Жертва

***

Ты знаешь, друг, мне давно известны глубокие трещины дышащих стен. Их обитатели, их сторожа. Мы помним каждую душу в лицо. Мы видим, как они возвращаются сюда ночью, чтобы совершить очередную прогулку. Они оставят следы от лап и копыт, от перьев и шерсти. Выкинут пару ломаных когтей и мелких клыков. Влюблённые Жильцы соберут эти дары для своих ритуалов. Ты знаешь, друг, мне тоже нравится баловать горячие сердца.

Но... Я боюсь, когда Мёртвое тянется к Живому. Слишком много чёрных перьев.

p.s. Струнному Койоту от Полосатого Гепарда

« Рассказы Могильных дверей »

***

– ...Я очарован. Всем тем, что происходит сейчас. Твои поступки заставляют меня усомниться в своей... глубокой безнадёжности в текущем положении. Но к чему все эти широкие жесты? Похоже, что глаза Большой Птицы меняются по настроению: теплеют и холодеют. Или это всего лишь обман зрения?.. В меня вглядываются его жёлтые радужки тягучей карамели, солёные от слёз и сладкие от улыбки. Стервятник хладнокровен и вежлив, скорее, даже галантен. Всегда и со всеми. Однако мы начинаем игру "кто скажет больше лести", и я делаю пас, точнее вновь переключаю внимание с себя на него. – Ты облюбовал недавний подарок? – говорю это, рассматривая яркие полоски на его халате. – Тебя очень освежает. Папа Птиц поднимает брови от удивления, озадаченно щупает махровую ткань, как будто видит свой халат впервые в жизни. – Можно сказать и так. Выбора у меня особо не было. Если не взять то, что дарит Табаки, у него случится неискупимая обида, – рассказывается Стервятник, склонив голову набок и продолжая извергать ядовитый туман сигареты. – А оказаться в его книге жалоб или чёрном списке совсем не хочется. Себе дороже выйдет. Большая Птица пожимает плечами в знак окончания своего монолога. Мне крайне непривычно говорить с ним так. Обо всём и ни о чём. Непривычно, после стольких безмолвных переглядываний в коридоре. ...Непривычно и очень занимательно. – Я слишком расщебетался, – посмеивается вожак. – У тебя до ужаса преданные глаза. Мне неловко, прошу прощения. К нам редко наведываются такие любезные гости. Если вся моя любезность заключается в пачке сигарет и сидением подле Птичьего Папы, то это достаточно комично. ...И грустно, потому что для его радости необходимо так мало. – Говори сколько хочешь, – улыбаюсь я Стервятнику, почёсывая переносицу. – На здоровье, от птицы Птице. Теперь он тоже улыбается – широко и острозубо, даже немного фанатично... Пусть моя горбинка не такая выразительная, как у него, но она, всё-таки, есть. Это нас роднит. – Давай причешем тебя, – я достаю из сумки расчёску и уже встаю рядом с Папой Птиц, чтобы он не вздумал отказать. – Я буду очень осторожно. Ты разрешишь позаботиться? Стервятник вздрогнул. На его лице читалось ясное "ой". Он выбрасывает окурок от сигареты в пепельницу и торопливо приглаживает распушившиеся волосы к макушке, шурша ногтями. – Я в неподобающем виде, Моро. Если бы я только знал, что ты придёшь... – Большая Птица нервно ёрзает на месте, когда я касаюсь его плеча, деликатно прося развернуться спиной. – Я хотя бы имел совесть переодеть пижаму и расчесаться. ...Ты застала меня врасплох. Мне до умиления смешны его хлопоты, его напрасные переживания и угрызения птичьей совести. Должно быть, у меня тоже неподобающий вид, как для гостя Третьей спальни. Надеюсь, что чёрная водолазка компенсирует синие джинсы. Стервятник пересаживается лицом к стене и выпрямляет спину. Длина волос достаёт ему по пояс, наверное, он соревнуется со Слепым или Русалкой. Только если у Русалки они для красоты, то у Слепого, скорее, из-за нелюбви к стрижкам. – Да-да... А ещё ты бы мог поставить стол для чаепития, включить музыку и скомандовать всем надеть чистые рубашки. Но это всё потом, когда тебе станет лучше. Сейчас в твоей пижаме или волосах нет ничего плохого. Как вожак на больничном, ты выглядишь отлично. Это заслуженный отдых, но жаль, что с условием отравления настойками. Птичий Папа слушает, задрав голову вверх. И с этого ракурса всё такой же горбоносый и скуластый... Он кусает губы и дёргает плечами, растерянно изучает моё лицо. Нынешнее положение по-странному смущает. Возможно, Птица ощущает дискомфорт, когда кто-то другой прикрывает его тыл и находится выше. – У тебя глаза навыкате, – глажу Стервятника по макушке. – Расслабься и опусти голову, пожалуйста. – Я запоминаю. Улыбка снова мягко кривит мои губы для него. Может, Большая Птица хочет запомнить ту, которая ненароком вырвет ему клок волос от собственного волнения. – Ну вот ты и улыбнулась, – Стервятник исполняет мою просьбу, потупив взгляд на свои руки. – И славно. Хотя бы посмеёшься с меня. – С чего же смеяться? – хмыкаю я. – Тебе виднее, – он скидывает халат. – По поводу или без, только почаще. Иначе я весь как на иголках. Стервятник изворачивается на месте и с любопытством заглядывает в мои глаза, ожидая реакции на своё остроумие. – Прекращай... Ещё успеешь насмотреться. Большая Птица раздосадованно отворачивается в стену напротив. Я начинаю расчёсывать, иногда случайно касаясь его ушей, когда убираю волосы от лица. В Птичьих ушах столько проколов, что, надень Стервятник в каждый из них по серьге, получились бы две новогодние ёлки. И как же долго затем всё снимать... Я касаюсь кончиков ушей ещё раз. Стервятник шумно выдыхает и ...царапает пластыри на руках. Из-за длинных рукавов халата их вовсе не было видно, точнее, не было видно того, что пластырей настолько много. Кисти рук словно перебинтованы. Что ты делаешь с собой, Птица? Как будто услышав мой мысленный вопрос, Стервятник прячет руки, натягивая на них уже чёрные рукава кофты. Я тактично переключаю внимание на свою работу. Коса плетётся из прядей его волос, как плетутся мерцающие размышления из моей звёздной плеяды. Над кроватью вожака прибиты полки, хранящие пузырьки с медицинскими растворами и примочками, несколько книг, в том числе пособий и словарей на иностранных языках. Среди книг затерялись самодельные игольницы и разноцветные нитки, тетради по нотной грамоте и модель головы человека в разрезе (с концами одолженная из кабинета биологии). Над полками и стлом висят рисунки небезызвестного Леопарда – миниатюры коридорных работ и другие, которые я не видела ранее. Приделанные к стенам на канцелярских кнопках, они оберегают Большую Птицу и его Гнездовище вместо икон. Похоже на то, что Птичий Папа – детище и науки, и искусства. Это вызывает ещё бо́льший интерес к его личности. Зимнее солнце слабо освещает комнату из-за плотных штор, благо одну из них Стервятник подвинул, чтобы я не потерялась здесь во мраке. С подоконника за нами наблюдает Луис – драгоценный кактус, горшочек которого перевязан траурной лентой. Он, конечно, тоже скорбит со всей стаей. Стоя над Большой Птицы, мне начинает казаться, что его кровать совсем тесная для его роста. Стервятник вообще в числе самых высоких парней среди ходячих, как Сфинкс или Викинг, если бы ещё не сутулился. Выше Стервятника только Компрадор, а выше Компрадора – только крыша Дома и вольные ласточки. Сгорбленный и хромоногой Папа Птиц не похож на юношу. Такие черты лица – вытянутые, острые, и взгляд... Представить его в обществе, таком безликом и шумном, как за забором Дома, – сердце кровью обливается. Помимо этого, Стервятник один. Один-одинёшенек среди бесконечных жилищных построек, где по-прежнему будет прятаться в своём трауре, ведь воспоминания о брате – это единственное, что стабилизирует моральные силы, но надолго ли?.. Из возможных родственников Птичьего Папу никто не навещает, ему не передают открыток и подарков на праздники, не пишут писем. Тень – был семьёй, разрушением одиночества и верной опорой, надёжнее трости даже из самого прочного дерева. Ключевое здесь был. Нет. Достаточно. Скверное опасение, подлые мысли. Пока Стервятник рядом, пока я могу говорить с ним, слушать и касаться... Желательно обойтись без тоски и подумать о сердечном.

***

И вот... В моих руках не медовые локоны красавчика Лорда и не золотистые волны кокетки Галатеи. Волосы Папы Птиц в самом деле будто выгорели на солнце, потеряли часть яркого "оперения"... Стали кремово-белыми розами, растеклись молочными реками, к которым я стремлюсь как путник, умирающий от жажды. Красивые... Проведу по ним ладонью ещё раз. Представлю, что каждое второе прикосновение я посвещаю Тени. Никто бы не возразил, будь это наяву. Стервятник ненасытно ловит каждое моё движение, старается не упустить любое изменение в лице. Может быть, он давно не общался с девушками так близко. Мне льстит его неподдельный интерес, но и настораживает одновременно. В отличие от Большой Птицы, я совсем не могу рассматривать его так же детально. Лишь единственная мысль о том, что случайно умудрюсь задержать взгляд в омуте его колдовских глаз, и я пропаду. Потеряю силу воли, контроль над собственным телом и разумом. Окажусь под нескончаемым гипнозом. ...Его глаза, светлые, как бескрайние поля колосьев пшеницы, опьяняющие лучше белого вина, и манящие. Манящие меня своей внимательностью, чарующим спокойствием.

***

Мысленный поток прерывает новый, слишком отчётливый звук. Его нетрудно уловить сквозь приглушённый шум коридора. Кто-то крадётся позади нас, шелестя раскидистыми и тяжёлыми листьями растений, блуждает по зелёному лабиринту. – Что-то он сегодня рано, – подаёт голос Стервятник. – Ты только не оборачивайся, пожалуйста. Тень этого не любит. Он немного посмотрит и спрячется. Сам же Папа Птиц оборачивается и высматривает кого-то за моим плечом. Я слушаюсь Стервятника и покорно концентрируюсь на плетении, но, должно быть, сейчас моё лицо белее снега за окном. Мурашки пробегают по коже, когда другой вожак оказывается сзади. Тянет прохладой, словно он открыл несуществующий холодильник. Большая Птица улыбается, когда я замечаю прикосновения. Тень аккуратно гладит меня по голове и, кажется, старается вложить всю свою призрачную нежность в эти касания. – Я же ничего не перепутал? Вопрос Стервятника прозвучал как смех во время похоронной процессии – внезапно и неуместно. – Мо́ро, так ведь? Или это обращение только для лиц узкого круга?.. Холодные пальцы оглаживают мою шею. Тень касается вновь и вновь, требует ответа, как и его брат. Кровь леденеет в жилах. Папа Птиц не сводит пристального взгляда с того, кто сейчас внимательно подслушивает чужие разговоры. – Нет разницы, – я замираю от страха и пытаюсь удержаться на ногах. – ...Игла Моро. Зови меня так, как хочешь. Просто Игла. Просто Моро. Тень дышит в затылок морозным спокойствием. Стервятник отворачивается. – К великому сожалению, во мне ещё нет той смелости и уверенности, чтобы звать тебя так, как хочется сердцу. Так, как хочется мне... И при этом не раскраснеться от заслуженной пощёчины. Но помни, пожалуйста, вопреки моей гордости... Для твоей ладони я всегда готов подставить сначала правую, а затем и левую щёку. За нас двоих. За общую провинность. Перешёптываются листья растений и их дремлющие плоды, зачатки бутонов. Тень выдыхает будоражащей мерзлотой в голую шею, освобождает её от ласковых и недосягаемых касаний. Здесь дело сделано, он уходит гулять дальше. Может быть, через дымоход камина; может быть, через потайные ходы Гнездовища, открывающиеся только для него. Макс не прощается. Значит, он удовлетворён признанием, которое смог озвучить брат от лица обоих. Они охотятся на одну и ту же добычу. Они единомышленники, готовые разделить трофей напополам. Значит, Рекс не обманщик и не предатель. Навсегда брат-близнец, никогда не соперник.

***