Корни Яблони

Стоя у небольшой ухоженной могилы, Аберфорт Дамблдор чувствовал лишь всепожирающую пустоту. Тяжело терять близких, тяжело терять тех, перед кем чувствуешь неизгладимую вину. Тяжело, когда твой ребёнок почти месяц медленно иссыхает прямо на твоих руках. Аберфорт надеялся, верил до самого конца, что Альбус сможет придумать что-нибудь. Бесполезно. Судьба дала ему встретиться с сыном словно бы лишь для того, чтобы успеть проститься. Это… было несправедливо. Вся его жизнь была неправильной, заведомо нечестной игрой. В пятнадцать лет жизнь Аберфорта была похожа на затянувшийся дурной, сон, в котором он бегает по кругу в медленно тонущем корабле. Отец уже давно умер в Азкабане, и без того депрессивная мать с головой ушла в заботу о душевно больной сестре-обскури, а гениальный старший брат, собирающий восторженные охи и ахи даже от именитых волшебников, готовился вот-вот отбросить мешающую великим свершениям семью в сторону, словно старую потасканную кофту. Аберфорт привык жить в тени. Но привыкнуть не значить любить. В лето, когда умерла мама, когда Альбус впервые притащил в дом этого ублюдка Гриндевальда, в Годриковой впадине появился ещё один человек. Невия. Одно её имя стало глотком свежего, холодящего ветра в этом удушающем кошмаре. Она просто слушала Аберфорта, просто рассказывала о своих делах, просто была рядом когда подступали тоска и одиночество. Сама их дружба была похожа на одну большую чёрную шутку: маггла, кузина одного из мальчишек, из-за которых семья Дамблдоров разбилась на отдельные осколки, чувствовала Аберфорта лучше самых родных ему людей. Она не боялась шутливо задирать соседских мальчишек, смеялась когда попадала в неприятности, не стеснялась почти нагишом плавать в речке, а по ночам лежала на крыше, рассматривая звёзды. Невия казалась совершенно дикой и чуждой их тихой и спокойной деревне. В конце лета, перед отъездом Аберфорта в Хогвартс, Невия вдруг поцеловала его. Прямо в губы. Совершенно неожиданно и быстро, после чего тут же убежала, покраснев до самых кончиков ушей. Зимой, когда приехав на каникулы, Аберфорт первым делом вернул ей должок, Невия назвала его дураком и обняла. Только на сей раз поцелуй вышел медленным, тягучим как мёд и таким же сладким, но от того не менее смущающим и неловким. Невия боялась, что их кто-нибудь увидит из окон, но обнимать её, под падающими крупными хлопьями снегом, раскрасневшуюся и тёплую, было очень приятно. Жарким июльским вечером, уже после того, как Альбус и Арианна поздравили его с днём рождения, отметив их последний совместный праздник, Аберфорт с Невией встретились на их месте — у заброшенного рыбацкого домика, с крыши которого было так удобно наблюдать за ночным небом. Четыре небольшие свечи, яблочный сидр, сэндвичи и пылкие поцелуи — для Аба это был самый лучший подарок. Через несколько дней они впервые переспали. Это было ещё более сумбурно и неловко, чем их первый поцелуй, но… Невии тоже понравилось. Их тайный, но страстный роман продлился почти до конца лета. До того самого дня, когда умерла Арианна. Он уехал в Хогвартс на следующий день после похорон, столь невыносимыми стали и дом, и брат. С того самого лета, Аберфорт больше никогда не видел ни сестру, ни Невию. Зимой он узнал, что Невия уехала из Годриковой Впадины, но никто из её родных, разумеется, не стал говорить куда, а Ал… ему и без того было чем заняться. Летом, навещая могилы матери и сестры, Аберфорт увидел ещё одно свеже захоронение: «Невия Леветт. 7 ноября 1885 — 23 марта 1901гг.». Если бы только он не уехал… «Аурелиус Дамблдор. 23 марта 1901 — 7 ноября 1928гг. » — руками счищая налетевшую грязь с камня, мужчина на миг задумался. Аберфорт редко предавался унынию и скорби, но сегодня был один из тех дней, когда он позволял себе эти чувства. 21 июня, здесь, в Хогсмиде, всегда была хорошая погода, расцветали белые цветы папоротников, столь желанные многими зельеварами. У могилы Аурелиуса их росло особенно много. Быть может, если они продолжат здесь расти, то и через пару сотен лет о его мальчике будет кто-то помнить? Увы, Аберфорт Дамблдор как никто другой понимал: история не знает сослагательного наклонения.

***

— Чего стоит сила без преданности? — Спустя долгие десять минут спросил дядя, наконец закурив самокрутку. Дамблдор внимательно наблюдал за Григоровичем, словно пытался разглядеть под кожей нечто очень важное. Гриндевальд был таким же. Также смотрел на людей, когда ему было что-то нужно. Воистину, как пара сапог. — Поверьте мне Альбус, даже проследив всех владельцев этой палочки, вы упрётесь в ту же стену, что и я, и все искатели даров смерти до меня — нормандское завоевание. Я получил эту палочку ещё до революции, в первую мировую, сразу после смерти её прежнего хозяина, что «с плеча решал насущные, а порой и секретные государственные вопросы». — Майкью невесело усмехнулся. — К слову, Вам никогда не говорили, что Вы чем-то похожи на Красина или, скорее даже, на Дзержинского? — Как-то не доводилось слышать, — несколько растерянно, даже удивлённо ответил Дамблдор, приподнимая брови. — Жаль, жаль… Тони не нравилось всё происходящее, и особенно то, что мама осталась дома в одиночестве, что по требованию профессора Дамблдора они в четыре руки искали сведенья о чёртовой бузинной палочке, которая и так была в руках Гриндевальда. Что толку с этих сведений? Написать монографию о происхождении дара смерти? Но нет. Профессор упёрся рогом и слова ему поперёк не скажи. Великие планы у него. Идеи гениальные, тфу. — Сотни лет эта палочка ходила по рукам, оставляя за собой несмываемый след из трупов. Была ли она предана хоть одному из прошлых владельцев? Нет. Я создал немало палочек, Альбус, и вот, какую занимательную закономерность заметил: палочки с волосом фестрала, сколько бы я над ними не трудился, подгоняя под определённого волшебника, в конёчном счёте, все как одна оставались преданы не столько своим владельцам, сколько мне, их создателю. Они были верны ровно до того момента, пока действия хозяина не противоречили моим убеждениям и ценностям. Палочки трескались, предавали, убивали всех следующих владельцев, но не оборачивались против меня. Дядя вдруг замолчал, словно обдумывая что-то. Затем он пробежался глазами по небольшому дворику, словно искал что-то, и не найдя, заговорил на сербском, почесав бороду. — Антош, донеси чинију и пешкир из кухиње, буди љубазан. — Да, ујка донећу сада. Вставая из-за стола, Антонин заметил, как дядя потянулся к эмалированному тазу, полному румяных груш, между которыми виднелась деревянная рукоять небольшого ножа. — Да, знаю, Олливандеры бы такое заметили, — продолжил дядя, казалось, полностью погрузившись в чистку груши. — Но… они идут от обратного. «Палочка выбирает волшебника», вот и нет нынче у вас волшебников, в чьих палочках заложен волос фестрала. При всём моём уважении к их работе, это всё равно, что искать идеальную ногу под сшитую туфлю. Тц! Kurvo… — случайно порезал ладонь и край запястья Майкью, слишком резко дёрнув рукоять ножа. Половинки очищенной груши, тем не менее, так и остались в цепких пальцах мастера. — Ујка, — обеспокоенно подскочил Тони, ставя миску с полотенцем на стол. — Све је у реду, Антош. Не брини. Пробајте боље, то нису крушке, већ мед. — не обращая внимания на попытки племянника осмотреть рану, Григорович всунул ему половинку груши. Вторую же протянул Альбусу, преминуя вставить шпильку. — Вы тоже, угощайтесь, господин революционер. — Хвала, ујка… — Благодарю, Майкью, — улыбнулся профессор, принимая угощение. В этот момент Антонин, пожалуй, впервые заметил, насколько длинными были пальцы Дамблдора относительно ладони, особенно сравнивая с руками дяди. — Однако, боюсь, Вы рановато записали меня в товарищи. — Да? А не вы ли интересовались у моей сестры собранием сочинений Ленина, товарищ Дамблдор? — Вот она, святая невинность. И после этого ещё говорят, что старую собаку не обучить новым трюкам. Маман бы сейчас пустила гордую учительскую слезу. — Миссис Долохова и правда удивительная женщина, — добродушно улыбнулся профессор. — Каждый раз когда я думаю, что точно могу предугадать её дальнейшие действия, она берёт и удивляет меня! Но кажется, мы отклонились от темы. — Что ж, Ваша правда, — пожал плечами дядя, бросая в миску четвертины следующей груши. — С волосом фестрала, действительно, совладает далеко не каждый волшебник. Для этого нужен особый, определённый склад ума, характера и мировоззрений. И когда до меня дошла эта очевидная мысль, в голове словно что-то перещёлкнуло: Мойры. Норны, если Вам они известнее. Три брата. Нить поколений, нить жизни, что никогда не прервётся, будущее, что сокрыто завесой от всех живых. Созерцание судьбы, настоящее, что человек делит с другими и от того он не всесилен. И наконец… — Ножницы… — задумчиво пробормотал профессор. — Именно. Дар, чтобы спасти. Дар, чтобы понять. Дар, чтобы обрести покой. Но чего будет стоить столь могучая сила без преданности? Разве сможет она даровать покой? Никогда. Смысл не в силе палочки, Альбус, а в том, что её создателю претила как вечная жизнь, так и несвоевременная смерть. Я, честно говоря, слабо верю в то, что три дара смерти создала сама Смерть, уж очень смахивает эта «сказочка» на гремучую смесь какого-то локального фольклора, греческих или вообще скандинавских мифов и около-христианской мути. Но. В это было достаточно верить создателю палочки с волосом фестрала. В повисшей тишине учитель и ученик стали обдумывать услышанное. — Появилась ли сказка до или же после создания палочки — разницы для нас уже никакой нет… — первым выдал мысль Антонин. — Нужно тщательно просмотреть все имеющиеся локальные легенды, это наша единственная ниточка к личности создателя и тому, как… — Нет нужды, — кивнул Дамблдор своим мыслям, после чего встал со стула. — Благодарю, мастер Григорович. Я наконец-то понял, где можно найти ответы. По крайней мере, один из них. Идём, Тони. — Профессор? — Мы посетим могилу одного из братьев Перевелл, а на обратном пути заскочим в Министерство.

***

В сказках по-настоящему лишить страх формы не так уж просто. В жизни же, искренне считая справедливым утверждение, что у страха даже под землёй множество глаз, Меропа, тем не менее, уже трижды испытывала оцепенение пред кем-то конкретным. Впервые это произошло, когда отец узнал о её влюблённости в Тома Риддла. Только поймав отцовский взгляд Меропа замерла точно мышь от испуга, не пытаясь даже защищаться. Бешеные, от ярости лишённые и толики разума глаза отца ещё долго преследовали девушку, в тот день видевшую в них собственную смерть. По закону парных случаев, второй раз ведьма оцепенела чуть меньше, чем через год, со стороны наблюдая за восторгом и упоением, с которыми Альберт Корвин детально расписывал жестокое убийство настоящей Майи Долоховой. В его маленьких поросячьих глазах царило торжество маниакального безумства, которое Меропе было трудно забыть. Сейчас же, в разноцветных глазах Геллерта Гриндевальда она видела погибель тысяч волшебников, отдавших тёмному чародею свои верные сердца. Ледяной, разбирающий по косточкам взгляд в глубине которого горело истинно-белое пламя. Испугалась ли Меропа? До оцепенения, пусть лишь на короткий миг. До вставших дыбом волосков по всему телу. Кто не пугается смерти? Меропа знала правильный ответ: тот, кому уже нечего терять. У страха даже под землёй много глаз, и за пределами сказки лишить его формы становится намного проще. Геллерт Гриндевальд — могущественнейший из ныне живущих волшебников, пророк, легилимент, гроза Министерств Магии, реформатор, казалось бы, уже сгнившего трупа «новой и великой» идеи. Только вот и он прекрасно знает, что Смерть ещё никого не забыла. Если «общее благо» — не просто хорошая отговорка ради получения власти, то у Меропы есть весьма неплохие шансы пережить собственноручно начатый фарс. Однако же, одно обстоятельство никак не давало ей покоя: почему разливавшийся, по всем рассказам Тони и Альбуса, соловьём при любом удобном случае Гриндевальд, сейчас молчал? — Чаю? — мило улыбнулась Меропа, смотря в глаза волшебника. — Не переживайте, травить Вас мне досуга нет. Что предпочитаете? Терпкость травы, кислоту ягоды, душистость листа, или, быть может сладость фрукта? Мёд? Молоко? К слову, господин аврор, будьте добры не маячить из угла в угол и слиться с мебелью. Вы действуете мне на нервы. Блеф? Чистейший и бесстыжий. Третья грандиозная афера в жизни Меропы, возможно, самая крупная и опасная. Пережив первую, она обрела свободу. Пережив вторую — дом и семью. Удача пособничает мерзавцам, поэтому ведьма надеялась, что эта третья афера не станет для неё последней. — Мад… — было возмутился мужчина, стоящий в дверях на кухню, однако тут же был остановлен жестом, даже не отведшего взгляда от Меропы Гриндевальда. Достав из внутреннего кармана кожаного плаща длинную, коленчатую волшебную палочку, Геллерт Гриндевальд провёл ею по воздуху над столом, оставляя за кончиком своего оружия негустой дым — плавно, изящно, и невыносимо медленно. На самом деле часы за спиной аврора отсчитали всего лишь две секунды, и тем не менее, для Меропы ожидание каждой из них стало пыткой. Клубы и колечки дыма сплелись в несколько линий, и, наконец, облачённые в буквы мысли Гриндевальда резко вспыхнули иссини белым пламенем перед лицом Меропы. Ведьма едва не вздрогнула. Уголки её губ сами поползли ещё дальше друг от друга, однако глаз Меропа так и не отвела. Сквозь пылающую надпись, они с Геллертом смотрели друг на друга, изучая, запугивая, сражаясь. Лёгкая, почти невесомая улыбка тёмного волшебника резко контрастировала с его подавляющим взглядом. Меропа продолжала улыбаться самой широкой и непринуждённой из известных ей улыбок, медленно подперев подбородок картинно выставленными на стол руками. «Надеюсь, фрау Долохова не в обиде за произошедшие сегодня грубость и бестактность?» — Чем позднее вечер, тем милее гости. Не беспокойтесь, герр Гриндевальд. Откровенно говоря, разве может хоть чем-то Вам досадить заурядная домохозяйка? — С холодной нежностью отвечала Меропа, представляя в мыслях самые счастливые моменты из детства Тома и Тони. — Разве что осерчать на тех, кто не оценил её трудов. «Всё должно подвергать сомнению» — А на стол должно ставить тринадцать золотых тарелок. — Меропа поднялась со стула ещё до того. как закончила фразу. В несколько шагов она, точно воробьиное пёрышко на лёгком ветру, подошла к плите, сняла горячий чайник, после чего в двух пёстрых чашках смешала заварку и крутой кипяток. — Небрежность зачастую дорого обходится обеим сторонам, так к чему создавать лишнее недопонимание? Счастье, оно ведь складывается из множества небольших осколков, хоть из-за этого и рассыпается столь же просто. Склеить можно, но ни трещины, ни воспоминания от того не исчезнут. — Одну чашку она поставила рядом со своим краем стола, а вторую — у рук Гриндевальда, чей взгляд тут же впился в розовые лепестки нарисованного шиповника. — Попробуйте чай, герр Гриндевальд. Не дожидаясь, пока волшебник прикоснется к напитку, Меропа обхватила собственную чашку обеими руками и, прикрыв глаза, сделала небольшой глоток, вдыхая сладкий, ненавязчивый аромат смородины, абрикоса и сливы. Пылающие в воздухе буквы потухли, оставив после себя расплывающиеся завитки серого дыма. Закручиваясь в причудливые узоры, а после резко меняя направление, словно не давая Меропе разглядеть картинку, что вот-вот станет узнаваема. Сигаретный дым, обычно, так себя не вел. Взяв чашку за изогнутую ручку, темный волшебник сделал первый глоток, сквозь дым прожигая Меропу взглядом, требующем дальнейших объяснений. Однако уже в следующую секунду выражение его лица изменилось едва уловимым образом, взгляд опустился в чашку и стал, словно невольно, отрешённым. Задумчивое молчание Гриндевальда, чья вежливая улыбка осталась лишь на правах шитой белыми нитками, уверенности ведьме также не добавила. Тем временем завитки дыма слово за словом выстроились в непонятную Меропе фразу. «Wie soil ich sie hinheben» Опомнился тёмный волшебник столь же внезапно, как погрузился в известные ему одному раздумья. Буквы из дыма тотчас разлетелись клубами в нечитаемые силуэты. Секундные замешательство и растерянность в глазах Геллерта Гриндевальда сменились сначала подозрительностью, а сразу за ней обжигающей холодом жестокостью. Когда губы волшебника в следующее мгновение снова застыли в совершенно фальшивой вежливой улыбке, Меропа была готова поклясться, что волосы на её затылке встали дыбом. Просто чай. Первый, что попал под руку. Профессор его ещё шибко нахваливал, рецепт, зараза, просил. И сейчас ведьма сама того не подозревая затронула что-то настолько глубокое и болезненное внутри Гриндевальда, о чём посторонним было недозволенно даже подозревать. Что ж такое-то… а впрочем, неважно. Раз взялась играть, то нужно отыграть уже начавшийся спектакль до самого конца. Тони. Том. Оба лежат на полу. Чувство, что она сейчас сойдёт с ума и разум её погибнет. Отрицание. Крик. Кладбище, Дамблдор, боль, потерянность и скорбь. Пустота. Такой была сказка, которую Гриндевальд должен прочитать в глазах ведьмы. Снова подняв взгляд на волшебника, Меропа сама поверила в свою ложь. В мыслях, она уже переживала этот ад десятки раз, лишь задумываясь «а если бы…». Наконец, прикрыв глаза, она тихо и спокойно сказала: — И трещины эти кровоточат долго, герр Гриндевальд. Порой, всю жизнь, — взгляд ведьмы устремился в собственную кружку. — Что толку пытаться излечить то, что никогда уже не будет здорово? Месть, принятие, прощение, искупление… всё это чушь собачья. Любовь — самая беспощадная болезнь в силу своей сладости. Когда начинает болеть, уже поздно спасаться. Всё, что остаётся в конце — это раз за разом собирать осколки вместе, не обращая внимания на боль, что они причиняют. Мои дети очень любили, когда я заваривала им собранный своими руками чай. Сегодня я разделила с вами тот, что им так и не довелось попробовать, — взгляд её снова поднялся на волшебника. — Думаете, напрасно? Меропа отчётливо вспомнила день, когда Тони сказал, что присоединится к Гриндевальду, вспомнила пощёчину и растерянные глаза сына, вспомнила, как проплакала почти всю ночь. — Я не верю в судьбу и пророчества, герр Гриндевальд. Я считаю что мы вольны влиять своё будущее, а всё остальное есть либо самоуспокоение, либо самовнушение. Вы тоже не выглядите фаталистом. И всё же, наше восприятие слишком ограниченно, для того, чтобы предусмотреть всё. Даже Ваше. Я прокляла Вас. Как думаете, забрав мою жизнь, Вы станете свободны? Меропа смотрела на Гриндевальда, но перед глазами её словно вживую стоял заразительно смеющийся Дамблдор у самых перилл астрономической башни:

«Неделя прошла с нашего ритуала по вызову некоего фантастического проклятья, усыпившего половину Хогсмида. Сжальтесь над этой деревней, миссис Долохова!»

Холодная улыбка Гриндевальда, не сводящего пристального взгляда, превратилась в совершенно беззвучный смех. Искренний или отчаянный Меропа понять не успела. Закрыв глаза, тёмный волшебник провёл по своим волосам широко расставленной пятернёй, запрокидывая голову назад и шумно выдыхая. Несколько секунд он был неподвижен, очевидно решая, верить Меропе или нет. Наконец, выпрямившись, он посмотрел на ведьму совершенно нечитаемым взглядом. Лёгкое движение рукой, и в воздухе одна за одной стали появляться горящие буквы. «Это был мой лучший чай с 1901 года, фрау Долохова, и, к сожалению, нам пора» Встав из-за стола и одёрнув одежду, он, внезапно, подошел к Меропе и всё с той же нечитаемой улыбкой протянул руку в жесте, подразумевающем помощь встать. Проиграла. Это слово застучало в висках, заглушая все окружавшие ведьму звуки. Она поставила всё на этот безумный план и програла. С каменным, потерявшем и тень эмоций лицом, Меропа медленно протянула едва не дрогнувшую руку Гриндевальду. Ладони у него были холодными. Ноги Меропы разгибались с болью и через силу, тело казалось не своим. Холодно. Всё внутри похолодело и сжалось. Если бы Меропа была в состоянии задуматься над тем, как она всё ещё не тряслась от напряжения и страха, как не запаниковала, не дёрнулась бежать, то удивилась бы сама себе. Что дальше? Её используют как заложника, будут долго и мучительно пытать или сразу убьют? Взяв ведьму под руку, Гриндевальд неспешно повёл её к выходу, и Меропа покорно шла, точно на эшафот. Проходя через гостинную, она бросила короткий взгляд на камин. Четырнадцать лет жизни в этом доме, казалось, за секунду пролетели перед её глазами, возвращаясь в тот самый день, когда Меропа и её мальчики впервые вошли в тёмный, пыльный, почти заброшенный дом. В их дом. С каждым ударом сердца, с каждым шагом, мир перед глазами на секунду темнел. Она просчиталась. Переоценила то немногое светлое, что видел Альбус в Гриндевальде. Переоценила ценность идеи для тёмного волшебника. Переоценила себя и свои силы. Сделать первый шаг на ступени крыльца собственного дома ведьме было особенно тяжело. Снаружи, под ясным звёздным небом, уже ждали прихвостни Геллерта. Когда Меропа спустилась с последней ступеньки, Гриндевальд остановился и, к её удивлению, отстранился, отойдя на полшага вперёд, но всё-таки не отпуская её пальцы. От пронзительных разноцветных глаз снова пробежал холодок, но замершая точно заяц Меропа не смела ни шелохнуться, ни отвести взгляд, как вдруг заметила: нечитаемая улыбка Гриндевальда стала живой. Полная злорадства и надменности самодовольная ухмылка блестела начищенным галеоном, тем не менее, почти не отличаясь от пустой фальшивки. Не разрывая зрительный контакт, тёмный волшебник аккуратно, почти невесомо поцеловал крайние фаланги трёх центральных пальцев, при том не притягивая руку вверх, а наклоняясь к ней, отвешивая поклон, точно рыцарь из средневековых историй, выказывающий уважение знатной даме. Выпрямляясь, он без голоса, одними губами произнёс:

«Протего Дьяболика»

Вслед за кончиком бузинной палочки, дом Меропы окружила высокая стена яркого голубого пламени, в которое тут же, без тени страха или сомнения, шагнул «аврор» и его подчинённые. Меропа забыла, как дышать. Гриндевальд, тем временем, отпустил её руку, и, отвернувшись, прогулочным шагом сам вошёл в огненную стену, напоследок, картинно помахав Меропе тыльной стороной ладони, за которой осталась какая-то надпись. Пламя и обязанные остаться после него следы исчезли вместе с тёмным волшебником, словно по щелчку пальцев, словно всё произошедшее было пьяным бредом или, того хуже, вообще белой горячкой. Только оставленное Гриндевальдом послание, синими буквами горящее в воздухе, свидетельствовало о реальности происходящего. Заставляя себя дышать, Меропа не сводила с него взгляда. «Прощайте, фрау Долохова» Разом выдохнув весь воздух из лёгких, Меропа почувствовала, как подкосились её ноги.

***

Когда небо внезапно посветлело, Аберфорт лишь подумал, что он просидел у могилы сына до самого утра. Такое, пусть и редко, но уже бывало. Однако, стоило мужчине обернуться в сторону деревни, как волосы по всему телу медленно встали дыбом. Огонь. Высоченное синее пламя, яркое настолько, чтобы осветить часть неба как в голубой час, кольцом охватило дом на самом отшибе деревни. Протего Дьяболика — любимое, практически отличительное заклинание Гриндевальда. За секунду до заведомо провальной попытки аппарировать, перед глазами Аберфорта точно в живую всплыла Майя Долохова. Следующие двенадцать минут волшебник бежал так быстро как только мог. Зачем бы ни явился Гриндевальд, ничем хорошим это не закончится, особенно когда ни Альбуса, ни Антонина вообще нет в зоне досягаемости. Что одна слабенькая ведьма может противопоставить этому международному террористу? Аберфорт боялся за неё. Он помнил её совсем ещё юной девушкой с широко распахнутыми детскими глазами и младенцем на руках. По началу, даже не верилось, что ей тридцать, столь моложаво она выглядела, в день, когда принесла в его трактир кабанью голову. Аберфорту по странной причине всегда было спокойно, когда он общался с Майей Долоховой — она казалась ему понятной и очень знакомой. Её совершенно чуждый этим местам характер от чего-то напоминал ту, что покинула Аберфорта уже много лет назад. Аберфорт видел, как росли её сыновья, помнил день, когда десятилетний мальчик, едва понимающий язык, пришёл к нему в трактир рано утром, чтобы купить пинту козьего молока для младшего брата. Бывало, он приглядывал за мальчишками одним глазком, чтобы не влезли ни в какую историю — всё же Аберфорт знал, что значит переживать за своего ребёнка. Задыхаясь, волшебник взбежал на холм, огибая окутанный зловещей тишиной дом. На нижней ступеньке крыльца сидела маленькая женская фигура. — Миссис Долохова! — окрикнул её Аберфорт, тут же закашлявшись и невольно сбавляя бег. — Аберфорт? — несколько отрешённо удивилась, женщина, поворачивая к трактирщику лицо. — Вы в порядке? — Тот же… вопрос… — оперевшись на столбик перилл пропыхтел Дамблдор. — Огонь… Гриндевальд… — А. Не беспокойтесь. Он вместе с группой поддержки уже отчалил, — без единой эмоции ответила Меропа, и, увидев в глазах собеседника полное отсутствие понимания добавила, — и…у меня в комнате альбусовская змеюка. — Что? — Аберфорт, у вас не будет закурить? — тихо спросила Меропа, глядя почти не моргая. — Майя, с Вами в… — Да Вы садитесь, чего стоять-то… Простите, чай не предложу. Хотя если очень хотите, то на плите чайник, ещё тёплый на-наверное, а-а в ваз-зе… — Майя, — прикрикнул на женщину Аберфорт, в чьём голосе явственно слышалась нарастающая тревога. Присев на корточки, он положил руки на плечи ведьмы и перевёл пристальный взгляд прямо в её глаза. — А в-в в-аз-зе, — Меропу затрясло от запоздало накатившей истерики. Из неморгающих глаз градом покатились слёзы, а мысли едва державшиеся друг за друга, совсем рассыпались, как порванные бусы. — Т-тааам печ-чееень-е… вк-кууу-усноеее… Уткнувшись лицом в грудь мужчине, Меропа заревела, отчаянно вцепившись трясущимися руками в Аберфорта, словно он был последней верёвкой, связывающей её с реальностью. Она плакала, кричала рёвом, всхлипывала, подвывая, глотала воздух и снова выла. Дамблдор же просто крепкого её сжимал, успокаивающе гладя по спине и волосам. Очевидно, здесь произошло нечто из ряда вон, но главное — Майя осталась жива. Со всем остальным можно разобраться. По ощущениям Аберфорта, прежде чем ведьма успокоилась, и начала дышать ровно, прошло около получаса. За это время он таки сумел развернуть себя и миссис Долохову так, чтобы самому также сесть на ступеньку. — Вам лучше? — спросил он, когда женщина отстранилась. — Да… спасибо… и простите, Ваша рубашка… оставьте я постираю. — Забудьте, это мелочи, мэм, — Я настаиваю, — с безапеляционной интонацией в зарёванном, подохрипшем голосе вскинула руки в останавливающем жесте ведьма, моргая красными глазами. — Что с Вами произошло? — Гриндевальд. Но вы это и без меня уже знали. Если коротко: мы с Вашим братом его прокляли, он пришёл разбираться какого хера и где Антонин, а я… ахааа… А я мало того, что его наебала по всем пунктам, так ещё и к Альбусу отправила. — Смех её по-прежнему больше походил на истерический и был исключительно нервным. — Аберфорт, я думала, что он понял, что я вру, и что сразу после меня он пойдёт и расправится с моими мальчиками. Или будет их пытать. Или... Я… я не знаю, как провернула это, и как я вообще осталась жива. Я знала, что он страшный человек. Но... Он… да нахер. — она провела ладонями по лицу, после чего тряхнула головой, и, словно собравшись, продолжила уже куда более привычным тоном. — Всё. Неважно. Короче: Ваш брат мне теперь очень крупно должен, за то, что я ему устроила внеплановую свиданку сего неуловим и недосягаемым, поняли? — Да, — машинально кивнул Аберфорт. — То-то! Я своей жизнью тут ради этого рисковала! Пусть только попробует у меня потом отвертеться! И вообще, Аберфорт, помогите, пожалуйста, встать! Мне нужно закурить, а потом допросить профессорскую змею! — Да какую ещё, к Мордреду, змею? — не сдержался Дамблдор, всё же подавая даме руку. — А пойдёмте со мной, я вам её сейчас покажу!

***

Последнее чем хотелось заниматься Бобу Огдену в свой заслуженный выходной за неделю до официальной пенсии — это вставать в пять утра и срочно являться на ковёр к начальнику, с пеной у рта трясущему перед носом аврора очередным «форсмажором» по адресу «Вали-туда-я-не-ебу-куда, проспект хер-его-знает, дом за-тремя-пиздами-и-четырьмя-огородами-там-разберёшься». Самым паскудным в этой ситуации оказалось то, что адрес аврору был более чем хорошо знаком. — Мать твою, Морфин, как же ты мне, блядь, остопиздил… — под нос бубнил Боб, спускаясь в холл министерства, чтобы выпить кофе и морально подготовиться к допросу этого уникума. Да будь воля Огдена, Морфин бы остаток жизни за решёткой провёл, чего туда-сюда постоянно его таскать да по болоту каждый раз отлавливать? Сил его больше заниматься этим дебилом нет! С недовольством глядя то на снующих туда-сюда клерков, то на папку с ещё не прочитанным делом, Боб ждал свой кофе, который планировал выпить настолько медленно, насколько это вообще было возможно. Вот идёт стажёр зама четвёртого помощника главы отдела финансов. В огромной стопке документов наверняка ни одной действительно важной бумажки, но все их нужно рассортировать и составить никому не нужный отчёт, чтобы по нему составили отчёт, чтобы весь этот отчёт стал строчкой в другом отчёте, из которого глава отдела финансов возьмёт только выводы и с умным видом будет разглагольствовать на ближайшем заседании о том, как ему не хватает денег на реализацию грандиозных проектов, которые увеличат пенсию служащих министерства магии аж на целый сикель. Тоска смертная. Бросив скучающе-недовольный взгляд на только что вспыхнувший зелёным пламенем камин, Боб вдруг удивился, приподняв брови. Альбус Дамблдор в сопровождении какого-то мужчины, с нетипичными для него резвостью и приподнятым настроением зашагал вглубь министерства, чего не происходило года, эдак, с 1910. Спустя ровно семь минут и четверть чашки кофе спустился в холл мужчина, сопровождавший Дамблдора, и стремительно прыгнул в ближайший камин. Спустя полторы минуты всё из того же камина показался Аберфорт Дамблдор в сопровождении некой особы в шляпке с сетчатой вуалью. Они неуверенно осмотрелись, словно ища кого-то, прошлись по холлу, и, в тот момент, когда Боб уже собирался окликнуть бывшего однокурсника, из лифта вышел Альбус всё в том же чудесном настроении, мило беседуя с ИО зам министра магии. — Альбус! Вот Вы где! — чересчур радостно воскликнула женщина, с от чего-то смутно знакомым голосом. Боб, в ожидании шоу, прикрыл нижнюю часть лица чашкой. На его глазах уже творилось невероятное: Альбус Дамблдор в полнейшем удивлении обернулся на оклик и ошалело улыбнулся. — Мерлина ради, — продолжила ОЧЕНЬ громко и претенциозно говорить через весь холл деловито направившаяся к Дамблдору-старшему ведьма, сердито постукивая своими каблучками. — Угомоните уже, наконец, свою любовницу, а то порядочные ведьмы спокойно по ночам спать не могут! Хоть убейте друг друга, хоть трахайтесь до потери пульса, но вторых гастролей этого цирка с клоунами я не переживу! Оперативно соскрести челюсть с пола Бобу Огдену помогла лишь вовремя замеченная широченная улыбка Аберфорта Дамблдора, искренне наслаждавшегося происходящим с лучшего зрительского места. Что ж, а пожалуй, очередной внеурочный рабочий день начался не так уж и плохо. Проводив взглядом спешно ушедших Дамблдоров и неизвестную мадам, Боб Огден одним рывком допил свой кофе, подхватил папку с делом, и отправился в уже хорошо знакомую ему деревню, под изрядно осточертевшим названием Литтл-Хэнглтон.