сессия, после которой он наконец-то станет второкурсником. Как же быстро пролетел этот год!.. Выросшему в сельской местности Хонджуну было нелегко привыкнуть к стремительному темпу городской жизни, однако сейчас он чувствовал себя вполне комфортно, заразившись всеобщими спешкой и суетой; годы, что провел он в неторопливом умиротворении родного поселка, казались теперь лишь сном — далеким и ностальгическим. Хонджун помнил, как тянулись дни лета, напоенные запахами свежескошенной травы и медового цветения рапса, помнил золотые пылинки в пустынных классах его старой школы, где он слонялся среди немногочисленных одноклассников, томясь скукой и унынием. Сейчас он был взрослым и самостоятельным мужчиной, сейчас его окружало множество забот и серьезных целей, к которым он уверенно шел, превозмогая трудности, и воспоминания о детстве приходили к нему только изредка, слабо садня под сердцем необъяснимым ощущением потери. Дверь душевой скрипнула, и Хонджун обернулся. — Встал наконец? — вернувшийся в комнату Юнхо приветственно кивнул, источая банные ароматы и самое прекрасное расположение духа. Хонджун кивнул и, подхватив полотенце, направился к душевой. — Ты не забыл насчет наших летних планов? — окликнул его Юнхо уже у двери. — Я хочу уже сегодня съездить за билетами, чтобы потом не носиться в последние дни. — Да помню я все, — Хонджун присел перед рюкзаком, выуживая из его недр паспорт и тонкую пачку купюр. — Чонхо же тоже едет? — Ага, только он мне свои документы до сих пор не отдал, — Юнхо озабоченно почесал нос. — Придется смотаться к нему по-быстренькому после пар. — Я подкину, все равно собирался машину в прокате взять, — великодушно предложил Хонджун. — Что у нас там первым, философия? Дворик кампуса встретил их тенистой зеленью тополей и кипенно-белым кружевом яблонь, свесивших отяжелевшие от влаги ветви к асфальту. Укрывшись под зонтиком, Хонджун заспешил по дорожке вдоль кустов к университетскому корпусу напротив; Юнхо бодро шагал следом, шлепая длинными ногами по лужам и стряхивая капли мороси со светлых волос. Потолкавшись у лифтов, они добрались до четвертого этажа и заняли места в самом верху аудитории. Не питавший ни малейшего интереса к загадкам философии Юнхо водрузил нераскрытый рюкзак на парту и, уместив на нем свою голову, незамедлительно захрапел, морща нос. Тяжко вздохнув, Хонджун разложил перед собой блокнот и приготовился к двум часам разглядывания невразумительных терминов на доске. — Сегодня мы продолжим рассматривать гипотезы существования возможных миров и влияние данной концепции на вопросы, многие годы волновавшие философов и других исследователей этой темы… Откинувшись на спинку скамьи, Хонджун задумчиво крутил висевший на груди кулон и размышлял о предстоящих летних каникулах, даже не пытаясь вникнуть в размеренное бормотание преподавателя. Осталось совсем чуть-чуть, всего пара месяцев — и они с Юнхо и его младшим братом рванут в Сеул, наслаждаясь всеми прелестями действительно большого города. — Согласно теории абстракционизма, которую мы с вами обсудили на прошлом занятии, возможные миры существуют лишь абстрактно, подобно числам или буквам. Да, они существуют, но являются реальными не в физическом смысле, а только в логическом пространстве, и потому… Радость Хонджуна несколько омрачал тот факт, что сопровождать их собирались неизвестный однокурсник Чонхо и некий Минги, о котором Юнхо без устали трепался весь последний месяц, но он усиленно гнал зависть, напоминая себе о всех тех впечатлениях, что ждут его в столице. В конце концов, разве так уж плохо быть одному? Ему всего лишь девятнадцать лет, и он не собирается тратить бесценные годы юности на переживания из-за собственного одиночества; у него была работа, учеба, планы и верные друзья — разве этого недостаточно, чтобы чувствовать себя по-настоящему счастливым? — Теория модального реализма, предложенная Дэвидом Льюисом, также рассматривает существование бесконечного множества возможных миров, однако в этой трактовке все эти миры являются такими же реальными, как и наш с вами — разница заключается лишь в точке зрения наблюдателя. Согласно данной теории, от каждого нашего выбора появляется новая альтернативная вселенная, и каждая из них отличается от нашей лишь по содержанию, но не по виду. Да, возможно, порой ему и было тоскливо среди счастливых парочек приятелей — но Хонджун не хотел задумываться о причинах этой тоски, не хотел возвращаться во время своего отрочества, проведенное в безотчетных поисках кого-то, кого он никогда не знал, но отчаянно мечтал встретить. Хонджун верил, что настоящая судьба сумеет отыскать его, невзирая на любые обстоятельства. — С каждой новой секундой, с каждым действием и с каждым выбором человек расщепляется на множество собственных копий, и каждая из этих копий существует в своем обособленном мире, число которых стремится к бесконечности… у вас возник какой-то вопрос, молодой человек? — Ага, — подтвердил Хонджун, опуская руку и не обращая внимания на потрясенно разлепившего веки Юнхо. — Вы сказали, что в каждом из миров существует копия человека, появляющаяся в тот момент, когда этот человек совершает какой-то выбор. Выходит, что все мы — только чьи-то двойники, число которых стремится к бесконечности? — Это очень любопытный вопрос, — с энтузиазмом закивал преподаватель, подслеповато щурясь над головами безмятежно дремавших студентов. — Да, Льюис ввел понятие двойников, дабы избежать противоречия — ведь если бы человек, существующий во всех возможных мирах, был одной и той же личностью, возник бы парадокс и взаимоисключение. — Но если в каком-то из миров существует мой двойник, который выглядит и ведет себя совсем иначе, что именно делает его моим двойником? — продолжал гнуть свое Хонджун, пока Юнхо при помощи ожесточенной пантомимы пытался заставить его замолчать. — Тогда это просто какой-то парень, не имеющий со мной ничего общего, и эта теория перестает иметь смысл. — О, я понимаю! Вы говорите о проблеме трансмирового тождества, — обернувшись к доске, преподаватель принялся выводить на ней замысловатую схему. — Эту тему затрагивали очень многие философы, и мы, разумеется, будем говорить и об этом на последующих занятиях — я вышлю вам список литературы для более подробного изучения, — Юнхо беззвучно взвыл и с силой приложился лбом об парту, — но за себя могу сказать, что мне кажется весьма любопытной концепция Ясигавы, поддерживавшего теорию модального реализма, но отрицавшего понятие двойников. Он утверждал, что различные объекты — включая нас самих — протяжены в различных мирах и во времени и пространстве благодаря тому, что обладают некими стадиями или частями, существующими в этих мирах. Таким образом, я-ваш преподаватель философии являюсь частью этого мира, а я-байкер в татуировках являюсь частью мира другого, но в каждом мире я — это я. — Получается, что даже если человек, к примеру, умирает в каком-то мире, он продолжает существовать, так как… — Хонджун не договорил, зашипев от боли, прошившей лодыжку. — Будь добр, заткнись, — шепотом попросил Юнхо, усердно стараясь лягнуть друга еще раз. — Я прихожу на пары ради здорового полноценного сна, а не ради твоего гнусавого бубнежа над ухом. Чего ради ты его отвлек вообще? Он теперь еще дополнительных полчаса заливаться будет. — Вот и сказал бы спасибо, хоть что-то в твоей пустой кочерыжке задержится, — недовольно прошептал Хонджун в ответ, уворачиваясь от брошенного с соседней парты комка бумаги. — Ты удивишься, но здесь есть люди, искренне заинтересованные в получении высшего образования. — Ну да, ты и толпа тараканов в твоей голове, — притихшая было аудитория снова наполнилась сонным жужжанием, и Юнхо повысил голос, с удобством устраиваясь на импровизированной из рюкзака подушке. — Что тут интересного? Муть какая-то. — Не знаю, по-моему, прикольно, — пожал плечами Хонджун. — Это ведь фактически концепция вечной жизни, разве нет? Даже если ты теряешь того, кого любишь, в этом мире, ты знаешь, что этот человек и ваша любовь все равно продолжают существовать — просто вы ненадолго разлучились в этой пространственно-временной точке. Ответом ему было ровное посапывание. Хонджун вздохнул и, уронив голову рядом с Юнхо, потянулся к телефону. Спустя пять томительных часов Хонджун в сопровождении Юнхо наконец-то покинул стены корпуса и направился к парковке, где горели фирменными значками прокатные автомобили. Так и не прекратившийся дождь барабанил по крышам, навевая дремоту; опустившийся на улицы туман был плотным и густым, словно вата, и Хонджуну пришлось изрядно повозиться над дверным замком в попытках рассмотреть хоть что-то в белесой мгле. Опустившись на водительское сиденье, он устало потер лицо, стирая потеки дождя, и потянулся к термосу с кофе в рюкзаке. — Ты уверен, что в состоянии вести? — в сотый раз спросил Юнхо, застегивая ремень безопасности. — Я бы и на метро спокойно добрался. — Спасибо, что веришь в мои водительские способности, — вяло хмыкнул Хонджун, безуспешно клацая кнопками на нерабочем кондиционере. В салоне висела жаркая влажная духота, и рубашка неприятно липла к спине. — Нормально все, зато доедешь без пересадок. Вырулив на шоссе, Хонджун откинулся на спинку сиденья и поморгал, стараясь собрать рассыпающиеся мысли. Убаюканный негромкой мелодией из динамика Юнхо вновь дремал, оглашая салон своим мирным похрапыванием; тонкие струйки дождя стекали по лобовому стеклу, рисуя завораживающие узоры. Пережидая собравшуюся у светофора пробку, Хонджун снова отхлебнул кофе. Усталость давила на виски, заставляла веки слипаться, и он едва находил в себе силы, чтобы бороться со сном. От разлившегося по телу тепла его разморило лишь больше, и Хонджун прикрыл глаза — всего на мгновение, всего одна минутка отдыха, что позволит прояснить голову и прийти в чувство… По салону поплыл запах гари. Неподвижная ладонь Хонджуна соскользнула с руля — и охватывавший тело жар стал нестерпимым, взвился вверх язычками огня, разлетелся россыпью обжигающих искр. Исчез осветившийся зеленым светофор, как исчез и обтянутый кожей салон автомобиля; Хонджун стоял перед тонувшим в ночной мгле домом у проселочной дороги, и столп угольного дыма расползался по небу над охваченной пламенем крышей. Языки пламени взбираются по стенам, слизывают с треском разламывающиеся доски обшивки, задевая крышу и расплескиваясь в закоптившееся небо. Хонджун стоит у кромки полей, но даже отсюда он слышит оглушительный гул огня, даже отсюда чувствует палящее дыхание пожара, бушующего над домом. Он хочет убежать, но страх пригвождает его к земле, и слезы катятся по щекам мальчика, оставляя дымчатые разводы. Как загипнотизированный, Хонджун делает несколько шагов к гибнущему дому. Теперь он может слышать отдаленные крики сквозь вой огня, и оттого в груди шевелится надежда: наверное, кто-то все-таки пришел, наверное, сейчас все кончится и станет хорошо — но нет, крик идет из дома, и сердце Хонджуна снова падает вниз. Кто-то заперт там, за дверью с дурацкими занавесками, кто-то ждет и зовет о помощи — но во дворе нет никого, кроме перепуганного девятилетнего ребенка. Почему же этот кто-то не выбежит наружу, спасаясь от неминуемой смерти? Дрожа всем телом, Хонджун ступает на крыльцо — а затем, отскочив, как от ожога, бросается прочь, не разбирая дороги. В горле першит, и он останавливается у леса, споткнувшись об корягу; падает на землю, всхлипывая и пытаясь откашляться. В ушах у него — пронзительный писк, на коленках — ободранные ссадины, а в груди — заходящееся болью сердце. Хонджуну очень, очень страшно; Хонджун думает о том, кто звал его в ловушке пламени, и о том, как страшно должно быть ему. Хонджун смотрит на обступившие его стены леса и думает о том, каково быть запертым в одиночестве без возможности спастись и выбраться. Хонджун думает о незримой нити, что связала его с несчастным пленником в тот самый миг, когда он услышал его голос. Хонджун подрывается с земли и стремглав мчится сквозь лесную чащу, размазывая по лицу слезы и не замечая хлещущих по ногам ветвей. Вдалеке светлеют стены его собственного дома, и он прибавляет шаг, хватая воздух пересохшими губами. Влажная почва рисовых полей чавкает под подошвами облупленных кроссовок, утягивает его вниз, и Хонджун снова плачет — от отчаяния, от жалости, от ужаса, подгоняющего его в спину. От осознания того, что может произойти — что произойдет — если он не успеет. Если он все-таки бросит того, кто ждал его на пороге смерти. — Мам! — Хонджун хочет закричать, но из горла рвется лишь хрип. Он видит сквозь пелену слез, как склонившаяся у поля женщина выпрямляется, вглядывается вдаль, и он кидается вперед, сминая посевы. — Кто-нибудь… Пожар… Там пожар, пожалуйста, помогите! — Хонджун? — взволнованный голос матери едва прорывается сквозь нарастающий шум, и мальчик мечется в навалившейся тьме, беспомощно ища опору. — Хонджун! — Хонджун! Джун, черт, остановись! Протяжный гудок резанул слух. Дернувшись, Хонджун испуганно распахнул глаза и машинально втопил педаль в пол, не понимая, отчего звук клаксона превратился вдруг в какофонию из визга шин и лязганья металла. Автомобиль с силой тряхнуло вбок, грудь сдавило острой болью от неожиданно натянувшегося ремня безопасности, а затем наступила тишина и темнота.

***

Шепчущий шелест дождя по листьям был первым, что услышал Хонджун, вынырнув из забытья. Не двигаясь и не открывая глаз, он вслушивался в этот успокаивающий звук, и неясные образы сна медленно рассеивались, оставляя его в недоумении. Он ехал на работу — или же остался в постели в комнате общежития? Нахмурившись, Хонджун навострил уши и разобрал отдаленные голоса и шаги. Нет, он совершенно точно был утром на лекциях — но почему тогда сейчас он снова лежит в постели? Шевельнув непослушными пальцами, Хонджун попытался сбросить одеяло — и охнул от резкой боли, пронзившей все тело. — Проснулся наконец? — заставивший его дернуться голос определенно принадлежал Юнхо, и Хонджун пришел в еще большее замешательство. Совершив над собой титаническое усилие, он сумел открыть глаза и тут же уперся взглядом в потолок с галогеновыми светильниками. — Сейчас я врача позову, не вставай пока. — Погоди, — новый голос, сиплый и почти неразличимый, определенно принадлежал Хонджуну. Растерянный и непонимающий, он повернул голову, и в пасмурном полумраке проступил силуэт друга у кровати — и стальной блеск штатива для капельницы подле. — Где я? — Пока не на том свете, — ухмыльнулся Юнхо, пряча тревогу в глазах. — В больнице, где ж еще. Я тебе говорил, что трех часов сна в сутки недостаточно? Вот и получай теперь, что хотел. — Я… я уснул за рулем? — сообразил, наконец, Хонджун, и боль от увечий сменилась болезненно-острым чувством вины. — Юнхо, прости, я придурок конченый, ты… Ты как? — Как видишь, неплохо, — приподнявшись со стула, Юнхо чем-то пощелкал над головой Хонджуна, и по стенам палаты заплясали красные блики вспыхнувшей лампочки. Вторую руку Юнхо обхватывал гипс. — Лучше, чем ты, во всяком случае. Хотя тебе вообще-то тоже повезло — ну, учитывая, что мы и так ехали в больницу. Хонджун не успел ответить — раздался скрип двери, и спустя несколько мгновений над ним замаячило лицо Чонхо. Кивнув брату, парень опустился на край постели и ободряюще похлопал Хонджуна по ноге, отчего тот скривился. — Ты с этими синяками на панду похож, прикольно, — сообщил Чонхо, сохраняя обычную свою невозмутимость. — Как себя чувствуешь? В глазах не двоится? — Пока не уверен, — пробормотал Хонджун, переводя взгляд с Чонхо на Юнхо и испытывая к ним обоим сильнейшую признательность. — Меня будешь лечить ты? — Не, я так, проведать зашел. Я тут важная персона, знаешь ли, куча дел — полы помыть, марлечки покрутить, мне с тобой возиться недосуг. К тебе должен был еще один студент зайти вроде, повязки сменить. — Роскошно, — Хонджун приподнял одеяло и обнаружил обматывавшие грудь бинты. К чувству вины прибавился мучительный стыд, и он зажмурился, только теперь в полной мере сознавая, к чему могла привести его неосторожность. Поставил под риск собственную жизнь и жизни множества других водителей, едва не угробил лучшего друга, а теперь должен будет проваляться тут невесть сколько времени, беспомощный и жалкий — как же он мог это допустить? — Утешьте меня и скажите, что я получил несовместимые с жизнью ранения. — Даже не надейся, — Юнхо фыркнул и поднялся со стула, уступая место показавшейся в дверях фигуре в белом халате. — Так, небольшое сотрясение и пара сломанных ребер, ну и кучка ушибов в придачу, недельки за три оклемаешься. Хонджун молча кивнул, уставившись на приблизившегося к кровати юношу — высокого, изящного, с падавшими на лоб черными локонами, ярко контрастировавшими с белизной воротничка. Стук дождя по подоконнику и голоса друзей уплывали все дальше, истончались на задворках сознания, пока не смолкли совсем, оставив лишь звук колотившегося сердца. Существовал ли он в действительности, или же был только видением не вполне очнувшегося Хонджуна? И отчего его утонченная, почти эфемерная красота казалась Хонджуну такой знакомой? — Доброе утро, — теплые бархатистые нотки окутывали Хонджуна будто покрывалом, даря успокоение и уверенность в том, что теперь все непременно будет хорошо. — Рад, что вы пришли в себя так скоро. — Вы мой врач? — прошептал Хонджун, облизнув растрескавшиеся губы. Он вдруг подумал о том, как должен выглядеть сейчас, в кровоподтеках и повязках, и его прошиб холодный пот ужаса. Нет, его совсем не должно это заботить, собственная внешность — последнее, что должно его волновать — но отчего ему так сильно хотелось понравиться этому юноше? — Нет-нет, я просто практикант, — засмеялся тот, присаживаясь на другую сторону постели. — Доктор скоро придет, а я сейчас вас просто перевяжу, если не возражаете. — Да… да, конечно, — Хонджун продолжал пялиться, пока наконец не сообразил, чего от него хотят. Густо покраснев, он отбросил одеяло и слегка приподнялся, взывая ко всему своему мужеству. Осторожные руки коснулись его обнаженных плеч — и остатки рассудка Хонджуна сгинули вместе со всем, что только существовало в окружающем мире. Красноречиво переглянувшись, Юнхо и Чонхо быстро удалились из палаты. Хонджун прикрыл глаза и растворился в прикосновениях склонившегося к нему юноши; глубоко вдохнул его аромат — травянисто-горький, с тонкой свежестью цитруса. — Ну вот, как я и думал, вы быстро поправитесь, — парень неторопливо оборачивал бинт вокруг груди Хонджуна, почти задевая его плечо своей щекой. — Хотя перепугали вы всех, конечно, сильно. — Я должен позвонить родителям, — очнулся Хонджун, оглядываясь в поисках телефона. — А мои вещи?.. — Все здесь, что достали, — успокоил его юноша, кивая на прикроватную тумбочку. Хонджун вытянул шею и увидел рядом с телефоном и бумажником свой кулон — черная капля лунного камня, оплетенная серебристыми веточками. Прежнюю цепочку заменял теперь прочный красный шнурок. — Я поменял цепочку, та совсем порвалась, — пояснил парень, поднимаясь на ноги. — А родителям вашим уже сообщили, они тоже должны приехать в ближайшее время. Мы с вами, кстати, земляки, вы знаете? — Серьезно? — Хонджун снова уставился на юношу. — Мы, кажется, ровесники, но я совсем вас не помню… — Я переехал в город, когда мне было десять, — подтвердил он. — Мой старый дом сгорел — причем я чудом не сгорел вместе с ним. Зажег свечу и уснул, представляете? Так глупо. Так что не переживайте из-за аварии, это с любым может случиться. — Вам очень повезло, — Хонджун поднял кулон, вглядываясь в его чуть потершуюся поверхность. — Повезло, — юноша улыбнулся. — Наверное, мне суждено было выжить, чтобы позаботиться сейчас о вас, как думаете? Хонджун кивнул и протянул кулон парню. Тот послушно раскрыл ладонь, и шнурок украшения обвил его длинные пальцы. — Пусть пока побудет у вас, ладно? — Чтобы у нас был повод встретиться еще, мысленно добавил Хонджун, не сводя глаз со смуглого лица напротив. Капли стихавшего дождя звонко ударялись о подоконник, наводя сон, но Хонджун не хотел засыпать, отчего-то боясь потерять стоявшее у кровати прекрасное видение. Я всегда буду рядом. Отчего-то Хонджуну казалось, что он уже это слышал. — Я не спросил — вас зовут?.. — Я не сказал? — юноша снова улыбнулся. — Простите. Я Сонхва, Пак Сонхва. Выплывшее из туч солнце залило палату прозрачным золотистым светом. Дождь кончился.