Параллели выбора

Под утро Хонджун все же сумел забыться короткой тягостной дремой. Разметавшись на взмокшей постели, он беззвучно всхлипывал и беспорядочно сучил ногами; неясные мрачные тени обступали его со всех сторон, гнались по пятам, готовые поглотить и утянуть во тьму без выхода — жаркую, душную, полную дыма и гари тьму. Проснувшись, Хонджун пришел в себя не сразу: вчерашний дождь по-прежнему лил, как из ведра, и сквозь завесу плотной мглы за окном едва пробивался бледный утренний свет. Постепенно глаза привыкли к темноте, и он смог различить очертания своей комнаты — и завернутый в газетный обрывок кулон, что так и остался лежать на тумбочке. Вглядываясь в его тускло переливавшуюся поверхность, Хонджун размышлял. Недавний шок прошел, как прошла и хлесткая боль в сердце; сон будто притупил все чувства, и теперь Хонджун испытывал лишь глухую ровную скорбь. Теперь он наконец-то мог трезво обдумать произошедшее, и осознание собственной душевной болезни тяжестью ложилось на грудь. Наконец-то он вспомнил — и понял. Выходит, десять лет назад Хонджун и впрямь стал свидетелем пожара, откуда трусливо сбежал, так и не решившись никому рассказать. Вероятно, увиденное действительно оставило неизгладимый след на его детской психике — и потому он предпочел обо всем забыть, стереть из памяти и языки огня, и грохот ломавшихся стен, и истошные крики о помощи, только изредка возвращавшиеся к нему ночными кошмарами. Вероятно, забыть окончательно он так и не сумел. Хонджун прикрыл глаза, переносясь в университетские лекции по психологии, где впервые узнал о парамнезии и ложных воспоминаниях. Тогда, убегая прочь от горящего дома, он едва ли сознавал содеянное в полной мере — но что произошло в тот момент, когда он услышал родительский разговор о погибшем в пламени мальчике? Мог ли он, слабый и ранимый ребенок, вынести вину за чью-то оборвавшуюся жизнь? Очевидно, обуревавшие его эмоции были слишком сильны, чтобы он смог принять их — и тогда Хонджун выдумал мир, где все закончилось хорошо. Спасение Сонхва, их дружба и отношения, их безоблачная взаимная любовь — все ложь, фантазм, попытка сбежать от жестокой правды и своего проступка, которому не могло быть прощения. Не авария была причиной его «встречи» с Сонхва: Хонджун лишился рассудка много раньше, в тот самый день десятилетней давности. Полученные же травмы вкупе с эмоциональным потрясением стали лишь катализатором для появления галлюцинаций наяву. Стерев слезы, Хонджун поднялся с постели. Вернувшись в город, он непременно пройдет лечение, обратится к психиатрам, черт знает, к кому еще, но сейчас — сейчас он должен был заставить себя взглянуть правде в лицо своими глазами. Опираясь на перила, он бесшумно спустился по лестнице вниз. Под запертой дверью кухни теплился свет — уютный, домашний, привычный… Нутро вновь свело болезненным чувством вины, и Хонджун на миг остановился на пороге. Каково будет матери и отцу, когда они узнают о его помешательстве? Впервые в жизни он жалел не себя, но тех, кого любил — тех, кого боялся потерять, как потерял выдуманную им же любовь. Набросив ветровку, Хонджун вышел наружу. Холодные струйки скользнули за шиворот, пропитали тонкую ткань, но он этого не заметил. Миновав залитые лужами улочки, Хонджун побрел по дороге меж полей к затуманенному дождем силуэту леса. Вскоре он ступил в изумрудную сень притихших под ливнем деревьев. Осторожно перебираясь через скользкие коряги, Хонджун вслушивался в шелест листьев, вдыхал сырой запах земли, и стекавшие по щекам слезы смешивались с дождем, оставаясь на губах теплой солью. Здесь, совсем рядом, он встретил Сонхва — или, вернее, сотканного из его безумия призрака, — впервые; здесь они много раз гуляли позже, с безмолвной нежностью касаясь друг друга. Здесь все было таким же, как и в тот памятный дождливый день, и с каждым новым шагом Хонджуна все больше охватывал страх. Он боялся — боялся до конца принять то, что Сонхва был лишь плодом его воображения, боялся отпустить то, чем жил и дышал последние десять лет, беззаветно полюбив юношу из своих грез. Хонджун боялся, что так и не отважится сделать последний шаг в мир без Сонхва. Влажная стылость пробралась под ветровку, и Хонджуна прошиб озноб — но вовсе не от холода. Цепляясь за ветки, он спустился на берег и осмотрелся. Да, все то же, ничуть не поменялось: потемневший песок, рябь дождя на речной глади — и поникшая ива, где он сидел, прижавшись к боку Сонхва. Глупый, несчастный, обезумевший от любви Хонджун — он и в самом деле поверил, что это могло быть взаправду? Все то же и останется таким еще много лет; вот только у Сонхва этих лет никогда уже не будет. Хонджун отнял у него эту жизнь, отнял возможность встречать рассветы и любоваться закатами, возможность осязать и чувствовать. Отнял у них обоих. Позади раздался чуть слышный шорох шагов, и Хонджун обернулся. Черный отлив мокрых прядей, высокие скулы, очерченные дождевыми каплями — Сонхва стоял на расстоянии вытянутой руки, невыносимо близкий и столь же невыносимо далекий в своей ирреальной красоте. Впившись ногтями в ладони, Хонджун молча смотрел на юношу, и тяжесть в груди разрасталась все сильней, пока не встала комом в горле, не давая вздохнуть или вымолвить хоть слово. Впрочем, что он мог бы сказать — что не хотел, что просит прощения? Но ведь это все не по-настоящему. Всего только морок дождя и его воспаленного разума. — Ты все-таки вспомнил, — Сонхва подошел еще ближе, и Хонджун ощутил травянистую горечь его аромата. — Теперь ты знаешь. — Сонхва, — голос отказал Хонджуну, оборвавшись шепотом, — Сонхва, я… Мне так жаль, правда… Юноша качнул головой, заставляя его умолкнуть. Всего только морок, мираж, больная галлюцинация — но отчего же Хонджуну так сильно хотелось дотронуться до него, прячась на груди и находя утешение в его объятиях? — Я так не хотел, чтобы ты вспоминал, — Сонхва говорил быстро, болезненно хмурясь и кусая побледневшие губы. — Чтобы ты винил себя. — Но я виноват, так ведь? — Хонджун попытался улыбнуться, но занемевшие мышцы не слушались. — Ты погиб из-за меня. Тебя здесь нет — из-за меня. — Я здесь, — возразил Сонхва, поднимая руку Хонджуна и опуская на свою щеку. Тот задохнулся, ощущая под ладонью живую мягкость кожи. — Я обещал, что всегда буду рядом — и я здесь. Хонджун ответил не сразу, безуспешно борясь со слезами. Сделав несколько шажков вперед, он скользнул пальцами по шее Сонхва, сжал его плечо, боясь, что юноша вдруг исчезнет — и жадно притянул к себе, приник лбом к груди, давя судорожные рыдания и терпя поражение. Сонхва действительно был здесь, он был рядом — и Сонхва лежал под замшелым надгробием, навсегда уснув в холодной земле. — Ты призрак?.. — Нет, — коротко ответил юноша, зарывшись лицом в волосы Хонджуна. Его стиснутые кулаки чуть подрагивали. — Значит, я сошел с ума, — Хонджун испустил истерический смешок. — Тебя не существует, и я стою под дождем и разговариваю с пустотой. — Разве можно любить того, кто не существует? — качнул головой Сонхва. — Однажды мы говорили с тобой о нити, что связывает предназначенных друг другу людей — помнишь? Нити, что тянется сквозь время и пространство, несмотря на любые препятствия. — Нет, нет, — Хонджун зажмурился, отгоняя головокружение, — это же… Это все просто… Я же не должен тебя видеть, не должен! Я просто двинулся умом, повредил что-то в той тупой аварии, ты не… — В той аварии, — оборвал его Сонхва, — ты был не один. Ты помнишь?.. Хонджун застыл. Кровь лихорадочно стучала в висках, заволакивала взгляд алым, и перед ним снова выступила знакомая картинка: размытые огни города за стеклами автомобиля, дрожащая стрелка спидометра — и мужской силуэт на пассажирском сиденье рядом. — Хонджун, — Сонхва легко трясет его за плечо, и он неразборчиво мычит в обшивку руля, с трудом разлепляя веки, — не спи, зеленый горит. — Не сплю, — бормочет Хонджун, нажимая на педаль — пожалуй, несколько резче, чем это требуется. Автомобиль дергает вперед, и Сонхва неодобрительно поджимает губы, поправляя ремень. — Опять сидел допоздна? Хонджун вздыхает и стискивает руль. У Хонджуна — синяки под глазами и тремор в пальцах от бесконечного клацанья по клавиатуре. Хонджун очень сильно старается не сорваться. — У меня сессия скоро. — Не у тебя одного, — Сонхва отчитывает его мягким укоризненным тоном — таким обычно говорят с нашкодившими детьми. Хонджуну совсем не нравится чувствовать себя несмышленым сорванцом. — Еще пара месяцев впереди, хватит времени, чтобы спокойно и без спешки подготовиться. Я понимаю, что это твой первый курс, но твоего здоровья оно точно не стоит. — Слушай, не лезь не в свое дело, ладно? — Хонджун смотрит прямо перед собой и глубоко дышит — но раздражение разгорается стремительно и ярко, словно сухая трава от искры. — Мне хватило и того, что ты в школе за мной ходил хвостиком. С какого хрена тебя вообще волнует то, что я делаю со своей личной жизнью и своим личным временем? — С того, что ты — мой парень, и я пытаюсь о тебе заботиться? — поднимает бровь юноша. — Я об этом не просил! — Хонджун резко поворачивается к Сонхва — привычному, давно знакомому, давно ставшему частью всего его существования Сонхва. Хонджун не помнит себя без Сонхва и давно приучился воспринимать его как нечто само собой разумеющееся. Хонджун знает, что Сонхва всегда будет рядом. Иногда — лишь иногда — Хонджун не хочет, чтобы Сонхва был рядом. — Любовь и забота — это не то, о чем нужно просить, разве нет? — А почему бы тебе хоть раз не спросить меня, чего хочу я — так, для разнообразия? — Усталость и недосып берут свое, растравляют Хонджуна, жгут злой обидой, развязывающей язык. — О да, разумеется, я опять плохой, а ты опять хороший; ты влезаешь в мое пространство, диктуешь, что делать и как жить, не даешь и шагу без тебя сделать, будто я ребенок-дебил какой-то — и хоть бы раз ты задумался о том, что мне — это — не нужно! — Хонджун, остынь, — Сонхва тянется к нему, но Хонджун отбрасывает его руку, закусив удила. — Хоть бы раз, Сонхва, хоть бы один чертов раз ты действительно подумал обо мне! Я трахаюсь до ночи на работе, сижу за учебниками, как проклятый — а потом прихожу домой и выслушиваю твои претензии о том, что я все делаю не так и не то! Ведешь себя, как чертова мамочка, делаешь то, о чем тебя не просят, прикрываясь своей мнимой любовью и заботой — но это не любовь, если я не хочу этого, ясно? — Хонджун, пожалуйста, смотри на дорогу! — Знаешь, чего я по-настоящему хочу? Что мне действительно нужно? Чтобы тебя вообще не было в моей жизни, и я хоть раз смог бы вздохнуть спокойно! Лучше бы мы вообще никогда не встречались, чем мне бы приходилось, как сраному попугаю, сотню раз объяснять одно и то же! — Хонджун! Протяжный гудок, визг шин и лязг металла — и Хонджун разворачивается обратно, понимая уже, что слишком поздно. Лобовое стекло взрывается сверкающей крошкой, и грудь пропарывает болью от натянувшегося ремня безопасности; Хонджун вскрикивает, закрывает голову, тянется к Сонхва, с ужасом чувствуя, как его пальцы ускальзывают прочь — а затем наступает тишина и темнота. Хонджун осел на песок, хватая ртом воздух. В ушах все еще звенело от собственного крика, и реальность уплывала от него, подобно мутным дождевым ручейкам. Он был у реки с Сонхва — или же остался там, в полной боли и шума темноте? Хонджун не мог сказать наверняка. — Я не понимаю, что… — С каждой новой секундой и с каждым действием Вселенная расщепляется, создавая собственную копию, — Сонхва опустился рядом с Хонджуном, продолжая неотрывно смотреть на него с глубокой невыразимой тоской. — Каждый наш выбор создает новый мир, существующий лишь в параллельной реальности — но что произойдет, если однажды мы захотим изменить этот выбор? Если Вселенная даст нам эту возможность? — Но как же… — проговорил Хонджун одними губами. Его мелко трясло. — Я же не знал, Сонхва, я же не… — Ты сделал выбор — и мы никогда не встретились. — Сонхва невесомо огладил щеку Хонджуна, стирая соленые дорожки. — Ты сделал выбор, и я остался в том доме, так и не узнав тебя в этом мире. — Но ты здесь, — Хонджун едва мог рассмотреть черты юноши напротив, ослепленный разрывающими его слезами. — Почему? — Я не знаю, — Сонхва покачал головой и потянул Хонджуна к себе, прижал к груди, баюкая и утешая. — Даже умерев, я не узнал ничего о том, куда мы попадаем и что происходит с нами потом. Я знаю только то, что наше существование не прекращается со смертью, и что я всегда буду рядом с тобой — пусть и не в таком виде, в каком ты привык меня знать. Хонджун закрыл глаза и крепко обнял Сонхва. Дождь дробно постукивал по листьям, разбивался о поверхность реки, расходясь широкими кругами; покачивала кудрявыми сережками понурившаяся над водой ива, беззвучно оплакивая горе Хонджуна. — Несправедливо, — тихо сказал он, не шевелясь. — Я так сильно люблю тебя, Сонхва. — Я тоже, Джуни, — Сонхва поцеловал Хонджуна в лоб и склонился ниже, согревая дыханием. — Где бы мы ни были, в каком бы из миров мы ни оказались — я всегда буду любить тебя. Теплое и влажное коснулось озябших губ Хонджуна. Зажмурившись, он поднял голову; подался вперед всем телом, вдыхая травянистый запах, глотая капли дождя, стараясь запомнить и сохранить каждое мгновение болезненной нежности их поцелуя — а затем тепло исчезло, сменившись промозглым холодом. Хонджун открыл глаза. Вспенившееся кружево реки омывало берег, пропитывая джинсы Хонджуна и стирая чужие следы с песка. Сонхва ушел.

***

Хонджун не знал, сколько времени он бесцельно блуждал по поселку, не чувствуя хлюпавшей в сандалиях воды и стекавших по спине струек. Невидяще уставившись под ноги, он медленно брел по обезлюдевшим улочкам, и навалившаяся на него опустошенность, казалось, захватила все вокруг, разлилась тяжелым серым туманом, накрывшим поля и мокрые крыши. Хонджун не знал, куда идет, но дорога вела его сама — пока он, наконец, не встал перед обугленными развалинами, черневшими за завесой дождя. Дом, где все началось — и где все закончилось. Этого не должно было произойти. Сонхва не должен был остаться здесь. Сбоку мелькнуло почти неразличимое движение, и Хонджун обернулся. Не двигаясь с места, он наблюдал за тем, как согбенная женская фигура приближается к обветшалому крыльцу, и ледяные обжигающие тиски сдавливали грудь все сильней, приводя его в чувство. Сонхва не был призраком — Сонхва был живой болью, преследовавшей тех, кто потерял его из-за выбора, что совершил когда-то девятилетний мальчик на пороге горящего дома. Вероятно, таков и был естественный ход вещей — сколько людей погибает каждый день из-за незначительного и незаметного стечения обстоятельств? Сколько существовало миров и вселенных, где те, кто должен был прожить долгую и полную жизнь, так и не успевали ощутить ее вкуса? Из тысячи миров я оказался в том, где нет тебя. — Этого не должно было произойти. — Хонджун вздрогнул, не сразу поняв, что этот тихий надтреснутый голос звучал не в его голове. — Он ведь был совсем еще ребенком. Конечно, смерть взрослого человека не легче — но ведь он даже пожить не успел, понимаешь? И я не успела увидеть, каким он сможет вырасти. Хонджун сделал несколько шагов к крыльцу, отметив краем глаза обрывки ткани в горошек за разбитым стеклом. Должно быть, на подоконнике когда-то стояли цветочные горшки — в зарослях чертополоха виднелись бурые осколки керамики. Маленькому Сонхва наверняка очень нравилось помогать матери ухаживать за растениями. Родители не должны хоронить своих детей. — Мне говорили, что я должна забыть и жить дальше, что в моем возрасте я еще смогу родить другого ребенка, но… Разве можно забыть часть меня самой? Я носила его под сердцем, смотрела, как он делает первые шаги и говорит первые слова, провожала его в школу, волновалась из-за оценок… Он говорил, что хочет стать врачом, и к его последнему дню рождения я подарила ему игрушечный набор доктора — часть этого набора вынесли вместе с теми вещами, которые удалось спасти от пожара. Хонджун молчал. Он не хотел слушать, не хотел видеть женщину, потерявшую единственного сына — но он не имел права уйти. — Я всегда возвращалась домой за полночь, много работала, чтобы обеспечить ему достойное будущее — и он всегда ждал меня, сколько бы я ни ругалась и ни говорила ему идти спать. Когда я прихожу сюда сейчас, я вижу все это снова — свет в окне его комнаты и его самого, бегущего по лестнице ко мне. И он действительно все еще здесь, я знаю это. Меня считают безумной, думают, что смерть ребенка лишила меня рассудка — но моя любовь к нему не умерла с его телесной оболочкой. Я все еще слышу его голос и смех, чувствую его ладошки в моих руках. Он мертв — но его прикосновения живы и будут жить, пока живу я. Разве можно любить того, кто не существует? Хонджун опустил веки, думая над все еще звучавшими в голове словами; вспоминая улыбку Сонхва, горячность его поцелуев — и взгляд, полный любви, что осталась жить даже тогда, когда тело мальчика истлело в могиле. Когда он снова поднял глаза, госпожа Пак уже уходила прочь. Вскоре ее силуэт растворился в белесой мгле, и Хонджун остался один. Несколько мгновений он стоял во дворе, подставив лицо хлестким ударам ливня, а затем поднялся на крыльцо и перешагнул через груду обломков и пепла в дверном проеме. От дома Сонхва, некогда большого и просторного, остался теперь лишь остов — неровные провалы окон и дверей в стенах, осыпавшихся трухой и угольной пылью. В прогнившей крыше зияли прорехи, и дождь оплакивал покинутые хозяевами вещи, размывал кирпичную крошку на полу, пятная доски красноватыми разводами. Не заботясь о собственной одежде, вконец перепачканной и измятой, Хонджун миновал коридор и прошел в то, что, вероятно, прежде было гостиной — в горах мусора сиротливо рыжели проржавевшие каркасы кресел и дивана. В темноте, клубившейся в закутке у кухонной двери, угадывались очертания лестницы, и Хонджун приблизился к покосившимся ступеням. Не бросай меня, ладно? Я иду, только не уходи. — Я иду, — шепотом повторил Хонджун и опустил ладонь на щербатые перила. Кожу закололо занозами. — Я иду, Сонхва. Глядя прямо перед собой, Хонджун двинулся вверх, все дальше уходя в свой сон — сон, ставший реальностью в ином мире. Ступеньки затрещали, но он этого не заметил. В ушах гудел голос пламени, разгонявшего пасмурный мрак, и детская фигурка на вершине лестницы проступала все четче; все явственней слышал Хонджун чужой зов — отчаянный, испуганный, умоляющий. Сонхва все еще был там. Сонхва ждал его все это время. Сонхва, что так и не спустился по разрушенным временем и огнем ступеням. Грохота ломающейся лестницы Хонджун тоже не заметил. Он наконец-то вернулся — вернулся к тому, с кем был связан сквозь время и пространство бесконечных вселенных.