Жертва

***

Как чудно шумит листва, напоминая морские волны, ты слышишь? Иногда твои песни долетают и до моих ушей – вдоль пустых трасс и одиноких заправок. Песни подловил летний зной, прохлада Леса… Можно закрыть глаза и прислушаться – тогда точно очутишься на поляне, голыми ступнями в мокрой траве. Но оставь, на милость, своего лирического героя. Воспоём эти подвиги позже. А сейчас – не терзай влюблённого. Его сердце хрупкое, как грань между зеркальным отражением. Я попрошу тебя лишь об одной услуге: не пой о любви. Ему тоскливо.

p.s. Струнному Койоту от Полосатого Гепарда

« Рассказы Могильных дверей »

***

Около шести утра Конь проснулся от головной боли. Он полежал в кровати ещё с пару минут, но сон никак не хотел возвращаться. В Третьей спальне было тихо, чей-то храп и сопение доносились из разных углов. Темно. Значит, ещё только раннее утро, подумал Конь. Если утро, тогда можно занять ванную комнату первым и начать собираться на завтрак. Если ночь – одолжить у соседа снизу настольную лампу и почитать на своей верхней полке, пока не начнёт клонить в сон. Птенцов всегда будил Стервятник, это вошло в привычку. Он вставал раньше всех, казалось, даже раньше будильника, собирался и по очереди помогал собираться другим. Иногда Конь смотрел на вожака со стороны: как тот до поразительной точности не забывал о мелочах жизни его состайников. А таких «мелочей» в Гнездовище было как минимум двенадцать – хотя бы по одной мелочи на каждого мальчика. Мелочи были почти одинаковыми. Например, вот этому Птенцу следует напомнить о приёме таблеток перед завтраком, но если он вдруг забудет, то Птичий Папа подойдёт к непослушнику со стаканом воды и молча протянет его вперёд. К счастью, Конь был одним из немногих в Третьей стаи, чьи безобидные витамины не хранились в Стервячей аптечке. У Коня была своя аптечка. Не столь хитроумная, без стеклянных пузырьков и ампул, но тоже достойная. Он стал собирать её тогда, когда с начала траура Стервятника прошла уже неделя. Конь знал, что, несмотря на подчинённый строй, теперь пора было научиться правилу – каждый сам за себя. Третья спальня со временем превратилась в настоящее дерево, поглощающее обитателей во мрак. «…Когда-нибудь все эти питомцы Макса выберутся из своих горшков и выселят нас отсюда.» Но здесь не так ужасно пахло, как в Шестой, и ничего не липло к полу, как во Второй. К запаху влажной земли привыкаешь быстро, он ненавязчивый. К вечнозелёному свету – тоже, он даже немного усыпляет. В Гнездовище можно жить, а не выживать. Всем, кроме Стервятника.

« – У Птичьего Папы в нагрудном кармане двенадцать Птенцов, и все они – мальчики!»

Звучит как сущее проклятие. Ему ли не знать, что мальчики могут быть ещё капризнее, чем девочки… Но бескрылым мальчикам никто не поможет спустить душевные переживания на ветер. Только Старая Птица наполнит ими свои проколотые уши и выбросит за порог Дома. Вычешет их мечты и фантазии из седеющей макушки. Признавать этого никому не хотелось, но Стервятник был нянькой. …Вернее сказать, надзирателем. Настоятелем, как в монастыре или духовной семинарии. Мальчики-послушники носили чёрные рубашки вместо чёрной рясы, обучались и ели по установленному времени и порядку. Проводили свои ежедневные ритуалы ухода за растениями вместо чтения молитв. В каком-то смысле, Папу Птиц можно было сравнить с Папой Римским, ведь ключи на шее ничем не уступали католическому кресту. Да и власть его остаётся такой же несокрушимой и безоговорочной, как история папства со времён Римской империи.

***

Мокрая и кудлатая грива укрывала светло-рыжие родинки на спине. Голубые глаза задумчиво уставились на трещину в кафельной плитке. Конь весь белый, особенно сейчас, и сливается с белой ванной комнатой. В нём только-только начала формироваться мужественная статность, но он был по-прежнему нелеп, как годовалый жеребёнок. Как и все его друзья. Худая и вытянутая фигура, опоясанная лишь полотенцем после душа, одиноко стояла у раковины. Конь чистил зубы, когда кто-то сзади переступил порог и тихо прикрыл за собой дверь. Красавица, увидев Коня, заметно расслабился. Конь кивнул ему, не имея возможности произнести "Доброе утро!". Такой же кудлатый Красавица слабо улыбнулся и направился в душ, обнимая себя за плечи. Без штанов и в чёрных трусах, в помятой футболке «Кэнибал Корпс» и застиранных кедах. Конь проводил его взглядом, отметив какую-то неестественную напряжённость. Красавица пусть и был расторопным и часто неуклюжим из-за некоординации движений, но сегодня с ним что-то другое. Может, приснился кошмар? Конь умылся, затем стал разглядывать себя в зеркале под шум воды из душа. Он распутывал волосы пальцами и уже сложил грязные вещи в корзину для прачечной… А из кабинки душа всё так же не слышалось ни звука человеческой жизнедеятельности. Личная гигиена у Красавицы обыкновенно сопровождалась многократными «ой» или ругательством. Выскальзывающим мылом, упавшей бутылкой шампуня и ляпнувшей пастой. – Всё нормально? – спросил Конь, постучав в мутную от пара дверцу. Красавица ему не ответил. Конь учтиво постучал ещё раз. Безуспешно. Сквозь сердце на грани со страхом дрогнуло волнение, и Конь приоткрыл дверцу душевой. И замер, как мгновенно парализованный всем телом. …Голый, сгорбленный и сидящий в углу Красавица пялился в стену напротив. Его карие глаза не моргали, тёмные волосы прилипли к лицу и спине. Он обнимал колени тонкими руками, методично царапая себя. Конь отмер с места и выдохнул. – Это у нас в стае мода теперь такая? Запираться по очереди в ванной и куковать здесь час или два. Вчера Стервятник, сегодня ты, а я когда смогу? Красавица открыл рот, судорожно вздохнув: – Он видел… – Кто видел? Что видел? – переспросил Конь, нахмурившись. Он дотянулся до крана и выключил воду. Красавица удивлённо посмотрел вверх на душевую лейку, и несколько капель упало ему на лоб. Конь наклонился и дёрнул его за плечо. – Стервятник видел, – едва слышно ответил Красавица. Конь пренебрежительно охнул, выпрямился и подошёл к ряду висящих полотенец. – Тогда не смертельно. Я вообще подумал про воспитателей. – Лучше бы кто-то из воспитателей… – сказал Красавица, прижав лицо к коленям. – Да что же он там мог увидеть? Ты говоришь так, как будто Стервятник нам не ровесник вовсе, но, между прочим, роднее нас с тобой у него мало кто остался. Красавица жалостливо взглянул куда-то за спину Коню. Конь поджал губы и передал полотенце. – Я подумал… Я подумал, что он рассердился, да. – Ты что-то сломал? Укрывшись полотенцем, Красавица прислонился затылком к стене и вытянул ноги. Было нечто крепкое в его дрожащей позе, словно бы он поднимался вверх по скале, хватаясь за рыхлые выступы. – Нет. Он видел, как я пришёл от Куклы. И помада… – Я тоже тебя видел, – отмахнулся Конь. – И что с того? Мы, кстати, и вчера с девушками были: Лэри весь вечер выхаживал перед своей симпатией. – А ты? – улыбнулся Красавица. – А я бы не хотел, чтобы моя девушка была одной из Логов. Ну… – Конь задумчиво почесал подбородок, – лучше я буду рисковать и приходить к ней, чем она пойдёт против Закона. Красавица молчал, прикрыв глаза, и после сильно зажмурился. – Да это я так… – спохватился Конь, – в случае чего. Ты всё правильно сделал: пришёл к ней сам. Я бы на твоём месте поступил точно так же. Пусть уж меня лучше посадят в Клетку, чем если бы у неё появилась хоть малейшая проблема по моей вине. Небезопасно у нас, ты сам видишь. – Ты прав, но как мне теперь быть?.. Конь удивлённо захлопал глазами в обрамлении светлых ресниц. – Никак, например? Продолжать жить жизнь, как и до этого… К слову, разве вчера картёжники собирались? Или где вы со Стервятником умудрились пересечься ночью? Он же с кровати еле поднимается. Красавица вытаращился и замотал головой, поспешно выползая из душа. – Нигде! – воскликнул он. – Это было давно! И вообще, я уже всё забыл! Выйдя из ванной, Красавица издал сокрушённый стон и, опустив голову, направился в постель. Конь ободряюще похлопал его по спине и вскарабкался на верхнюю кровать. Кто-то внизу тоже проснулся и переговаривался шёпотом. Ещё спустя время чиркнула спичка, и между стеблей растений поплёлся сигаретный дым. Вот уже и солнце показалось на горизонте оранжево-розовыми полосами, но они ещё не дотягивались до оконных рам. Дорогуша открыл бутылку воды и громко пил. Гупи сморкался. Дракон переворачивался с боку на бок, скрипя кроватью. И тут – звон! Долгий, режущий слух. Вся Третья комната вздрогнула от испуга, зачертыхалась и закашляла, как живой улей. Некоторые подскочили с постелей и попадали обратно на подушки, раздражённо кутаясь в одеяла. Утро. Очередное утро с оперативным подъёмом и расписанием. Вожаку явно будет не в удовольствие заботиться о пустых желудках Птенцов как-нибудь позже: позавтракай, а затем иди куда вздумаешь! При условии, что сегодня вожак вновь попытается пройтись хотя бы до уборной и обратно. Упавший с грохотом стул примял к полу рубашки и полотна тканей, висевшие до падения на спинке. Стервятник, невидящими глазами и ещё в полусне, дотаскивает себя до подоконника над кроватью, ударяя ладонью по будильнику. Он устало скатывается вниз, обнимая одеяло, и перебрасывает ноги на постель. Здесь, однако, удобнее спать, чем за столом. Большая Птица улыбается во сне – мечтательно и блаженно. К нему никто не заходит, чтобы проверить. Только тогда, когда вся стая уже проснулась окончательно и неторопливо собирается на завтрак, Конь, мимоходом к Красавице, заглядывает в вожачий уголок. Обходя упавшие вещи, он выключает лампу и останавливается рядом со швейной машинкой, шепча: «Ух ты, галантная штучка!..». «Галантной штучкой» оказывается незаконченный жилет, поблёскивающий серебристыми вензелями и чёрными лаковыми пуговицами. Эти вензеля, как нельзя кстати, напоминают ивовые или виноградные лозы, растущие где-то там – за оградами безликих Расчёсок. Конь респектабельно кивает и поджимает губы, оценивая мастерство Стервятника: в пределах Серого Дома эта жилетка кажется настоящим произведением искусства. – Он сегодня не пойдёт. Пусть спит, – пожимает плечами Конь, стоя у кровати Красавицы, и вынимая из кармана джинсов пластинку таблеток. – Ты не бойся, это из аптеки. Я сам их пью: помогает, когда сильно переживаю. Красавица нерешительно забирает таблетки и проглатывает сразу две, без просьбы подать воды. – Нужно… – задумчиво произносит он, – Всем помочь и сходить в столовую. И Стервятнику бы… порцию…

***

Что-то глядит на меня из окна. – Ага. Смотрит и думает, что сплю уже я. Стучит гнилыми зубами в стекло. – Ого! Стучит, понимая, что нет ничего. Приоткрыто окно. Вползает урод. – Ну вот… Что-то в корявых руках он несёт. Лезет на люстру… Таится в углу. – Угу. От меня что-то нужно? Никак не пойму. Рядом со мною кладет он цветы. – Ух-ты! Не думал никак, что принесёшь мне их Ты. « Стервятник. Человек рассвета »

***

Завтрак прошёл ужасно, держась на невидимых нервных окончаниях, которые вот-вот посыплются разрядами искр. Бабочка, отвернувшись от еды, давился куском хлеба и разглядывал кляксы на полу. Дракон не проронил ни слова с того момента, как все приступили к трапезе. Он дождался, когда поварихи разнесут подносы на столы голодных стай, и закурил: курил он медленно, нехотя пряча окурок за ладонью или под стол. Делал он это машинально, скорее для вида, не беспокоясь о том, что будет замечен кем-то из поварих или Фазанов-стукачей. Гупи и Дронт по очереди кормили неразумных шариками из рисовой каши: клали внутрь варёный желток и лепили съедобных снеговиков. Слон тихо напевал мотив знакомой песенки и угощал сыром плюшевого крокодила на стуле Стервятника. Крокодил смотрел в небытие чёрными глазами-точками, криво улыбался окружающим белыми вершинами гор из пасти и всё время норовил упасть набок. Куст зевал, и ему в рот закидывали рисовый шарик. Он долго пережёвывал его, как ириску, и проглатывал, снова зевая. И снова его кормили и поили. Ангел лузгал тыквенные семечки, выплёвывая шелуху в кружку с чаем. Дорогуша тасовал карты, хотя играть было не с кем. Половина порций на столе Третьей были нетронуты или выковыряны пальцами и ложками для имитации, как будто кто-то что-то ел. Птицы передают еду другим стаям: стаканы с молоком, печенье и даже рубленые котлеты. Со стороны казалось, что всех Птиц насильно усадили за общий стол. Конь опустил голову на сложенные руки, прикинувшись спящим. В свитере и кожаной куртке было тепло, а после неудачного завтрака ему хотелось заскочить на пару минут в старый учительский туалет, чтобы перекурить и посчитать горящие окна многоэтажных домов – там собирались на уроки пубертатные Расчёсочники. Их завтрак был вкуснее, слаще и мог пахнуть сдобой из хлебного магазинчика возле автобусной остановки. И обязательно ровно в семь утра по пузатому телевизору шёл прогноз погоды или криминальные хроники, которые каждый вечер после работы смотрел отец, засыпая на диване. А ещё… Ещё можно было взять с собой конфет из комода в зале, чтобы угостить одноклассников. И полакомиться клюквенным джемом из холодильника, пока матерь с лёгкой руки утюжила брюки и рубашки на всю семью. Конь уже успел проникнуться дремотой, но в затылок прилетел ком из салфеток. Он обернулся с сонным видом и кивнул. Лэри кивнул ему в ответ, встревоженно оглядывая. Табаки уставился на Коня, прищурившись и сдвинув брови к переносице. Лорд, в сравнении с ними, казался самым вменяемым – он откинулся на спинку коляски и выжидающе сложил руки на груди, лишь своим видом выказывая: «И что здесь такого необычного?». Остальная часть Четвёртой стаи застыла в одном положении и умолкла, как будто в засаде. Конь махнул им рукой и отвернулся. Он подпёр щеку и сверлил Дракона своим взглядом. Тот, наконец, обратил на это внимание. – Да, – вне контекста произнёс Дракон и потушил окурок. – Собираем тарелки и уходим. Чай ему оставьте кто-нибудь, и молока хотя бы с полстакана. Птицы встрепенулись и сгруппировано начали раскладывать остатки еды. И наложили они столько, что здесь смогли бы наесться с лихвой минимум три Стервятника. Неразумные засияли от радости, бережно выкладывая на тарелку солнце из печенья. Красавица, воровато озираясь, проектировал настоящий торт из бутербродных кирпичей с маслом, сыром и капустными листьями. А те бутерброды, которые уже не вмещались, он распихивал по карманам. Пузырь с возгласами «Давайте, давайте» передавал через Гупи и Дорогушу столовые приборы – да так усердно, что перестарался, и в конечном счёте на подносе для Большой Птицы оказалось семь вилок и четыре ложки, словно они тоже были съедобными. Эту суету за столом Третьей другие стаи заметили не сразу, но именно сейчас каждый Птенец беспрекословно считал своим долгом поделиться пищей с вожаком. Собрав два переполненных подноса, мальчики облегчённо выдохнули. – Ну и всё… – подвёл итог Дракон, расчёсывать жёсткие бакенбарды. С ним согласились: кто-то промычал, кто-то показательно вытер мнимый пот со лба. Ангел трепал в руках веер из салфеток: – А может, – начал он задумчиво, – Может быть Стервятник тоже скоро… Может, это и к лучшему. Отпустить изношенную душу из бренного тела… Он возвёл небесно-голубые глаза к потолку и сморщил губы. Его философскую мысль не поддержали: весь стол Третьей вылупился на Ангела, как будто тот опрокинул на себя ведро с помоями. – Что-что? – Это когда же такое..? – Ну заче-е-ем… Все выговаривались хором, Птицы занудили и засудачили. Гупи вытянул и без того длинное лицо в какую-то гримасу шока и ужаса. Бабочка выразил общую абсурдность ситуации, ударив ладонью себе по лбу. – Ты язык-то прикуси, – серьёзным тоном произнёс Дракон, дипломатично сложив руки. – Ты, что ли, живого собрался хоронить, а не… Но Дракон опоздал с минутой воспитания: встав из-за стола, Конь развязно прошёлся к месту, где сидел Ангел, и навис прямо над ним, отбрасывая тень. Он вынул руки из карманов и потёр ладони одну об другую. Ангел перевёл обезумевший взгляд – и его небо разбилось об ледяной покров чужих голубых глаз. Он уже был напуган. Он знал, что сейчас произойдёт. Конь ответил ему хлёсткой пощёчиной и схватил за воротник. – Задушит, задушит! – вопили с азартом Крысы, размахивая столовыми приборами на цепочках. Псы начали сползаться к Коню сзади. Фазаны приклеились к своим креслам и единогласно охали. Часть ходячих Птиц бросились разнимать состайников. – Да ты что, стой! – кричал Дракон, готовясь вскарабкаться на стол. – Стой! Стой! Отпусти его! Повторять вновь не пришлось, Конь сам отбросил от себя Ангела – небрежно, как половую тряпку. Лицо у Ангела было красное от стыда, и даже теперь след от пощёчины не выделялся так явно. Он безмолвно, но всхлипывая, смотрел на Коня – и всё понимал. У обоих на глаза навернулись слёзы – разные слёзы, только одинаково горькие. В конце концов, Ангел не выдержал и закрыл себя ладонями, когда слёзы покатились по подбородку. Конь видел, что оскорбил состайника намного сильнее и зрелищнее, чем тот плюнул за шиворот Стервятнику в его же отсутствие. Потому что Стервятнику было бы всё равно. Потому что в словах Ангела была доля правды. Но это есть настолько очевидная правда, что в том, чтобы озвучивать её, не было необходимости. Откуда ни возьмись (точнее, из дверного проёма кухни) вылетает Гомер, развевая на ветру, как геройский плащ, свой расстёгнутый пиджак. – Это что?! – выкрикивает он, – Я отлучился на пять минут! Сегодня как раз была очередь Гомера дежурить в столовой. Его верные подопечные – ребята Первой группы – едва ли не выпрыгивали из колясок, как пружины, перехватывая внимание учителя на себя и тыча указательными пальцами на стол Третьей. С разных сторон на Фазанов посыпались оскалы отвращения. Не дослушав визжание от братьев Поросят, Гомер ретировался к Птицам и свирепо ухватился за спинки близстоящих стульев. Гупи уже был на грани, чтобы, по совету Ангела, наконец испустить дух – он замер, притворившись мумией. Дронт выронил из рук очки и едва ли не залез локтями в тарелки с кашей. Бесстрашным здесь казался только Конь: он не двигался с того самого момента, как на горизонте показался тучный силуэт бегущего воспитателя. Дуэль была окончена. Самое время встать на защиту оппонента, оградив его щитом. Конь свирепо раздувал ноздри вздёрнутого, как у арабского скакуна, носа. В воздухе устоялся запах горькой травы и чабреца. Откуда этот запах? Почему же сейчас он насытил собой лёгкие вплоть до гортани? Теперь вместо столовой громыхала спортивная трибуна, предвкушая последний барьер. Одни зрители перекрикивали других и кружили между столов, выясняя детали обстоятельства. – Кто полез первым? – заговорил Гомер, но Птицы сидели молча и неподвижно. – Я же видел, что вы начали колотить друг друга, поэтому спрашиваю снова: кто был первым? Зрители проглотили свои языки и растерянно переглянулись: никто не хотел подставлять под Акульи зубы Птенцов Большой Птицы. – Это был я! – воскликнул кто-то из толпы. – Это я подбросил петарды. На признавшегося обернулись разом, и он поднялся, смотря на воспитателя уверенно и прямо, как гордый орлан, на которого, в близкородном сравнении, тот действительно был похож. – Повтори, что ты сделал?.. – вскипая от недовольства, спросил Гомер. – Петарды, – повторил Компрадор и показал их на раскрытой ладони. «Диабелки» пестрили горстью зелёных, жёлтых, белых и красных фантиков. Конечно, никаких петард он не подбрасывал. Ни он, ни кто-либо другой. Но никто не мог возразить против – ложь Компрадора была равноценна обмену местами на стуле в кабинете директора. – И ты думаешь, что это смешно? – наигранно спросил Гомер, сложив руки на животе. Компрадор артистично развёл руки в стороны и улыбнулся. – Я ничего не думаю! – ответил он, перекрикивая расстояние от стола Шестой до стола Третьей. – Это меня и огорчает! – показал зубы воспитатель. – Что вы совсем ни о чём не думаете! Пригласительным жестом Гомер указал идти за ним, и Компрадор, раздавая всем желающим рукопожатия, вышел из столовой. – А почему это он?.. – удивлённо захлопал глазами Гупи, оборвав свой вопрос. – Наверное, Компрадор чем-то обязан перед Стервятником, – рассудил Дракон. – Нам оно и лучше. Когда общий шок превратился в сплошной гул, Псы стали плеваться в Фазанью кормушку: – Тупицы! – Язвы! У Псов отняли руки, которые их кормят, и они озлобились на тех, кто сыт и чей голос имеет значение. Мало кому известно, что все попытки Компрадора сбежать из Шестой в другую стаю заканчивались жалобным скулением.

– Не надо, Фуражка… – говорили ему, – Ты же как регент. Мы тебе и молока нальём, и запеканку творожную в миску положим… Ты только не отрекайся.

И то верно. Переживший смену власти уже двух вожаков, Компрадор за свою недолгую службу Шестой стае обзавёлся каким-то чрезвычайным авторитетом. Быть вожаком он не хотел и чаще не стремился в лидеры. Он любил внимание к себе, но иногда это начинало его доставать – и Компрадор сбегал, прятался в самых видных местах. Быть регентом тяжело, особенно когда Власть протягивает руку дружбы. И особенно тяжело терять, хоронить и прощаться с Властью, когда она так дорога. В Шестой эта связь ощущалась по звеньям цепей; в Третьей – по прутьям золотой клетки. И только Вторая и Четвёртая гноилась незатянувшимися надрывами ран. Когда Власть можно сменить как перчатку, но ни один регент не примет её с распростёртыми объятиями. Смирись, иначе весь крой разойдётся по швам.

– Проблема была в том, что их любили. К ним тянулись… Их, по крайней мере, считали за людей, – ответил однажды Бересклет на вопрос о… А, впрочем, неважно.

О них как будто нельзя говорить. Нет ни прошлого, ни будущего. Есть только – «здесь и сейчас». Компрадор ушёл, унося за собой запах незажжённого пороха. Конь смотрел себе под ноги, сгорая от стыда и обиды. И, наверное, от такой редкой жалости, что не всякий добродушный человек может её почувствовать. – Зачем ты его так, а? – прикрикнул Слон и топнул ногой, – Зачем ударил? Он плачет, а ты злой! Фикус и Куст, как по эстафете, переняли хныканье Слона и начали дёргаться в своих колясках, прося себя куда-то деть… Ангел больше не плакал. Его лицо смазалось и растеклось как тесто, которое сейчас отлепится от черепа и упадёт на стол. Первым поехал Дракон, а за ним – ещё два подноса с едой на коленях тех, кто хоть немного умел смотреть под свои колёса. Конь повёз Ангела сам. Они выходили последними, и Конь хотел было обернуться на стол Четвёртой, зачем-то посмотреть им всем в глаза, но передумал, сделав вид, что забуксовал на порожке. Немного отойдя, он прикрыл дверь в столовую – чуть слышно и осторожно, будто бы уходя извинялся перед кем-то за свой поступок. Конь и Ангел ехали по пустому коридору, разнося эхо. Промозглое утро отражалось на полу редкими проплешинами света сквозь закрашенные окна, словно дыры в них проела моль. Эти бледно-серые лучи струились недалеко, и общее освещение спасали только жёлтые плафоны под потолком. Неуютно, холодно. – Куда тебя? – спросил Конь. – В класс или к нам? …Настучи Стервятнику на меня, когда он в себя придёт, ладно? Ангел, шипя и бросая на Коня грозный взгляд, вырвался вперёд. Его коляска затарахтела и скрылась в неведомом направлении. Конь посмотрел ему вслед и, отойдя к стене, сел на пол посреди коридора. Он достал из куртки пачку сигарет и скривился в отвращении, втянув первую затяжку. Невкусно.

***

Стервятник просыпался медленно, блаженно потягиваясь на кровати и закатывая глаза. Некто предусмотрительный включил с утра обогреватель около его стола, поэтому было так тепло, что Большой Птице даже захотелось скинуть с себя халат. Разнеженный, он начал осматривать комнату: было уже светло, но на удивление тихо. Стервятник привстал и выглянул через окно на улицу. Ночью шёл снег, и теперь казалось, что на утро его навалило почти по колено. Невольно обратив внимание на подсыхающую землю в горшке Луиса, Стервятник замер, уставившись на циферблат будильника. – Нет, нет! – выкрикнул Папа Птиц и затряс в руках будильник. Стервятник испуганно метался из одного угла в другой, подбирая вещи с пола, пока не ощутил, как резко защемило коленный сустав: – Нет, я опаздываю! Нет! Только не это! Он вновь сел на кровать, прижимая колено к груди, жмурясь и кусая губы от нарастающей боли. Спутанные волосы упали ему на лицо, и Стервятник шумно дышал, чтобы не вскрикнуть. От спешки закружилась голова, однако Большой Птице некогда было отдыхать. Хрустальную ногу пробрала судорога, из-за чего Стервятник ударил себя по голени, и нога рефлекторно выгнулась вперёд. Птичий Папа заскулил и оскалил ряды зубов в подобии того ужаса, которое держало его тело – оно мучило, оно издевались над ним. Это тело было ненавистно. Всё бытие в этом теле – каторга. – Дрянь! Всё из-за тебя! – выпалил Стервятник, прислонившись лбом к нагретому колену. Ему хотелось заплакать – сильно и громко. Нет, не от боли. От обиды и жалости к себе. Каждая попытка сделать что-то во благо венчалась неудачей. Каждый камушек, брошенный на его дорогу, оказывался занозой или вырастал до размера огромного валуна, отчего Папа Птиц оступался, разбивая колени об асфальт, и катился вниз кубарем. Его бесконечная борьба не преподносила подарков или лёгких преград – лишь дразнила теми, кто уже наверху. Стервятник смотрел им в спины, думая о том, что путь ему не по силам, что проще сдаться и оставить всё так, как есть.

« – Моё тело – мой дом. Мой дом – моя крепость. Но моя крепость – это тюрьма, в которой я подыхаю от злобы. Да… Я стал злым и стал недовольным всем тем, что меня окружает. Монстр Дома не в отражении зеркала. Он живёт внутри меня. »

Птичий Папа уверенно выпрямился и выдохнул. – Спокойно… Спокойно… – шептал он, успокаивая себя. Сегодня Стервятник никак не мог кого-нибудь расстроить. Нельзя, ни в коем случае. Он должен сверкать рядом с Иглой, как морская гладь на переливе солнечных лучей. Большая Птица опёрся на трость и протащил себя в ванную комнату, решив остудиться под душем. Он зашёл внутрь и заперся на ключ, снова. Стервятник оставил трость у раковины и дальше шёл медленнее, попутно снимая с себя одежду. Это было похоже на ритуал принятия или смирения, непонятный ни для кого, кроме него самого. Вернее, Птичий Папа даже не задумывался о том, как и что сейчас делает. Он просто шёл, видя перед собой заветный уголок в душевой кабине. Когда его просили раздеться на осмотре в Могильники – он тоже ни о чём не думал. Стервятник не чувствовал ни стыда, ни смущения. Он повиновался, как человек, не имеющий своей воли. Можно сказать, что Большая Птица к этому привык будучи ещё выпавшим из гнезда птенчиком, когда в больнице или приюте их с братом разделяли по разным частям кабинета и изучали; смотрели на них как на мышат в лаборатории.

« – Да Бога ради… Здесь не на что смотреть. » – думал он, уже повзрослев.

Стервятник осознал себя только когда кончик носа стало болезненно покалывать. Холодная вода намочила ему волосы и всё ещё продолжала шуметь. Дрожь волной проскочила по рёбрам, защекотав тонкую кожу обтягивающую их, и добралась прямиком до ступней. Большую Птицу наконец затрясло, и он поднял взгляд на запертую дверь. Простая истина: либо дверь запирают перед тобой, либо эту же дверь запираешь ты сам. Подумав, какой же позиции он придерживается, Стервятник почувствовал, как неистово забилось сердце – оно ударялось о грудную клетку справа и глушило своим ритмом все окружающие звуки. Папа Птиц оглядел ладони и прислонил одну из них к сердцу. Это неправильно. Рекс неправильный. Рекс вор, подражающий всему наилучшему, что было у Макса. Только подражание у него получилось из рук вон плохо: сначала родиться на свет, как его неудачный слепок, а затем не смочь перенять себе его личность, даже будучи с ним единой крови и обладая теми же визуальными чертами. Может, Стервятник слишком неудачлив, чтобы быть близнецом? В погоне за схожестью, Большая Птица, казалось, потерял не брата, а себя. Он пытался вылепить из своих мозгов, кожи и костей другого человека, тем самым идя наперекор природе. Потому что в глубине души Стервятник понимал: «Я не хочу.» Призрак брата научил его понимать людей без слов. Как же так? Через пантомимы. С Тенью вообще можно было ни о чём не говорить: он был уже предсказуем и понятен. Но эту предсказуемость и это понимание нужно было ещё суметь осознать. Трудно, когда собеседник пристально смотрит на тебя, но всё равно лишь сквозь, за пределы твоей осознанности. Ещё, должно быть, потому что он либо незрячий, либо не умеет моргать.

***