Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      Итак, со сменой редакции мои крылья наконец начали расправляться. И хотя рабочий день, вечер и ночь выматывали так, что, приползая домой, я мог разве что раздеться. Да и то не всегда. Хотя я давно уже покончил с попытками заправлять постель и готовить блюда больше чем из двух ингредиентов. Хотя пил только растворимый кофе, со скрипом, но подпадавший под вышеобозначенную категорию и, отхлёбывая немного из ржавой кастрюли, терял сознание до сигнала будильника. Несмотря на всё это, даже сейчас я не прекращаю считать, что оно того стоило.       Тот день начался противоестественно – я едва не опоздал на работу. Человек моего нынешнего возраста логично предполагает, что именно этого и следует ожидать, когда полночи гоняешься за сотрудниками киоска, продающего ядовитый алкоголь. Однако в неполные двадцать не так очевидно, кто главный в отношениях «боевой дух»-«бренная оболочка».       Я рванул ручку стеклянной двери, сделал шаг в офис и ощутил, как выступает и сразу холодеет пот на лбу и висках. Сейчас я почти уверен, что заподозрил неладное, как только подошёл к редакции. Свет, обычно горевший во всём коридоре и пробивавшийся сквозь щёлочки дверей и окон, теперь лишь тускло мигал в пустых торговых автоматах. Стрекот ламп затих, и никто не носился с папками статей на одобрение и не дополнял рабочие сплетни личными. Возня прекратилась – шорох нашего «серпентария» сменился безмолвием и цоканьем часов.       Контуженный тишиной, я огляделся, ожидая найти рациональное объяснение по крайней мере куче картонных коробок рядом с дверью уборной, однако никто из коллег даже не поднял глаз. Меня охватило негодование. Да, я брат-доминиканец; я гончая на службе справедливости; я докапываюсь до правды, аки ищейка; я несу свет знания, даже если его приходится выгрызать зубами, и в этом я божественно хорош. Признаю, возможно, вид у меня был слегка пожёванный, да и пах ваш покорный слуга едва ли альпийской свежестью. Но я гордился своим обликом, словно боевым шрамом. Разве то, что им не поручают ответственных заданий – повод устраивать бойкот?       Я пожал плечами, с демонстративной невозмутимостью сел за стол и принялся разбирать записи в блокноте.       Дав денег на две бутылки трущемуся неподалёку от киоска субъекту, я объяснил, что являюсь репортёром. Он крепче сжал мою руку и затряс её: «Коллеги, стало быть! Тоже до недавнего времени», — прохрипел он и перешёл на сипение проткнутых покрышек, так что больше я ничего, увы, не разобрал. Хотя почему же «увы»?       Я взял одну бутылку себе, оставив вторую ему. На сдачу субъект так щедро отвесил мне пожеланий долгой счастливой жизни, что, видимо, забыл приберечь немного для себя. Того человека я видел в последний раз и, подозреваю, я также был последним, кого видел он перед своим преждевременным превращением из субъекта в объект. Через пару часов лаборатория победоносно отчиталась о том, что безо всяких тестов было известно каждому: технически подкованные люди заключили, что технически наивным гражданам впаривали технический спирт. Мы не «Наука и техника», но и это не ракетостроение. Мы не «Наука и техника», но и это не ракетостроение.       Я перепечатывал записи, а меж столов сновали коллеги. Сначала я вообще не обращал на них внимания: поход к кофейнику с грузом мыслей пора бы вынести в отдельный норматив по физ-ре. По крайней мере, для студентов-журналистов. Вот только моё уже почти затихшее беспокойство снова постепенно нарастало – они не протискивались с шумом и руганью, а змеились. Неслышно и бесцветно. А из-за двери раз в вечность минут выкрикивали по одной фамилии. Те, кого звали, вздрагивали, опускали глаза, и в тишине плелись в коморку редактора. Выходя через минуту, они молча брали коробки, собирали свои и не только вещи и покидали редакцию, словно наши же газеты: уходили, чтобы не вернуться никогда. За тем исключением, что газеты сегодня как раз таки ничего не покидали.       Прошло около часа, а я уже ощущал себя человеком, которому на лоб капает холодная вода. Стрелки вращались – людей становилось всё меньше. Я вздрагивал, но уже не потому, что боялся услышать свою фамилию. Давило, что её всё никак не называли.       Наконец я остался один и понял, о чём говорил тот пьяница у киоска. Его место освободилось. Я его освободил. Для себя.       Дверь скрипнула, прервав мои размышления: — А, только ты остался? ‘аходи, — смущённо пробормотал редактор, первый на моей памяти человек, картавивший букву «з».       Он сложил руки в замок, вздохнул и уже тысячу раз проговорёнными словами объяснил, что в связи с недавними событиями у прессы сменяется курирующее министерство. Проще говоря, нас выкупает и поглощает более крупная газета, а все сотрудники попадают под сокращение, в том числе он сам. Редактор поднял на меня глаза – я опустил свои, пытаясь вспомнить, о каких недавних событиях речь. У меня в колонках до этого были только метиловый спирт да рецепт ревеневого пирога. И пойди его ещё разбери, что токсичнее.       Мы, или только я, не заметили, как в комнату просочились ещё трое. Один из них огляделся, скользнул взглядом по главному редактору, остановился на мне, кивнул и улыбнулся. Перед тем как протянуть розовую ладонь, он вытер её о жилет. — Я так понимаю, Вы и есть тот самый одарённый молодой человек? — Он снова улыбнулся одними губами, а затем крепче сжал мою руку и с силой тряхнул её. — Очень приятно. Очень. Меня Вы, разумеется, уже узнали.       Он выгнул брови, заглянул в моё растерянное лицо, затем покосился на редактора, и улыбка вдруг сползла с его губ. — Хотите сказать, не слышали? Говорят, у стен есть уши, а ваша какая-то глухая, — неестественно рассмеялся он.       Я всё ещё глядел на него по-совиному. Через несколько секунд он нахмурился и всплеснул руками: — Ну что ж Вы? Не заставляйте меня сомневаться в вашей профпригодности, — он стиснул мою руку, и я почувствовал, как хрустнули костяшки. — Будем знакомы. Краузе. Я предглавный, надо мной только, — он поднял указательный палец и держал его так до тех пор, пока не убедился, что я обратил внимание на выразительный жест. — Вы, мальчик мой, как я погляжу, решительно не осознаёте, что происходит. Ничего, спишем на неопытность.       Я всё так же смотрел на него в упор. — Ваше подразделение расформировывается. Слишком много лишнего жира накопилось, понимаете? Для одной страны многовато. Сверху решено, — он провёл ногтем по горлу.       Я сглотнул слюну, потёр шею и снова взглянул на редактора, ища у того защиты. Господин Краузе наконец отпустил мою вспотевшую ладонь, и, похлопав по спине, мягко подтолкнул к двери: — Ну-ну, что ж так побелел? Вы звезда этой… листовки. Неогранённый алмаз!       Я почувствовал, как горячая рука Краузе тянется к карману моей рубашки. Он кивнул своим, и все трое вышли из комнаты. Я продолжил вглядываться в лицо бывшего начальника. Затем достал пару купюр, в которые мой нынешний шеф завернул свою визитку.       Редактор ничего не сказал, только грустно покачал головой. Я нахмурился и выбежал за дверь. Очевидно, дабы поинтересоваться у господина Краузе, нет ли возможности повременить со всеми этими сокращениями и увольнениями. Он пожал плечами и закурил прямо в офисе, настойчиво предлагая сигарету и мне. Я положительно отказался. — Что ж, добро пожаловать.       Я в последний раз оглянулся: сквозь щёлочку между стеной и дверью было видно, как мой уже бывший начальник сидит, закрыв лицо руками. Затем поднимает телефонную трубку, ловит на себе мой взгляд и с ненавистью толкает дверь ногой. Солнечный луч, отразившись в циферблате его часов, заставил в последний раз блеснуть табличку «Главный редактор К. Фишер».       Так за один день у меня сменилось руководство и появились деньги, на которые я впервые сводил её в кино, оплатил счёт в ресторане, и поел что-то кроме кофе.       А на другой день я разбирал заметки о тех, кто в первый и последний раз сводил совсем другие счёты. Я встретил уже несколько знакомых фамилий, и не удивился, наткнувшись на некролог Фишера. Что примечательно, он не повесился и не выпрыгнул из окна, а весьма прозаично отравился метиловым спиртом. Я не успел предупредить. Мне не дали. А впрочем, может тогда бы это уже квалифицировалось не как несчастный случай.       Но в тот вечер я набросил пальто ей на плечи, она взяла меня под руку, и мы вышли из ресторана. Шампанское и хорошее настроение заставили меня подойти к нищему и протянуть ему сдачу. Возможно, я просто хотел очиститься, а, возможно, его лицо с невидящими всё глазами показалось мне знакомым.       Я перелистнул фотоальбом и замер. — Что такое? — Обеспокоенно спросила жена. — Лицо того человека, — я на силу перевёл дыхание. — Мой первый редактор. Той чёрно-белой газетки. С колонкой про «Бабушкины советы», помнишь?       Жена вздохнула, погладила меня по голове, но ничего сказать не успела: раздался звонок. Она приложила трубку к уху, выслушала всё и передала её мне: — Это Лисёнок. Хочет спросить совета по оформлению статей для стенгазеты.

Искренне Ваш, Продавец свободы