Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      Последний звонок пробил набат по моей школьной жизни, и без малейшего сожаления я наконец разрубил сдавливающий шею гордиев узел. Продравшийся сквозь тернии родительского дома в опостылевшей глуши, бедный, как мне тогда казалось, студент, я был твёрдо настроен снимать квартиру, обеспечивая одиночество, которого так страстно желал семнадцать лет.       Однако не прошло и года, а реальность уже крепко приложила меня по затылку осознанием одного простого факта – я так и не перешёл на самоокупаемость. У меня оставался только один выход – потерять гордость и найти в себе силы кинуть монетку в телефон-автомат. Звонить родителям меня заставляло чувство долга и осознание их смертности. Делать это изредка – чувство собственного достоинства. Но теперь их место заняло кое-что посильнее – чувство голода. Воевать нужно, если всё хорошо, и когда бесцветный голос в трубке повторил формальный вопрос о моих финансах, я прикусил язык и принял помощь.       Но время шло и, каждый месяц получая одну и ту же сумму, денег из почтового отделения я уносил всё меньше. Сначала ситуация меня не особо тревожила, и по-настоящему я ощутил ветер перемен и мурашки на коже, лишь когда новеньких хрустящих банкнот в моём кошельке стало больше, чем старых засаленных купюр. И даже тогда, не сильно расстроившись, я продолжал лукавить перед самим собой.       Я был непростительно юн, и жизнь в общежитии, какие бы слухи до меня ни доходили, всё ещё представлялась вечным карнавалом. Думая, что крепко стою на ногах, я переступил порог комнаты и убедился в обратном. Я вдруг осознал, почему оконные ручки тут выдавались только под расписку, и почувствовал, как засвербело в носу. Не найдя на полу ничего, кроме четырёх кроватей, чьих-то ботинок и использованных ушных палочек, я пожалел, что променял отчий дом на этот протез цивилизованности. Жалкое зрелище, должно быть, представляло тогда моё лицо, отрезвлённое плевком судьбы. Но и на этот раз пришлось подчиниться и приспособиться. Кое-как приведя комнату в порядок, мы с соседями приступили к выживанию.       Ещё во время нашей первой встречи я заметил, какими потухшими выглядели их глаза, но догадался, в чём дело, только когда денег перестало хватать даже на кофе из столовой. Настал день, и пришлось прогнуться ещё ниже: кусты подметали землю, а я – улицу. Если раньше я был уверен, что учёба отнимает все мои силы и время, то сейчас их у неё выгрызала работа. Мы брались за такую, о существовании которой раньше даже и не догадывались. Один из моих соседей чистил скелеты динозавров от пыли, другой – нырял в пруд за мячиками для гольфа. Наша староста занималась техническим контролем шариковых ручек и, списывая очередную партию, распродавала нам за бесценок. Что касается меня, то приходилось в две смены обваливать мытую картошку в грязи, чтобы бабушки не боялись «покупать своё, родное, натуральное».       В довершение ко всему наша успеваемость падала быстрее, чем рос наминал купюр, которые получали профессора. Дела шли всё хуже, и я уже не видел смысла вставать с постели. Постоянные ссоры с коллегами и соседями хотя и помогали выпускать пар, делали жизнь ещё более зябкой и промозглой, а дни тем временем неумолимо шли на убыль. Я возвращался всё позднее, на улицах становилось всё темнее.       У меня была лишь одна отдушина: окна старого общежития выходили на жилые дома, и вскоре я сам не заметил, как стал ежедневно упиваться картинами тёплого света, разворачивавшимися за стеклом. Кто-то, утомлённо зевая, готовит чай, кто-то занимается уроками с детьми или играет с кошкой, пока я вырабатываю систему: никогда не стоять у одного окна больше двадцати секунд. Ну а внешность моя была настолько неприметной, что едва ли могла вызвать подозрения.       Непонятная неудержимая тоска заставляла заходить в чужие подъезды. Я чувствовал себя как неприкаянный медведь-шатун, хотя раньше и представить не мог, что когда-нибудь дойду до Ultima Thule. Но вот он я, жмусь к свету, словно мотылёк.       После очередной смены, плетясь по продуваемой со всех сторон улице, я спотыкался о чёрствую брусчатку. И только слепящий танец снежинок в свете фонарей помогал отвлечься от тяжести в спине. Я по привычке поднял воспалённые глаза.       Тусклый свет ночника вычерчивает тени на складках флисового пледа. Плюшевые игрушки подобраны под цвет постельного белья. Отец откладывает книгу и целует мальчика в лоб. Рты обоих поочерёдно раскрываются, но из них вылетает лишь тишина.            Я на секунду подумал, что оглох, но на другой стороне двора гнусаво скрипнула дверь. Резко припав к чахлому кусту, я попробовал сделать вдох, но воздух застрял в горле, как вода у больного бешенством. Мимо скользнула чёрная кошка, а улица вновь утонула в безмолвии. Дальше наблюдать за сценой было невыносимо. Я скучал, припоминая то, чего никогда не было. Во всяком случае, со мной. Зарывшись носом в ворот пальто и покачиваясь из стороны в сторону, я заспешил к общежитию.       Свернув в защищённый деревьями переулок, я вдруг почувствовал, как меж пальцев сочится холодная кашица. Я поднёс к глазам ладонь, в которой до побеления костяшек сжимал горсть снеженики. В тот момент слизнуть её с пальцев показалось хорошей идеей, но уже через несколько минут, опираясь о стену, я возвращал природе её плоды.       Обив снег с сапог, я стянул пальто и низвергнулся лицом в подушку. Включать свет, будить соседей и переодеваться не было ни физических, ни моральных сил.       Вместо будильника к жизни меня вернули головная боль, сладковатый привкус во рту и першение в горле. Я разодрал слипшиеся веки, отметив, что почти не замёрз за ночь. Хватило пары движений, чтобы догадаться: надо мной сжалились и накрыли одеялом. Мышцы зудели, и всё в стремительно меняющемся мире потеряло смысл. Я жаждал, чтобы мне приснился кошмар, как обычно бывает при лихорадке. Вот только кошмар не снился, он разворачивался. Впереди ждал ещё год, а за ним – целая жизнь, похожая на общажный пол, иногда усыпанный лепестками роз, но чаще – мёртвыми тараканами.

Искренне Ваш, Продавец свободы