Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      По известным постоянному читателю причинам я никогда не стремился стать хоть сколько-нибудь спортивным человеком. Это, однако, не мешало мне беспокоился о здоровье, хотя до заботы о нём руки, к сожалению, не доходили. В юности я ограничивался лишь эпизодическими походами на спортивные площадки, и руководил мною лишь один инстинкт, как водится, отнюдь не выживания.       Разумеется, после свадьбы необходимость следить за собой отпала как таковая и больше не давала о себе знать вплоть до сорокалетия.       Праздновал я его с тонометром на плече и рукой на пульсе. Лёжа в кровати и прислушиваясь к собственному сердцебиению, я чувствовал и готов поклясться в этом на каталоге IKEA, как трескается аорта и как горячая кровь изливается в лёгкие и плещется в грудной клетке.       Я проворочался так почти всю ночь, пока жена не взяла в руки свою подушку, не вытряхнула меня из нашего одеяла и не бросила умирать в холоде и одиночестве. Горечь предательства наконец заставила меня забыться тяжёлым беспокойным сном.       Наутро я едва пересилил себя и со стоном сполз с постели. Поковыряв кашу ложкой, я даже не притронулся к кофе: сердце и так колотилось, словно у кролика. Каждую минуту я чувствовал, как происходит сверхновый микроинфаркт. Я чувствовал, что теряю кровь, которая, при этом остаётся внутри.       Жена прочистила горло, выключила телевизор и поставила меня перед фактом: «Собирайся, мы идём к врачу».       Немного поворчав, я всё же дал себя уговорить. Что с неё взять? Ей и невдомёк, что из-за её упрямства последние часы моей жизни пройдут в этом склепе с памятником скорби, отлитым в человеческих мучениях. Она вела себя эгоистично, словно ребёнок, не понимающий, что взрослые иногда должны принимать несправедливость жизни. Но разве мог я втолковать ей, что мне уже не помочь? Пришлось тешить её самолюбие и страдать.       Она протянула мне тоненькую бежевую папку, тем самым не дав дописать собственный некролог и в очередной раз выполнить за недоумков-подчинённых их работу. Я болезненно поморщился. — Твоя медкарта. Зайдёшь в 208 кабинет после той женщины в сиреневых волосах и слезах. Поздороваешься с доктором и отдашь ему.       Я в очередной раз отказывался верить своим ушам: — Ты снова меня бросаешь? Одного, здесь? А если я начну умирать? Кто мне поможет?       Она закатила глаза – я упрекнул себя за наивность. Она никогда меня не любила. — Должна же я ходить на работу.       Я сделал вид, что согласился с ней, но мысленно усмехнулся. На мою могилу она точно будет обращать больше внимания, чем на меня самого. Но будет уже слишком поздно. — Вы совершенно здоровы. — В смысле? Я не могу быть здоров, просто вы ничего не нашли! Как будто вообще не искали, — возмутился я. — Мало того, что заставляете людей при смерти заводить карты, таскаться на второй этаж и стоять в километровых очередях, так ещё и, — я схватился за сердце и попытался отдышаться. — Вот! Пожалуйста! Так у нас выглядят совершенно здоровые люди.       Он пристыженно опустил глаза и снова уставился в мою карту: «Ничего не понимаю. Анализы у Вас отличные, шумов нет, давление в порядке».       Без запинки перечислив ему всё, чем это могло быть, я удивился, как, несмотря на старания врачей, нашему народу всё ещё удаётся выживать. Становится понятно, почему мудрые старые люди до сих пор лечатся чаями и травами. Человеческая смекалка видит обман, но не знает, откуда он исходит.       Я добавил в мысленное расписание статью о заговоре врачей. Потом расширил её и перенёс на все госструктуры, отметив за собой беззаветную преданность работе. Даже на смертном одре я думал, как донести людям правду. — Ага, вот оно что, — воскликнул человек, называвший себя врачом, поняв, что связался со здравомыслящим человеком. — Не инфаркт у Вас: организм всего-навсего сообщает о нехватке физической активности.       Он дал мне какие-то таблетки и симптомы инфаркта мгновенно прошли. До сих пор страшно представить, что было бы, если бы я не настоял на медикаментозном лечении.       Из кабинета я вышел абсолютно подавленный и даже не заметил, как пешком дошёл от больницы до ближайшего торгового центра. Работник салона связи помог мне настроить шагомер, и с того самого дня я никогда не проходил меньше двенадцати километров. Стоит ли говорить, что жена была этому только рада? Теперь она видела меня дома на три часа меньше обычного. — Ты куда? Передают, что ожидается аномальное похолодание.       Я окинул её насмешливым взглядом. Что мог сделать такому, как я, какой-то, пускай даже двадцатиградусный мороз? В такую погоду животные прячутся по норам. Они не понимают законов природы и трепещут перед ней. А я человек – мне не страшна стихия, я управляю ей, подчиняю её своей воле.       Чтобы продемонстрировать супруге своё пренебрежение к зоне комфорта и, если получится, подать хороший пример, я прямо на виду у неё надел ветровку вместо пуховика и вышел за дверь.       «Ладно», — подумал я. — «Сяду на трамвай, а домой уже пойду пешком. Возвращаться всегда проще, потому что есть понятная цель».       Забегая вперёд, моей главной ошибкой стало то, что я забыл сделать поправку на зимнее время. К моменту, когда нужно было расплачиваться и выходить из вагона, уже успело стемнеть и ещё пуще похолодать. Другой на моём месте решил бы, что силы природы подшутили над ним за честолюбие, но я стоически переносил мороз.       Первая часть пути пролегала через спальные районы. Время от времени я забегал в ближайшие к маршруту следования магазины и отогревался там. С каждым разом время вылазки сокращалось, а «привал» становился только длиннее. Я стоял возле касс и с ужасом, представлял вторую часть пути – обочина вдоль трассы: сначала под гору, а затем на холм. Я сделал глоток из начинавшего стремительно пустеть термоса и кинул взгляд на шагомер. Он отказывался со мной сотрудничать и колебался у отметки в три с половиной километра. Должно быть, датчики плохо работают на холоде. Однако это только подстёгивало меня. Ради здоровья я был готов на всё.       Проходя по мосту, я чувствовал себя Робертом Скоттом. Машины вокруг сигналили, а я мысленно привыкал называть жену «своей вдовой». Все мои умственные усилия были тогда направлены на попытки визуализировать маршрут до дома. Ветер выплёвывал снежную крупу прямо в лицо, я щурился и явственно видел перед собой отрезки дороги, отмерявшие мою жизнь: остановки со стенами, за которыми я мог бы укрыться и согреться.       Чтобы хоть как-то отвлечься, я думал о том, что ветер, должно быть, дует в гору из-за разницы температур или давлений, или потенциалов, или ещё чего-то, что я тогда счёл вполне логичным и остроумным объяснением. Ноги сами шли вперёд, я ими не управлял. Как не управлял больше и собственными мыслями. Мой рассудок угасал, сберегая энергию для тогда главенствовавшего рептильного мозга.       Наконец дойдя до первой остановки, я отметил, что не могу пошевелить пальцами, даже чтобы открыть термос, воды в котором осталось лишь на один глоток. «Обезвоживание. Вот как я умру», — пронеслось в моей голове. Именно пронеслось. Это не было моей мыслью, скорее чем-то из глубины веков и моего собственного сознания. Я припал к земле и, набрав рассыпчатого снега в замёрзшую ладонь, высыпал в рот.       Какая-то женщина с дочкой осмотрела меня с головы до ног и отошла подальше. «Дура! Я здесь выживаю. Я на грани жизни и смерти. Впитывайте знания, покуда жив», — вопила древняя часть меня. Но рот не вопил ничего – они могли стать свидетелями в деле о моей преждевременной кончине. Если их показаниям суждено появиться в газетах, пусть запомнят, как невозмутим я был перед последней чертой.       Я засунул ладони под рубашку и прислонил к рёбрам. Это подействовало, и я едва не заплакал от осознания: у меня появился шанс. Нужно было только добраться до посёлка. Там мне точно помогут. Я назову свой адрес и потеряю сознание на руках неравнодушных граждан. Жена узнает о моей смерти по телефону.       Проблема была в том, что я не смог бы вспомнить сейчас даже собственное имя. Единственное, что я знал: за следующим поворотом будет остановка, затем голова курицы, дорожный знак, разрубленный собачий туп и путь в гору, на котором осталась только одна огороженная остановка.       Я прошёл мимо трупа пса, снова отогрелся на остановке и вышел на просёлочную дорогу, защищённую от ветра деревьями. Я облегчённо вздохнул, и тут мне стало по-настоящему страшно: мозг, последние два часа балансировавший на краю, медленно начинал приходить в себя. Меня забила крупная дрожь.       Я пару раз слышал об альпинисте в зелёных ботинках, но никогда не вставал ни на одну из сторон в дискуссии об этичности использования тел в качестве дорожных отметок. Может, это слегка необычно, но, в конце концов, Земля была усыпана трупами и состояла из них чуть менее, чем полностью. Планета давно стала кладбище жизни, а не её колыбелью.       Как атеист я никогда не видел большой разницы между человеком и животным. Но в тот момент обоих я мог приравнять разве что к камню. Они стали в лучшем случае ориентирами, в стандартном – декорациями. Я дошёл до состояния полного и абсолютного цинизма. Никогда до и никогда после я так болезненно не ощущал себя рептилией. У меня не было ни личности, ни эмоций, только глухая жажда жизни и пустые блестящие глаза.       Эту последнюю часть своего путешествия я не помню совсем. — Ну что, как погулял? — Насмешливо спросила она и даже не обернулась, когда в замке прокрутился ключ.       Я ничего не ответил, только швырнул рюкзак в угол и поплёлся в спальню. Сил на то, чтобы раздеться или нажать на выключатель у меня не осталось, и я рухнул на кровать. Только когда на тело опустилось одеяло, я ощутил настоящий, нестерпимый холод. Я лежал и трясся, стараясь не думать о произошедшем, представляя, что ничего не было.       Минут через десять голос телевизионного диктора смолк. Я зажмурился и сквозь сомкнутые веки наблюдал, как она, вздыхая, подходит всё ближе и тёплой ладонью касается моего лба.       Я втянул ртом воздух, с трудом подавляя желание заплакать. Всё то время, пока я боролся со стихией, она сидела на тёплой кухне и пила кофе. Она предпочла остаться дома и никогда не узнает, до какого состояния может докатиться человек. До сих пор не понимаю, стоит ли мне ей завидовать или же жалеть её.       Она погасила свет, пледом из гостиной накрыла моё бренное тело, снова вернув его в мир людей. Тогда я не подозревал, как долго буду восстанавливаться и снова привыкать к тепличным условиям жизни изнеженного человека, но точно понимал, что люблю её. Возможно, она хотела моей смерти чуть меньше, чем я предполагал, а, возможно, это ощущение пройдёт к утру.

Искренне Ваш, Продавец свободы