Weltschmerz или Очерки здравомыслящего человека о глупости мироустройства

      …тему сегодняшнего дня никто не предлагал, и, скажу прямо: вряд ли хоть кому-то в голову придёт мысль заикнуться о подобном. Мало кто даёт себе отчёт в том, что зависит от насилия. А уж признаться другим мы не сможем даже на исповеди, хотя и тянемся к этому всей душой.       Самый очевидный и быстрый способ удовлетворения данной потребности – бить и убивать ближних. О нём вам с радостью расскажут по телевизору. И так мы переходим к следующему типу маньяков: они наблюдают за насилием и смотрят новости. Такие любят истории, в которых погибают все до предпоследнего. Для таких жизнь людей ценнее, если они умирают оптом. Такие свято верят в кармагедон.       А вот третий тип интереснее, потому что сочетает в себе черты двух предыдущих. Для удовлетворения своих нужд они насилуют свои же тело и разум, параллельно пренебрегая чувствами близких. Такому человеку нравится видеть, как о нём беспокоятся. Тоска по ним обязательна, ведь она – мерило собственной важности. Рассказывая о своих злоключениях, такой человек испытывает гордость.       И честно признаю, что я и сам не исключение. Мне нравится думать о насилии и избегать его я не стараюсь. Более того, каждый раз выходя поздно на улицу, я в тайне растравляю себе душу, во всех подробностях представляя, как меня сегодня убьют. Я злорадствую, думая, как стану проблемой многих людей, если меня зарежут на улице. О, я дорого продам свою жизнь и заставлю бюрократов плакать…

Искренне Ваш, Продавец свободы

      …после случая с неудавшимся квартирником я начал с опаской относиться к старшим коллегам. Всем, кроме редактора, который, как и я, жил на востоке и, по сути, спас меня в ту ночь. Постепенно я стал частым гостем и едва ли не жильцом в его доме: за еду и койко-место помогал по хозяйству после пар и стажировок.       Разумеется, его жена не была против моего присутствия, но при ней я чувствовал скованность. Ровно до того момента, пока мне не начали доверять ребёнка. А ребёнок действительно был очарователен, хотя я так и не разобрался, был ли Крис Кристофером или Кристиной. Любопытство нашёптывало, что, как только Лисёнок подрастёт, всё само собой станет ясно: чтобы спросить прямо прошло слишком много времени. Но вскоре я просто принял причёску под горшок, футболки и деревянные развивающие игрушки как должное. Да и какая мне, собственно, разница?       Теперь мои мысли занимало совсем другое: как им с женой удалось выработать свой особый график, по которому они сидели с ребёнком, ходили на работу и выполняли домашние обязанности? Осмелюсь, впрочем, предположить, что инициатива исходила именно от начальника: слишком уж щепетильно он относился к исполнению всех ритуалов.       Раньше я и не знал, что так можно. Он на пару со мной готовил, убирался и мыл посуду, затем они с ребёнком довольно сурово критиковали мои учебные статьи, а вечером я всегда уходил на пару часов, один или с Лисёнком, чтобы предоставить им с женой время побыть наедине.       Насколько мне известно, оба стремительно поднимались по карьерной лестнице, но, если в случае с ней я не видел всю картину, могу точно сказать, что он получал повышения в несколько раз быстрее, чем коллеги, работавшие полную неделю. За год с небольшим он дослужился сначала до редактора, а затем и до главного редактора. Но самое важное – он ни разу не поднял руку и даже не прикрикнул на ребёнка. Если задуматься, он и на меня никогда не повышал голос…       …до меня донёсся плачь ребёнка. Настолько неожиданно, что я бросила посуду, влетела в комнату и огляделась: Лисёнок обеспокоенно смотрит на стажёра, полусидящего-полулежащего на полу и пытающегося ухватиться за диван. Согнулся так, что голова почти упирается в бёдра. Я немного успокоилась, поняв, что мой ребёнок в порядке, но мыслить проще не стало – чей-то корчится под моими ногами: «Что случилось?». — Да так, живот вдруг прихватило, — ненатурально улыбнулся он. — Что-то на улице съел? Ты ел вообще?       Не дожидаясь ответа, я положила ладонь ему на лоб, хотя невооружённым взглядом видела: он весь мокрый. — Болеешь? Хроническое или простудился?       Закусив нижнюю губу, он и помотал головой и схватился за горло: — Нет. Не знаю. Можно я пару минуток ещё посижу, а потом пойду? Мутит что-то…       Он попытался встать, но я надавила ладонью на его плечо: — Лежи, горе луковое. Скажи-ка лучше тёте, тебе уже вырезали аппендицит? — Чего? — Он поднял на меня полузакрытые глаза. — Понятно. Готовилась одного спасать, а выстрелило в итоге здесь, — вздохнула я. — Лежи, сейчас вызову скорую. Телефон мамы, папы помнишь? Я предупрежу, где тебя искать.       Он вцепился в мою ладонь, заглянул прямо в глаза и трясущимся голосом начал уверять никому не звонить: ни маме, ни врачам. Я сглотнула ком, согласилась отложить звонок родителям на потом и убрала мокрую прядь с его бледного лица. Взяв Лисёнка на руки, я без колебаний набрала номер скорой. Затем всё же поразмыслила и позвонила мужу...       …я приоткрыл глаза и увидел два силуэта. В моей голове почему-то ни на секунду не зародилось сомнений – я точно знал, кто передо мной стоит и позвал обоих по имени. Они что-то оживлённо обсуждали, но затихли и придвинулись ближе, как только заметили, что я пошевелился: — Ну ты как, Горе Луковое? — В порядке, Детёныш?       Почему-то мне показалось, что сейчас самое время прохрипеть: — Простите, нужно было в общаге сидеть. А то перепугал вас с Лисёнком...       Моё зрение не успело сфокусироваться, так что я не заметил, как она наклонилась и легонько щёлкнула пальцами мне по лбу: — Балбес! Кто о тебе в общаге твоей позаботится? Повезло, что я дома была. — Насчёт больничного не переживай, — вмешался редактор, чтобы хоть немного разрядить остановку. — В универ твой я тоже позвонил и объяснил ситуацию. Тут они тебя продержат пару дней, так что скажи сейчас, если что-то нужно. Может, книги? — Не знаю. Можно пару тем для статей, хоть что-то отработать…       Он хотел что-то сказать, не успел: — Не смей! — Почти крикнула она, а затем погрозила кулаком в пустоту и добавила. — Прокляну. Обоих. — Слышал, Моллюск? — Рассмеялся редактор. — Давай думай, пока мы не ушли, иначе получишь дежурную раскрашку. Не хочу, чтобы Лисёнку потом пришлось вносить кучу правок в твою мазню.       Я почувствовал, как лёгкие начало разъедать опьяняющее тепло, а на глаза навернулись слёзы. Они молча обвили руками мои плечи, а меня самого почему-то не покидало ощущение, что так всё и должно быть. Сквозь сопли я силился уверить их в своём глубоком уважение и привязанность, а он только успокаивающе гладил мои слипшиеся волосы: — Ну-ну, это я недоглядел. Очевидно же, что человек в полном здравии не может так оформлять материал.