Жертва

***

Здесь сейчас никого: только она и четвёрка низких кроватей. В женском крыле Дома объявили карантин, и обе сожительницы отлёживаются в Могильнике. Бересклет ночует в родном Крысятнике, поэтому его кровать завалена девчачьими вещами. Компрадор тоже предпочёл переночевать в своей Псовой стае. Сон Иглы маячил на задворках разума, тянулся молочным дымом – чуткий и без образов. Это самообман. Она не одна. Кажется, больше никогда не одна. Гость приходит. Наведывается с установленным им же постоянством. Не стучится в дверь, не заглядывает в окно. Не топает и не крадётся. Он просто есть. Появляется точно в своём пространстве, совершенно его мире. Но не хозяйничает, лишь робко исследует окружение и тянется к объекту своего пылкого интереса. Он – бесшумный и безмолвный, – сливается с разномастными запахами Дома, проникает через узкие щели и мелкие трещины. Гость присутствует недолго – любит посещать за час до рассвета, и Игла уже не замечает то, как он приближается или уходит. Всё окружение плывёт и проваливается в мутные сновидения с мягкостью чистой постели и с холодом долгих касаний. Эти касания Тень забирает с собой. Нужно быстрее и как можно больше унести в этот раз, чтобы поделиться с братом – хотя и сам понимает, что вернётся сюда на следующую ночь за очередной порцией тепла. Может быть, Тень влюблён. Может быть, он просто зависим. Тень старается сохранить на призрачных ладонях еле уловимый запах и приятное, но обжигающее для него, как для нежити, тепло чужой кожи. Он греется жадно и, кажется, если бы в Доме обитал такой же охотник на любовный жар, предназначенный исключительно для него и брата, то Тень поглотил бы соперника целиком. Ему до помешательства необходимо трепетно и с дрожью в руках гладить струящиеся тёмные волосы. Под лунным светом из окна они почти светятся для него, и Тень сравнивает их блеск с переливанием чёрного сапфира, который прячется где-то среди собранных минералов и косточек в гадальных мешочках Шакала Табаки. Тень был бы безудержно счастлив, если бы Хозяин Времени подарил возможность обладать таким Сапфиром. Навечно и неразлучно. Тень не ревновал Иглу только к брату, так как Стервятник мог дать в ответ именно то, что нужно было давать взамен на такое откровение. На такую душевную близость и плавящую разум нежность. Как брат брату, они доверялись друг другу больше, чем кому-либо ещё. Стервятник живой. Хилый и бледный, должно быть, не очень симпатичный натурой для окружающих, но живой. Брат мог принять, отразить и приумножить подаренную Иглой заботу о них, ведь Тень для девушки был и остался отдельной личностью, а не «сомнительным бонусом», идущим в комплекте с братом. Про Сиамцев, как и про других особо интересных обитателей второго этажа, Игле рассказывал Бересклет, коллега-летун. Рассказывал давно, когда состоялась первая совместная вылазка в Наружность, когда им было по четырнадцать, когда их окрестили новыми кличками и когда Сиамец Макс ещё был жив – со своей посмертной прыткостью, нетерпеливостью и тягой к мелкому воровству. С любовью к ключам, замкам, отмычкам и проказам. С бунтом около кабинета бывшего директора и посвящением в рыцари. Со многими качествами, которые были у него с братом одни на двоих. Но Стервятник больше не Рекс; юноша больше не мальчик – уже не получится, имея на плечах ответственность за тех, кто слабее. Однако Тень не хотел, чтобы одиночество и уныние раздирало повзрослевшего брата изнутри. Тень был готов к тому, что Стервятник отпустит его. Это на благо. Только чтобы однажды брат мог любить и быть любимым взаимно. ...И, может, небо услышало это сильное прошение своего раба, ниспослав на землю крепкую связь для его ближних... Сердце Большой Птицы пропустило удар, когда Игла словно бы обняла его высокий стан, но не руками, а взглядом. Тень прочувствовал это через себя и, к сожалению, смог передать восторг только через боль в ноге Стервятника. Тень жалел о том, что по-другому никак не выходит напомнить о своём присутствии. Он испытал короткий импульс, как разряд тока, по всему его призрачному естеству. ...Если бы здесь он мог ещё помнить, каково чувствовать табун мурашек на собственной коже; если бы до сих пор умел смущаться и трепетать, ощущая щекотку под рёбрами, как это получилось у брата. Тень уже не уверен в том, правильно ли помнит все чувства из полноценной человеческой жизни. Но он всё понимает. Понимает, что Игла делает Стервятнику хорошо, отчего тот задумчивый и испуганный остаётся допивать её чай на крыльце Дома, игнорируя щиплющий тонкую кожу мороз. А затем уходит в Гнездо к своим подопечным, посмеиваясь над собственными мыслями и поднимаясь по ступенькам, специально затягивая путь к комнате стаи. Он озирается на рисунки и надписи на стенах – смотрит на них новыми глазами. Стервятник был счастлив. Пусть сдержанно и где-то внутри себя, но счастлив, и Тень был до глубины остатков души благодарен Игле за такой мимолётный, но бесценный и нежный жест в сторону брата: один тёплый взгляд; пара приятных комплиментов. Стервятник добрый, ранимый и на самом деле безумно ласковый, готовый отвечать взаимностью так, пока сам не потеряет голову от незнакомой и желанной близости чужого тепла, испуганно признаваясь в таком самому себе. Тень это знал, ведь сам ощущал что-то отдалённо похожее. Игла, возможно, догадывалась. Тень в своих мыслях увереннее Стервятника только потому, что не видит себя: такой же птичий ребёнок с крючковатым носом, с таким же стылым взглядом жёлтых глаз. Такой же тонкий и угловатый, с острыми скулами и плечами. С когтистыми лапами вместо ладоней рук и некогда со съёмным протезом вместо левой ноги. Он – идеальная копия брата. Получается, что Стервятник...

« Чудо, как хорош! Прямо само обаяние! »

...Так думали о Папе Птиц, вероятно, немногие состайники, молча внимая его наставлениям и, тем не менее, могли лишь саркастично выкрикивать «Ура Стервятнику!», ибо уже не в том возрасте, чтобы вестись на малоприятную внешность, в добавок со скверным характером. Однако Игла была иного мнения: пряталось в этом юноше что-то такое, отчего хотелось беспрекословно последовать за ним куда угодно. Он обязательно знает какую-нибудь тайну... Стоя неподалёку от Большой Птицы, Игла раз за разом ощущала себя под невидимым покровительством, под завесой спокойствия и умиротворения. Было почти так же хорошо, как если бы они держались за руки. Но сейчас не до этого. Сон не приходил. Игла ловила его ещё чувствительными кончиками сознания, видела всё слишком медленным и расфокусированным. Ночная тревога клокотала через весь мозг, пронизывала виски до раздражающей боли. Сны показывают страхи и желания, находят приятные и постыдные воспоминания. Сны можно любить и ненавидеть одновременно. Игла до последнего притворяется крепко спящей, чтобы не спугнуть любопытного посетителя. Она замечает его невесомые касания к своему плечу и то, как время от времени он принюхивается к её волосам, осторожно пропуская пряди сквозь пальцы. Гость холодит температуру воздуха собственным присутствием. Большая комната сужается до размера обувного шкафчика. Уж лучше с ним, чем одной здесь. Незнакомый призрак прогоняет одиночество, которого она так боится. Но... « Нет, это просто невыносимо! » Приподнявшись на постели, Игла трёт колющие глаза. Боль от висков переходит всевозможные границы, из-за чего ей кажется, что мебель в ночном облике начинает ходить ходуном. Тише, будь тише... Скоро всё пройдёт. Капли настойки из пустырника мутят питьевую воду в болотный цвет. Это одно из немногих лекарств, которое могут дать из Могильника, сказав: "Пей сколько хочешь". Игла подумала, что будет славно купить какой-нибудь травяной сбор у Третьей – и это очередной повод увидеть Стервятника, но теперь вблизи. Что-то прочитать в его завораживающих глазах, сделанных словно из полушарий далёкой и прекрасной луны. Вздохнув, Игла устало осматривает опустевшую комнату, особое внимание уделяя тёмным углам. Но никого нет. Тень исчез при первом шорохе одеяла, встревоженно пряча в мёртвых объятиях украденное тепло. Любовь, разгорающуюся не для него.

***

Сгусток тёмного дыма проносится вниз по лестнице на второй этаж. В этом летящем облаке пульсирует что-то маленькое, размером не больше синички, тускло освещая ступени бледно-розовым мерцанием. Так же ярко, но незаметно для живых, светятся глаза призраков Дома. Их лишённые красок, а иногда и форм, силуэты выплывают из тьмы коридора. Они больше не хотят прятаться. Они хотят позлорадствовать, так как с этой «драгоценностью» Тень перестаёт быть тенью. Его могут увидеть не только озверевшие фантомы. Слышится клацанье хищных зубов и завистливый тон говорящего.

"Опя-я-ять унёс! И что тебе своей жизнью не живётся?"

Кусочек тепла трепещет в ладонях Тени, словно бы волнуется вместе с ним, но это лишь подбадривает его мчаться быстрее. Чей-то рёв позади, грозный и тяжелый, как от огромного животного, раза в три больше предыдущего.

"Я бы то-о-оже не отказался! То-о-олько совесть имею! Ха-ха-ха!"

Тень дрожит, как уличный котёнок, за которым гонится свора бешеных собак. Ему чудится, что сейчас они укусят его за несуществующий хвост и отберут пищащую мышь, то есть маленький огонёк. И только один голос, почти неслышимый из всеобщего осуждения, жалобным рычанием исходил от обрисованной стены между Второй и Третьей спальнями.

"Брось, брось, дурак! Нельзя! Плохо кончится!"

Этот кто-то цепляется за рукав призрачного свитера Тени, пытаясь образумить его. Но Тень раздражённо вырывается и проникает в Гнездовище. Голоса за дверью умолкают. В памяти отпечатался путь с безликими от скорости препятствиями и их упрёками. Мёртвые сущности остаются гулять под луной в гордом одиночестве. Близится рассвет. "Да что они понимают?! Что они вообще знают?!" – крутилось где-то в обиженных мыслях птицеликого призрака. Однако на негодование времени нет, и Тень скользит в зелёную глубь комнаты. Сверху и снизу сопят, вздыхают и чешутся во сне. Высохшие листья под призраком не шуршат, только едва двигаются с мест, потревоженные лёгким ветерком; выстилают вожаку приветственную тропинку. Стервятник не спит... Или спит? Если спит, то похож на неспящего, и Тени приходится искать лицо брата под капюшоном из одеяла. Призрак щурится от непонимания, разыгрывают его или нет? Глаза Стервятника полуоткрыты, и Тень окончательно забыл (может быть, просто не знал), что спал так же. Брат уснул на левой руке, свисающей с края кровати и похожей на длинную ветку дерева. Рядом валялась очередная открытая книга о ботанике. Этот учебник был из тех многочисленных, которые собирал Стервятник, делал в них заметки, потом перечитывал и складывал в высокие стопки у кровати или под кровать. Тень тешился вовлечённостью брата в разные науки, хотя иногда они давали не самые качественные плоды. Благо, у Стервятника хватало ума, чтобы не смешивать то, что никто не сможет выпить даже при сильном обезвоживании. Но с каждым разом желание преодолеть порог невозвратимого усиливалось до слышимости собственного сердцебиения. Одна навязчивая мысль шла следом за другой. В роковой день в старой бутылке из-под вина может оказаться смертельный яд. Перед Могильным осмотром Папа Птиц сдерживал волнение внутри, только бы не очутиться в том месте, где непременно промоют мозги. Если на сдерживание не оставалось сил, он царапал суставы коленей. Проклятая хрустальная нога... Сейчас же бедняга укутался так плотно, что из-под одеяла виднелся только горбатый нос. Он замёрз, ведь кровать рядом с окном. Тень жалеет и будит брата, чтобы тот согрелся принесённым «огоньком». Это, конечно, не пламя от камина, но уж точно лучше, чем ничего, и гораздо приятнее, словно не кровь, а целебный мёд течёт по жилам и венам. Тень это знает, хоть и ощущения немного другие, однако сравнительно похожи с человеческими. Стервятник вздрагивает, прячет руку в одеяльное логово и всё ещё спит. Тень хочет ущипнуть его за нос, но не делает этого и хихикает, представляя, как от испуга тот разбудит всю стаю. Тень тычет длинным ногтем брату в бок, и тогда уже Стервятник просыпается окончательно. Он приподнялся, откидывая одеяло. Невидящими, мыльными от пустых снов глазами всматривается в Тень. Тот не даёт опомниться и протягивает «подарок» чуть ли не в лоб. Папа Птиц садится на кровать, поджимая колени. Две пары идентичных глаз всматриваются в души друг друга горящими, ярко-жёлтыми радужками. У Тени – от счастья, у Стервятника – от шока. Последний двигает плечом, смахивая растрёпанную косу. "Зачем?" – читает Тень по взгляду. Он сердится и протягивает «огонёк» ещё ближе. Стервятник нервно кусает губы, блуждает распахнутыми глазами по листьям лозы, свисающие со шкафа. В конце концов он сдаётся, выставляет ладони и ждёт свой кусочек от кусочка. Тень забирает себе совсем чуть-чуть, но, по его мнению, это честное деление. Брат живой, ему нужнее. Стервятник помнит, что нужно делать: он принюхивается к «подарку», который легонько покалывает руки манящим теплом. Затем прислоняет ладони к груди, и огонёк растекается по телу бесконтактным объятием. Блаженство, не иначе. Прелестная нега даёт облегчение, устраняет любую боль. Стервятник жмурится от удовольствия. Ему мерещатся ласковые волны моря и горячий песок. Запах свежести океана и привкус холодного лимонада. Морской бриз обдувает лицо, Стервятник набирает воздух в прокуренные лёгкие, но дышится свободно. К сожалению, как и всё хорошее, кусочек тепла заканчивается, впитываясь под кожу юного вожака. Тень, в отличие от брата, просто проглотил «огонёк», несколько секунд пребывая в сумеречном трансе, понятном только ему одному. Стервятник приходит в себя и трезвеет. Взгляд его становится серьёзнее. – Откуда ты это берёшь? – спрашивает он уже вслух. Гладя себя по волосам и наигранно вздыхая, Тень мечтательно закатывает глаза и кивает на дверь. Стервятник растерянно искривляет улыбку, чешет затылок и отворачивается к окну. Он, кажется, имеет предположение, кто уже целую неделю делится своим «огоньком», и что за такую щедрость нужно заплатить равноценно, а лучше – свыше того. И не деньгами. – В моём обличии уродство, пойми... Тень скрещивает руки на груди. Обиделся. У них ведь одинаковые лица. Стервятник шепчет громче позволительного, громче храпа Дракона: – Прости, прости, я не хотел! Тень по-детски грозит брату указательным пальцем и растворяется в утренних лучах зимнего солнца. До следующей ночи. Стервятник карабкается на подоконник встречать рассвет. Из-за шторы он достаёт спрятанную кружку и начинает рассматривать: зверята на ней такие же причудливые, как с рисунков Леопарда, пусть и не такие яркие. Чёрные силуэты бегущих оленей, лошадей и бизонов; белые вершины гор и спираль вместо небесного ока. Большая Птица привязывает к ручке кружки самый маленький ключ из своей коллекции на тонкой бечёвке – тем самым решаясь доверить себя в ещё одни крепкие объятия.

***