Жертва

***

Не брюзжи на меня своими гадкими слюнями, глупая шавка! Ты разве не видишь всей той пустоты и тьмы, окружающей нас? Как сотрясается всё вокруг, когда ты только открываешь свою пасть? Ты не замечаешь лютого холода, сковывающего наши шеи? Какофонии мыслей в голове, которые хочется вышибить вместе с мозгами? Дрожь рук, сознательно вырывающих сердце из грудной клетки?.. Разрывающие барабанные перепонки крики тишины? Прислушайся. « Стервятник. Кошмары »

***

Ночь баюкает в небесной колыбели молчаливую луну. Тьма коридора взращивает паранойю, заставляет ускорить шаг и оглядываться за спину при каждом подозрительным движением. ...Но это лишь выцветшие занавески Перекрёсточных окон, которые вздымаются от пробравшегося с улицы сквозняка. Здесь пригодился бы фонарик. А лучше два, на всякий случай. Только зачем это, когда ты сам соткан из тьмы, а вместо глаз у тебя – звёзды?.. Воздух другой. Как будто неизвестно куда выветрился весь кислород, оставив за собой пыльный шлейф, облепляющий носовую полость и гортань. Хотелось бы прокашляться, но Тень воздерживается. У двери в комнату своей стаи он тихо вздыхает, не чувствуя на себе остатков от тёплых прикосновений, что уж говорить о запахе... Тени кажется, что всё его тело давно окоченело в одном из снежных сугробов, и теперь какая-то неведомая сила заставляет его двигаться вперёд. Ледяной глыбой, плывя по течению опустевшего коридора, он не задумывается о том, виден ли, осязаем ли сейчас. Мысли его далеко, за пределами холодных стен Дома, выветривают из головы последние образы изящной и до боли знакомой фигуры. Увидев бы Иглу в этот момент перед собой, ровно как минуту назад, – Тень бы поднял её на руки и, закружившись в объятиях, непременно бы прыгнул с ней на Изнанку. Хотя бы попытался. Но так нельзя. Насколько сильно ему хотелось бы этого – но так нельзя поступать ни в коем случае. Это слишком необоснованный риск для них обоих: для неё – больше не смочь выбраться оттуда ради близких и друзей, для него же – ради брата. Тень знал, что Стервятник влюблён, даже если сам Стервятник всё ещё продолжает искать другие объяснения собственным чувствам. Тень улыбается. «И я таким когда-то был». Рассудок затмевает жгучая тоска, этот холод воет и скребётся где-то внутри, судорожно ищет «живое место», от которого можно согреться. Холод испытывает Тень на выносливость, и он не поддастся слабости. Проникнув в Гнездовище, Тень лишает себя дара речи. Он застывает на пороге, перемигиваясь жёлтыми глазами с лампочками от электроприборов. Заряжается чей-то плеер или какой-то аккумулятор. Не слышится запах сигарет и неуловимы разговоры, только ветер дребезжит по ставням окон. Кажется, что Птицы уже видят сны. Это удача. И Тень идёт, кренясь влево. Дом всё ещё помнит, что второй ноги у него нет, и Тень тоже вспоминает об этом. Плотные шторы раздвинуты, луна выбеливает и без того бледное лицо Стервятника, лежащего на спине. Глаза в потолок, руки сложены на груди. С первого взгляда на брата Тень отшатывается назад, подумав, что тот молится перед сном. Стервятник начал делать это с тех пор, как брат оказался в Могильнике. Молился, конечно, не за себя. При каждом визите он рассказывал Тени о том, как обстоят дела в классе и стае, что давали на обед и какое из растений скучает по своему хозяину больше остальных. Тень был слаб. Он слушал и засыпал, в последние часы перед кончиной не оставалось сил даже на улыбку. А когда он ещё мог ловить бодрствующей частью сознания звуки вокруг, то слышал плач и молебный шёпот. Усталость морила Тень до помутнения в рассудке, на глаза лип Изнаночный туман, и в груди растекалась лунная росса, насыщая мнимой свежестью. Он не любил свои слёзы, не жалел их, потому смотреть на чужие ему было тяжело. Они горькие, с надрывистым всхлипыванием... Это время расплаты, никак не иначе. Лес забирал обещанного Стражника, оставляя здесь половину от его сердца. Половину, разорванную ещё на два куска, – всего для двоих, за которых Тень отдал бы сердце целиком, а вместе с этим и свою жизнь. Благородный рыцарь не может быть невеликодушным. Даже если он уже не чувствует собственного тела. Даже если просыпается, чтобы уснуть вновь. – Не спится? – спрашивает Тень лишь в своём немом присутствии. – Как видишь, – так же беззвучно отвечает ему Стервятник, переводя задумчивый взгляд в глаза брату. Тень пошатывает, едва дёргает, он медленно моргает, рассеивая жёлтый свет от глаз на лице. Стервятник садится на кровать и тянет руку к руке брата. «Ну же! Я вижу, что ты можешь!» Одно недолгое рукопожатие, и Тень отступает назад. На ладони Стервятника остаются чёрные пятна – то ли сажа, то ли мазут, которые он вытирает носовым платком. Тень осматривает прикроватный стол, где лекарств стало меньше: на прежние места вернулись книги и тетради. Пепельница переполнена, свечи сожжены. Кружка Моро стоит в центре стола, как главный экспонат, оставляя кофейные отпечатки на страницах раскрытой Библии. Здесь же – два не начатых романа Уэллса и потёртый блокнот вместо личного дневника. Стервятник встаёт, надевая халат, и забирает со стола небольшой фонарик. Включает и выключает его, проверяя на исправность. Глаза сонные, вид непритворно измученный. Птичий Папа спит беспокойно, как и любой другой смертный, который чаще общается с мёртвыми, чем с живыми. Но не то, чтобы сейчас это особо его волновало. «– Куда мы..?» Тень растерянно продвигается вперёд, к выходу, не загораживая проход Стервятнику. Шаркают тапочки, постукивает трость. Тень совсем не хотел будить брата, скорее, наоборот, хотел убедиться, что тот уже спит крепким сном после визита Иглы. – Ты знаешь. И они выходят: совсем невидимый Тень, мерцающий огоньками глаз в темноте коридора, и его брат-отшельник, как будто совершающий ночной обход безлюдного жилища, который он называет своим Домом. Они оба знают, что темнота – их верный покровитель, а Серый Дом – неотъемлемая часть этого покровительства, пусть и часто жестокого, но в праве ли они – дети Дома – жаловаться на его кров из одеяла в разноцветных заплатках и скудную, пресную пищу? Конечно, нет. Разве сейчас у них есть что-то получше?.. Поехать на лифте – значит добраться быстрее, но создать шум. Подняться по лестнице – дольше и болезненнее, зато с бо́льшей вероятностью удастся не привлечь к себе внимания. Стервятник выбирает второй вариант. Тень не спешит, ступая с братом в одном темпе каждый шаг, но на пролёте между этажами они останавливаются. Стервятник рассматривает стены – стены начала женской половины Дома. Он окидывает цепким взглядом объявления и рисунки, новые и смазанные надписи, однако нет ничего того, что могло бы напомнить ему Иглу Моро или, хотя бы, предполагаемо её почерк.

« УЛЫБАЮЩИЙСЯ ПРИ СВЕТЕ ОСКАЛИВАЕТСЯ В ТЕМНОТЕ »

Папа Птиц разочаровано цыкает. «Всего-то пустые возгласы, как обычно». Преодолев ступени на третий этаж, близнецы останавливаются у приоткрытой двери. Стервятник осторожно протискивается боком, Тень следует за ним. – Хм... Как чисто... Коридор подсвечивает лишь окно будки Сторожа, но и этого хватает, чтобы увидеть однотонность стен третьего этажа. Из примечательного лишь фальшивки похвальных листов и нарисованные плакаты с улыбающимися детьми и педагогами – такие же, какие висят на втором этаже при входе в столовую или спортзал. Стервятник смотрит на себя и брата в отражении стеклянной рамки чей-то грамоты и тут же почти отпрыгивает назад, прочитав на листе слишком знакомое имя. Тень тоже рефлекторно дёргается. – И здесь от тебя покоя нет, – шепчет Стервятник, мотая головой. – Я же знаю, что это ты. Тень затирает стекло рамы грязным пальцем: имя Крёстной теперь спрятано за его раздражённой улыбкой и чёрным налётом. Где-то недалеко каркает радио или магнитофон. Пару секунд на то, чтобы сориентироваться в новом пространстве, и Стервятник уже крадётся в засаде к окну сторожки. Тень крадётся рядом с ним бок о бок. Когда две пары выпученных жёлтых глаз по-хищному оглядывают такое же жёлтое помещение комнаты Сторожа – Серый Дом умолкает, с трепетом внутри ожидая испуганное ругательство пожилого мужчины и быстрый топот по лестнице вниз. Серый Дом умолкает и выдыхает одновременно с Сиамцами. На столе – радиоприёмник, режущий слух белым шумом, а за столом сидит усатый старичок, уснувший над открытым журналом. Рядом с ним лежит стопка ещё таких же журналов и зелёная фуражка. Очки вот-вот съедут с переносицы и упадут прямо в руки. Стервятник выпрямляется, заметив поблёскивание за стеклом сторожки. Часы – на каждой стене и в каждом углу. Столько, сколько, наверное, и не снилось Шакалу Табаки в его самых невообразимых кошмарах, подумал Стервятник. От созерцания этой коллекции его передёрнуло. Часы показывали разное время, прекратив свой ход уже давно. Папе Птиц казалось, что он смотрит на экспозицию в музее, но никак не на жилую комнату. Он достал из кармана халата часы на цепочке. Неуверенно погладил их кварцевую гравировку и щёлкнул крышку. На них время шло уже за полночь. Стервятник с подозрением покосился на Сторожа и быстрее прежнего заковылял к библиотеке. Планировку Дома он знал не хуже самого директора, где-то в старой тетради даже была нарисованная карта. В последние дни Птичьему Папе особенно нравилось задумываться о том, в какой из комнат жила Игла. Может, она не так далеко и можно было бы зайти к ней в гости?.. Стервятник прогнал эту мысль. Снова, в который раз после её ухода, пока всё не возгорелось до отчаянного желания увидеться. «Да и зачем? Что я ей скажу? ...Здравствуй, мы не виделись всего пару часов, но я успел уже соскучиться. ...Я соскучился?"» Тень остановился у двери в библиотеку. Стервятник, без особой надежды, дёрнул ручку вниз и та, разумеется, оказалась запертой. Пора браться за старое. Короткий металлический лязг, и в замочную скважину проходит первая же незатейливая отмычка. Стервятнику захотелось опробовать ещё и ключи, которые имелись на связке, но лучше как-нибудь позже. Дверь поддалась с тягучим скрипом, и близнецы зашли в тёмное помещение. По стеллажам загулял луч фонаря. Прохлада библиотеки разнилась с прохладой коридора, и Большая Птица невольно вспомнил о своей тёплой постели, ощутив пробежавший по телу табун мурашек. Кончик крючковатого носа задела неприятная боль от резкого перепада температуры. У Стервятника сложилось впечатление, будто он вышел во двор – уж слишком здесь холодно и сыро. Он шмыгнул носом, почесал затылок и включил лампу на одном из столов между стеллажами. Только достигнув цели в виде архива и сполна надышавшись пыли, Стервятник в растерянности посмотрел на Тень: – Я ведь даже не знаю её имени... Тень передёрнул плечами и опустил взгляд. «– Зато я знаю.» Он переметнулся в начало комнаты к первому стеллажу. Стервятник, стараясь заглушать собственные шаги, направился туда же. Тень что-то считал, загибая пальцы и смотря на железные ящики. Затем он отошёл и стал царапаться внизу. Стервятник наклонился и очень осторожно выдвинул один из ящиков, битком заполненный пластиковыми папками. Тень показывал жестами, что нужно листать папки, и снова начал считать. Вскоре Стервятник вытянул совсем тоненькую и почти полупустую, в отличие от других, папку. Тень живо кивнул, вновь бросившись уже к следующему стеллажу. Второй из них вызвал у него смутные сомнения, а из третьего и четвёртого Стервятник извлёк ещё две папки. Севши за стол, он достал из кармана сложенный листок и ручку. В самом деле, халат стал для вожака Птиц почти что дорожной сумкой, не хватало только уместить в карманы съестные припасы. Крайне удобно иметь при себе всё и сразу, особенно если груз не отлагается на спину. Стервятник нервно щёлкает ручкой, смотря на Тень. Они могли бы поссориться прямо сейчас, если бы эта словесная перепалка имела смысл. Тень с отображением полного спокойствия на невозмутимом лице смотрит на брата. Стервятник не выдерживает, выпустив из уст то, что раньше ставил под сомнение и излишнюю надуманность: – У меня никогда не было от тебя секретов, но ты всегда жил какой-то своей тайной жизнью, в которую не хотел никого посвящать. Да, ты правильно понял: я обижен на тебя по этому поводу. Лицо Стервятника казалось тусклым, без юношеского румянца на щеках и горящих от любознательности глаз – и даже остатки недуга здесь были ни при чём. Птичий Папа не взрослел, он увядал, как сорванный, ещё жёлтый и пахнущий первым дождём одуванчик, видевший солнечный свет всего единожды. Тень отвернулся, а затем и вовсе скрылся в темноте прохода. – Два года назад ты боялся, что она мне тоже понравилась? Вопрос Стервятника повис в воздухе. Ему стало гадко. Хотелось заткнуть свой рот сигаретой, но, похлопав по карманам, он не нашёл пачки. Голова вновь начала раскалывается пополам и давить мигренью, но и таблеток при себе у Птичьего Папы не оказалось. Значит, следует поторопиться, чтобы не упасть плашмя на лестнице по пути в спальню. Стервятник протёр глаза, надавив на них до иллюзии разноцветных фигур и гула в ушах. Проделать такой путь и вернуться ни с чем – нет, точно не в этот раз. Он перепишет на свой лист самые важные детали, которые сможет прочесть из этих бумаг. Конечно, рассчитывать на медицинскую карту не было смысла, потому что такое храниться исключительно в кабинете Януса или небольшом архиве при лазарете. Папа Птиц подумал о том, что было бы неплохо отправить на разведку несколько Птенцов, которые сейчас жалуются на "недомогание". Или же, под лёгкой рукой Фортуны, самому позаимствовать медицинскую карту Иглы из Паучьего клубка всего-то на пару часов. Ему же для дела и для душевного спокойствия, ведь в их же интересах, если Стервятник не станет ещё одним пациентом. На мгновение Птичий Папа вздрогнул и застыл в нерешительности, наконец, приоткрыть завесу маленькой тайны из жизни другого человека. Он никогда этого не делал. Просто не приходилось и не за чем. Никто не просил его взламывать двери в архив бывшего директора. ...Точно-точно, Стервятник не помнил Моро из числа девочек, которые были в Доме ещё до Кровавого выпуска. Значит она появилась здесь действительно после того ужасного события и после того, как прожила в Наружности не один год. Большая Птица думал об этом всём, методично стуча пальцами по столу. «Значит... в этом архиве всего часть от полной документации, и другая её часть наверняка находится в кабинете Акулы». Мысли прервало ощущение от наблюдения, и Стервятник поднял глаза, встретившись взглядом с Тенью. Тот бесшумно стоял от него на расстоянии вытянутой руки, так незаметно подкравшись. – Извини. Тень кивнул, поджав губы. Стервятник мог бы поспорить с кем угодно, что прямо сейчас брат только кажется таким спокойным и отстранённым. На самом деле он чувствует себя оскорблённым, и ещё он немного рассержен из-за обвинения в ревности. – Я снова сгоряча... Тень слушает, не противоречит и не соглашается. Стервятник понимает, что его оправдания сейчас совсем не нужны, поэтому пододвигает к себе первую папку и открывает её. Близнецы затаивают дыхание, но после оба шумно выдыхают. Тень тянется ладонью к документам, чтобы зачем-то погладить уже знакомое ему имя, напечатанное на ещё белом листе. Однако вместо этого жеста он сжимает ладонь в кулак, почти что намереваясь ударить им по столу. Нельзя трогать, испачкает. Но Стервятнику можно, и он неспешно проводит большим пальцам вдоль строчки, как будто имя Иглы захочет от него убежать. Тень вздыхает вновь и кладёт ладонь на сердце, точнее туда, где оно когда-то было. – Я, как и ты, привык забирать всё, что понравилось, – шепчет Стервятник. – Это единственная вещь, которую мы не можем себе присвоить, иначе мне бы пришлось искать не здесь, а у тебя под подушкой. Тень улыбается и толкает брата в плечо. Стервятник тоже улыбается. – И я бы не стал тебя осуждать, нет. Я бы поступил на твоём месте так же. Стервятник вытягивает шею и заметно напрягается. Или сосредотачивается. Абзац за абзацем – и перед ним уже целое досье, краткий конспект по биографии Моро. Он так увлёкся, что не заметил когда ушёл Тень. Дописав на своём листе информацию из последней папки, Стервятник берётся перечитывать и заговаривает с братом: – Ты знал, что она младше нас? (...Зачем я спрашиваю?.. Ты же точно это знал.) Разница почти в полгода и, пока что, ей ещё шестнадцать... Я это к тому, что... у неё же не было никого до нас с тобой, да? То есть, мне это не столь важно знать, но... Стервятник положил голову на руки, смотря куда-то вглубь библиотеки. При свете лампы скулы на его лице казались острее, а щёки неестественно впавшими. Птичий Папа сам стал похож на приведение. Или на тень, отголосок от самого себя. Его покрасневшие от усталости глаза едва ли моргают. – Боже... Я чувствую себя полным идиотом, но, наверное, так и есть. Только теперь, вместе с этим, я начинаю чувствовать какую-то необычную ответственность за нас троих. За то, что есть между нами. За нашу связь. ...Я знаю, что это неправильно; я знаю, что мы не должны делить её между собой. Нет, мы не делим... И если бы ты был жив, прости, но я не уверен в том, что смог бы уступить тебе. Может, это было бы не нужно, как и сейчас? Нам же... хорошо втроём. Однако если ты посчитаешь нужным забрать её в лучшее место – я пойму и буду только рад, потому что тот я, который есть перед тобой в данный момент, это лишь очередная никчёмная попытка вернуться к нормальному ритму жизни. Стать как все. И я стараюсь хотя бы делать вид, что я, как и все. И я буду продолжать стараться, если она решит быть здесь, рядом со мной. ...Господи, если она правда решится на это – я не знаю, что со мной будет. Мне кажется, что я смогу сделать что-то невероятное для собственных сил и смогу поверить в то, что, несмотря на всю свою скверность, я способен создать что-то прекрасное... Что-то чистое, непорочное и светлое, прямиком из души. Стервятник сглатывает подкативший к горлу ком. Библиотека кажется ему уже вполне отличным местом для уединения и отдыха от их пёстрого второго этажа. Если вздумается, то из немногих кресел получится соорудить место для сна и спрятаться за дальним стеллажом. Третий этаж – как совершенно другой мир, идеален для общей и одиночной меланхолии. – И раз уж ты здесь, – продолжает Стервятник, – я расскажу тебе о своих снах. О мыслях, которые они мне навевают и давят этим на мозг, а нервы у меня уже никудышные, ты сам понимаешь. ...Конечно, сейчас ты можешь начать громко смеяться, но меня мучают кошмары, где я говорю с собственной совестью.

« – Каково тебе жить, Птица, ни разу не видев своего биологического отца, который так и остался неизвестным умельцем, бросивший несчастную маменьку одну в тот проклятый наукой генетика день?.. Ей было почти столько же, сколько и тебе сейчас, и каких же усилий ей требовало ваше бессмысленное рождение – думал ли ты об этом?.. Отец совершил побег от ответственности или что-то другое? Несмотря на любой исход событий, маменька осмелилась родить его ужасный плод... Так каково же тебе чувствовать себя таким беспомощным? »

Слеза скатилась по горбатому носу и капнула на стол. Беззвучно, как будто ничего и не было. – Я по-прежнему остаюсь собой, и у меня есть замки на каждую слабость. Но у моего больного рассудка есть ключи, отпирающие любой замок. Страшно просыпаться в новый день с осознанием, что и сегодня тебя будут грызть малоприятные воспоминания. Я думаю о нашем отце, то есть о мужчине без чести. Я думаю о тебе, о матери... Когда я думаю о том, что смотрю на мир её глазами – мне становится лучше. Ненадолго, но ощутимо лучше. Это, наверное, единственная черта в моей внешности, которую я мог бы полюбить с таким условием. Возможно, так и есть, однако просить у бабули её фото – как следствие получить отказ. Или же она вручила бы мне его прямо в руки и долго-долго наблюдала бы за тем, как я рыдаю, надламывая свою гордость и достоинство. Может, из жалости она бы отдала мне фото, в конце концов. Большая Птица ценил себя как личность, не давал себя в обиду – врозь всем тем мыслям, которые въелись в подкорку разума и часто саднили неуверенностью. Он ощущал себя на распятии двух полюсов – и это вызывало волнение в его юной душе. – Я даже знаю, – говорит в полголоса Стервятник, прикрыв глаза, – что моя крокодилья кожа стоит столько же, сколько стоит целый особняк. ...Забери её, ты ведь можешь. Спустя несколько минут в полной тишине Птичий Папа начинает дремать, но быстро возвращается в сознание, протирая глаза. Он поднимает голову и осматривается, ища фигуру, затаившуюся неподалёку. – Макс? Ответа, как и ожидалось, нет. Стервятник прохаживается по библиотеке, стараясь ступать на больную ногу с меньшей силой, потому что колено уже нагрелось и просится на покой, обратно в постель. Большая Птица не противится этому, раздосадовано выключая настольную лампу и забирая фонарь. – Как пожелаешь, я не держу. Я постараюсь больше не держать, если тебе станет легче от этого. Коридор встречает Стервятника всё тем же освещением из комнаты Сторожа. Дело за малым: добраться до спальни незамеченным. Папа Птиц снова перечитывает написанное на листе, выходя из библиотеки. Имя, фамилия… информация о ближайших родственниках, об опекунах, их домашний адрес и совсем немного об операции двухлетний давности. Стервятник хмурится, сдвигает брови к переносице. «Этого недостаточно. Нужно как-то заполучить бумаги из Лазарета...» Придавливая дверь плечом так, чтобы позже она не оказалась открытой нараспашку из-за сквозняка, он улавливает присутствие стороннего наблюдателя. – Боже! – возмущённо шепчет Птичий вожак. – Что ты здесь забыл?! Замешкавшись на месте, прямо за поворотом в девичий коридор, Красавица вступает в луч от фонаря, виновато опустив голову. Минутой ранее он шёл очень довольный собой и удавшимся свиданием, неся на лице около десятка трофеев в качестве розовато-алых следов от поцелуев. И вдруг, по случаю совпадения, ему пришлось сначала спрятаться за распахнувшейся дверью, пока Стервятник изучал свои неповторимые записки, а после – впечататься в стену, притаиться за тёмным поворотом, ведь более ожидаемо было наткнуться на Сторожа или кого-то из воспитателей – но никак не на вожака, не покидавшего Гнездовище и приходящего в себя от последствий отравления. Папа Птиц равнодушно смотрел на разукрашенного Красавицу, пока в его карих глазах не блеснули слёзы. Щёки покрылись стыдливыми румянами, и он спрятал горящее лицо за ладонями. Стервятник покачал головой и протянул Красавице носовой платок незапятнанной стороной. Тот забрал его дрожащей рукой и начал вытирать слёзы, а вместе с ними и поцелуи от Куклы. – Ну чего ты, я же не ругаю, – хлопает Красавицу по плечу Большая Птица. – Был с девушкой, оно и видно. То, что тайком улизнул – нехорошо, но то, что всё же встретился с ней – это замечательно. Мы в ответе за тех, кого пригрели на своей груди. Красавица выглядывает на Стервятника через растопыренные пальцы и ворох густых волос: испуганный тем, что именно из-за его выходки у вожака могли бы быть проблемы. – Давай так: ты меня не видел, и я тебя тоже. Запомнил? – мягко говорит ему Большая Птица. Красавица оживлённо кивает, наблюдая, как Птичий Папа кладёт в карман халата исписанные листы. – Отлично. А теперь так же тихо уходим. Стервятник идёт вперёд, подсвечивая путь. Красавица ступает за ним шаг в шаг, опасливо озираясь по сторонам и продолжая тереть лицо платком. Очутившись в Третьей спальне, он убегает в ванную смывать с себя "позор", а Папа Птиц достаёт из прикроватной тумбы недоделанную жилетку – такую нарядную, даже элегантную, с серебристыми вензелями на чёрной ткани. «На свидание, как и в гости, нужно приходить в самой лучшей одежде… А у меня такой не особо много». В той же тумбе лежал его незаштопанный и крайне поношенный свитер, к нему ещё два других, которые следует подлатать и отдать. Стервятник убирает со стола лишние вещи и ставит швейную машинку. Ночь продлится до утра.

***

Они повсюду, и всё их внимание на мне. Следят за каждым движением, пронзая ледяными пиками беспомощное тело. Нет интереса, нет заботы, нет сочувствия в их безмолвном наблюдении. К их ядру тянутся тонкие красные линии. Ломаются на поворотах, обрываются, не дотягиваясь до цели. Я хочу вглядеться в этот бездонный колодец, узнать, что внутри, понять… Но лишь я смотрю на один из них – он в панике мельтешит по белому кругу, словно кучка извивающихся червей, хватающихся друг за друга. « Тень. Глаза »

***

И вот я снова здесь. Какие дивные сны тебе сегодня видятся, не расскажешь мне? Я выслушаю тебя с замиранием сердца, только позволь прикоснуться к тебе ещё раз. Я никогда не давлю на жалость. Иначе жалость начнёт давить на меня, выедая мозги по чайной ложечке. Я не могу забрать его боль. Но могу забрать твою. Это легче, чем я ожидал. Держать руку на твоём животе, развязывая и ослабляя узел той боли, которую тебе приходиться переносить в своём хрупком теле. Не волнуйся, пташечка, скоро я переварю этот… просто переварю. И вернусь как можно скорее: как только луна снова выйдет в центр небосвода. Теперь твой сон будет крепче, ведь правда? Знаю, знаю… Иногда я пугаю, доставляю неприятности и веду себя как мальчишка. Сходим с ума мы все по-разному, но итог один: никто искренне влюблённый не назовёт любовь безумством. Потому что она вдохновляет, она оберегает, помогает двигаться вперёд… Мы бы не стали называть безумством то, что способно на создание прекрасного. Хотя и в этом случае я бы поспорил с собой же, потому что "дурак никогда не признает себя дураком, как и больной любовью никогда не признает себя больным, а любовь – не сроднит с зависимостью". …И вот, как он тебя любит – прямо до слёз. Как и я люблю тебя так же. Сначала от бледности лица, истощённого вида и дрожи в теле, затем до красных щёк и засыпания в слезах в уже горячей постели. Поэтому я и ушёл оттуда, я не могу его жалеть. Я вижу в нём себя – в этом моя слабость. Мы слишком похожи, не во всём, но во многом. И любим мы, кажется, одинаково сильно и страстно, испытывая сполна каждую эмоцию, которая бьётся о спину морской волной и подбивает на дно, в пучину чего-то ещё когда-то неизвестного… Только слова «любовь» – он ещё боится. Ты не обижаешься на него из-за этого, и правильно. Ты знаешь, что с ним нужно очень осторожно. Ты его понимаешь, может быть, сейчас даже лучше, чем я. Я не хочу уходить, но мне уже слишком пора. Доброй ночи и не забудь о своём обещании.

***

Одна далёкая звезда, В глазах тревожных отражаясь, Мне песни пела до утра, В блаженный месяц превращаясь. Дарила вальс неясных грёз, Так складно ритм свой играя, В пруду трясины чёрных слёз, Как на снежинки наступая. Тянула нити облаков И грела от холодных снов. Устало глядя на меня, Сияла ярко, как луна. Миледи ночи золотой, Туман клубится под тобой… Не мучай грешный разум мой, Шепчи, любимая, не пой. Неизвестный.

***