Внутри Сяо Чжаня, или Какого хрена?

I'm not a saint

I've got no faith to lose

Only to gain

At least I can dream

♡

Весь пол покрыт чёрным песком, и Ван Ибо, делая первый шаг и с удовольствием зарываясь пальцами ног в тёплую сыпучку, невольно присвистывает. Что ни говори, а творческие люди знают толк в разного рода извращениях! Превратить выставочный зал в чёрные барханы — действительно, почему бы и нет? В одной руке указательным и средним пальцем он держит за задники скейт-тапки, предусмотрительно снятые перед входом в зал в соответствии с объявлением. Под мышкой другой — сжимает свежий выпуск газеты, что была куплена в киоске прессы в аэропорту. Это ему менеджер подсказала, сам Ван Ибо, спускаясь по трапу, совершенно не подозревал о том, что спустя двадцать минут срочно потребуется марать пальцы газетной сажей. Но он ни о чём не жалеет. Первый экспонат — огромных масштабов чёрно-белый снимок, где зерно — размером с отпечаток ванибовского мизинца, уже остался за спиной. Там же висит большая простыня, в которой раскрывается философия экспозиции. Вообще говоря, Ван Ибо не большой любитель важных и пространных речей, но из природного упорства и нежелания упустить ни одной детали, касающейся жизни важного для него человека, прочитал всё от первого до последнего иероглифа, важно промычав и кивнув самому себе под конец выполнения миссии. А потом ещё и селфи запилил в качестве отчёта и недолго думая отправил в семейный чат похвалиться — отнюдь не собой и своими читательскими потугами, конечно. Пока он лениво шевелит пальцами и осматривается, думая, как вообще предлагается перемещаться по залу, в ответ на его фото появляется реакция бабу — она присылает эмодзи с пальцем вверх из какого-то особо сумасшедшего стикерпака и сетует, что они немножко разминулись в своих визитах. Идиотический эмодзи так вдохновляет Ибо, что он разворачивается и вышагивает из быстро полюбившегося ему песочка — на такое кощунство над собственным осязанием он способен лишь во имя великого дела. Не потрудившись обуться, Ван Ибо бросает кеды на пол, чтобы освободить руки, и снова застывает у огромного полотна с целью запилить ещё один селфач. В этот раз широкая улыбка превращается в откровенно сардонический оскал, дополняется насмешливо приподнятой бровью и тем самым большим пальцем вверх. Спустя десять секунд в их девственно-пустой до этого момента чат улетает первое сообщение, подпись под которым гласит ни много ни мало: «Вашими стараниями!» Спустя ещё десять секунд приходит ответ, правда, не от самого собеседника, а от системы: «Пользователь внёс вас в чёрный список, вы больше не можете отправлять ему сообщения». Ван Ибо на это только закатывает глаза и фыркает, выдыхая что-то очень похожее на «лузер», а потом со спокойной душой шлёпает босыми ногами по холодному полу обратно, по дороге помахав какой-то девушке, что его явно узнала и пыталась щёлкнуть исподтишка. Ой, попросила бы — он бы без проблем сфоткался с ней, Ван Ибо без осуждения относится к тому факту, что кому-то реально интересно иметь в телефоне абсолютно проходное фото со знаменитостью. (Он по молодости и сам бы не отказался от фотокарточки с Росси…) Но вот этого пакостного желания фоткать людей без их на то согласия ему не понять, как бы он ни пытался. Вернувшись в зал на свою исходную посетительскую позицию, Ван Ибо силится понять, чтó из себя представляет структура выставки. Во-первых, его всё ещё отвлекают чересчур приятные ощущения от закапывающихся в песок пальцев — почувствовать себя на пляже где-нибудь в Индонезии, находясь при этом в самом сердце Пекина, это полный кайф. Тем более в ноябре. Тем более с учётом утомительного перелёта и подзатёкших в дороге ног. Во-вторых, глаза буквально разбегаются — не знаешь куда смотреть. Очевидно, имеется важный смысловой кусок в центре зала, но есть и небольшие зоны по углам, которые он про себя тут же крестит «техно-оазисами». К ним-то он и направляется в первую очередь, с трудом удерживаясь от того, чтобы не впасть совсем в детство и не начать, радостно гыкая, расшвыривать песок в стороны. Всё-таки ему точно показан отпуск, и очень грустно, что, если и ехать куда-то прохлаждаться, сначала надо успеть переделать все важные дела. Свалил бы он с превеликим удовольствием и далеко не на месяц. Спустя, наверное, полчаса Ван Ибо приходит к выводу, что каждый техно-оазис ощущается по-разному. Он задерживается у каждого, прямо-таки подвисая во времени и пространстве, пока незаметно для самого себя покачивает головой в такт тихой музыке и внимательно смотрит видеозаписи, транслирующиеся на сложенных неаккуратной пирамидой старых телевизорах с маленькими выпуклыми экранами. Из каждого на него взирает обнажённый Сяо Чжань, снятый по пояс, на груди пунктирными линиями расчерчена карта вскрытия. Назовите Ван Ибо суеверным, но, по чесноку если, ему эта идея не очень понравилась, пусть даже аутопсия здесь планируется трижды метафорическая и направлена на исследование собственных чувств и самовосприятия. Не убедил и приведённый в пример «классик сюрреализма, великий и ужасный» (цитата по Сяо Чжаню, конечно) Луис Бунюэль, который один свой фильм начал с того, что женщине опасной бритвой разрезают глаз, чтобы, мол, показать, что обычное зрение бессмысленно для восприятия того, что далее происходит в картине. Но кто бы Ван Ибо слушал, да? Хорошо даже, что Сяо Чжаню не пришли такие же радикальные идеи, с него сталось бы… Время от времени чужое лицо в видео искажается гримасой — происходит это неожиданно и быстро, словно вклеенный каким-то вандалом двадцать пятый кадр. На каждом экране искажение случается в разное время и предугадать, когда выбранное изображение мигнёт, невозможно. Каждый раз, когда речь заходила о депрессии Сяо Чжаня, Ван Ибо тяжело было понимать, что именно испытывает человек в таких условиях. Нет, конечно, и у Ван Ибо, как и любого другого на планете Земля, тоже бывают моменты упадничества, но он никогда, стоя на краю бездны, не вглядывался во мглу достаточно долго, чтобы из кромешной тьмы ему бы подмигнул в ответ назревающий ментальный брейкдаун. Это, пожалуй, как раз то, что так сильно отличает их друг от друга и в своё время развело по разные баррикады. И, должно быть, именно поэтому от созданной атмосферы у Ван Ибо мурашки бегут по загривку — так сильно его накрывает ощущением тревоги, безысходности, смятения, неуверенности, душевной боли… В последнем техно-оазисе, находящемся слева от входной группы, Ван Ибо так сильно пропитывается холодом и отчуждённостью от внешнего мира, что обхватывает плечи руками и усиленно трёт их, чтобы хоть немного согреться. На контрасте с тёплым песком и специально нагретым воздухом в помещении это кажется странным и даже необъяснимым — как ты можешь замёрзнуть, если по законам физики тебе должно быть тепло? Тяжело отделаться от ощущения, что он действительно подглядывает за ранимостью Сяо Чжаня изнутри. Оказывается в самой гуще его переживаний и страхов. Чувствует каждый нерв как свой собственный. Неужели так ощущает себя Сяо Чжань? Противопоставленным миру и его законам? Одиноким незнакомцем среди тех, кто считает, что видит тебя насквозь? Неправильным среди помешанных на совершенстве и лучшей версии себя безликих людей? Сломанным в мире, где вместо того, чтобы починить, выкидывают и покупают новое?.. Ван Ибо сам себе дивится — такие пафосные рассуждения вообще не в его духе, но, кажется, он облучился текстом на входе. Или газетной статьёй, пока ехал в такси. Или радиоактивным гением Сяо Чжаня — он так-то под этим облучением вообще постоянно находится, пусть даже дистанционно. Удивительно, как ещё не развилась лучевая болезнь. Хотя, может, это она и есть? И патетические рассуждения — первый симптом?.. Что ж, пока он не достиг терминальной стадии, пора приступать к главному лоту программы; если Ван Ибо всё правильно понял, по бокам — лишь преамбула. От каждого техно-оазиса толстыми проводами, похожими на силовые, то показываясь, то зарываясь в песок, «эмоции» стекаются к некоему центру, но, находясь вне, тяжело сказать, что именно они запитывают. Ван Ибо чувствует себя по-идиотски влюблённым, когда попадает в потихоньку закручивающуюся центральную инсталляцию — теперь понятно, про какую «улитку» вещал Сяо Чжань, пока ругался с монтажниками, которых ему выделила галерея. На входе в этот круговой лабиринт все «эмоционально-силовые» кабели сплетаются между собой и время от время восстают из песка, взмывая к каждой висящей фотографии и крепясь распотрошённым хвостиком, состоящим из маленьких чёрных проводков, к ней снизу — Ван Ибо это напоминает корни дерева, если бы те росли кверху ногами. Уже не различить, что именно несётся по жилам каждого провода. Это коррелируется со снимками — нельзя вычленить что-то одно, на него смотрят очень разные Сяо Чжани, куда более сложные, чем отдельно взятая, оголённая и препарированная эмоция. Да и не всегда он вообще повёрнут к объективу. Ван Ибо знает точно, что все снимки были проявлены самим Сяо Чжанем по всем законам традиционной аналоговой печати в инфракрасной лабе. И причём небось не по одному разу, потому что автор — чёртов перфекционист, который будет досвечивать негатив разное количество секунд столько раз, сколько потребуется, чтобы получился устраивающий его результат. Пока они жили вместе, Ван Ибо неоднократно присутствовал при этом процессе и наблюдал тихие психи Сяо Чжаня, когда что-то не получалось так, как это представлялось в его голове. К слову, несмотря на наличие под боком мастера своего дела и неоднократно поступавшие предложения обучить этому искусству, Ван Ибо оказался совершенно невосприимчивым к фотографической матчасти. Да и как вообще можно чему-то научиться, когда всё, о чём способен думать любой здоровый человек, глядя на то, как Сяо Чжань припадает к фотоувеличителю, что-то подбубнивая себе под нос, а потом с важным видом покачивает одну за другой кюветы с какими-то растворами, рассказывая про экспозицию, количество света, временны́е шаги, — это то, как он красив в своей одержимости фотографией? Конечно, было очень приятно, что Сяо Чжань, до этого работавший только с автопортретами, сделал исключение и позволил Ван Ибо стать прямым участником съёмочного таинства. Тогда вполне обоснованно казалось, что это было сродни допуску в святая святых — у Сяо Чжаня была отдельная съёмная квартира, куда он обычно уходил работать наедине с самим собой. Вот уж где точно был храм чужих творческих изысканий. Когда Ван Ибо впервые попал туда, он понял, почему Сяо Чжань мог пропасть на целый день и не отвечать на сообщения — порой они тратили по несколько часов, чтобы просто выставить кадр или дождаться идеального света, мягкого или, наоборот, с резкими, угловатыми тенями — в зависимости от того, какая была художественная задумка. Сяо Чжань постоянно что вымерял, выстраивал, высматривал — и был очаровательным в своей задумчивости и танцах с экспонометром и потрёпанной зеркалкой наперевес. Ван Ибо оказался очень, очень-очень слаб перед чужим талантом. И если бы в тот момент он не был уже влюблён в Сяо Чжаня, он бы точно влюбился, просто один разочек подсмотрев за его хлопотами во время съёмки или в фотолаборатории — душной красной комнате, куда Ван Ибо допустили спустя год. Так же слаб, похоже, оказался и Сяо Чжань после того, как заполучил себе в кадр отличную от себя самого модель. Наверное, даже если Ван Ибо подпишет контракт с каким-нибудь модным журналом и будет каждый месяц фоткаться для него, к концу жизни у него не будет столько снимков, сколько было отпечатано за то не самое продолжительное время, что они встречались. Из-за знания, какой страстью пылал к фотографии Сяо Чжань, было важно разделить эту страсть вместе с ним. Да и с тем, каким Ван Ибо выходил на этих снимках, пожалуй, не нужно было никаких дополнительных признаний — достаточно было увидеть то, каким Сяо Чжань ловил его в мутноватом прямоугольнике видоискателя, каждый раз открывая в Ван Ибо новые грани чувственности и чувствительности, на которые тот и не подозревал, что был способен. И пожалуй, только эти постоянные доказательства неравнодушия и то, что у Сяо Чжаня так и не появилось новой модели после их сомнительного в своей реализации расставания, давали надежду на то, что когда-нибудь они разрешат свои недопонимания. Но несмотря на то, насколько привычно для Ван Ибо видеть себя на снимках, сделанных Сяо Чжанем, он всё же не может не удивиться. По мере того, как он зарывается (в буквальном смысле — песка ближе к центру становится как будто больше) вглубь «улитки», Ван Ибо натыкается на снимок, который заставляет его замереть — он не очень знает, как это получилось, и ещё меньше знает, когда Сяо Чжаню пришла в голову эта идея, но это первый снимок, где они изображены почти вместе. Почти — потому что ему доподлинно известно о чужом пунктике по поводу совместных фото, который в любой момент могут стать компроматом. И оттого он уверен, что они никогда не принимали одновременного участия в съёмке в качестве моделей. Но… Но вот он здесь. И пялится — дурак дураком — на то, как аккуратная и узнаваемая даже в виде чёткого силуэта тени рука лежит на его спине. Всё это так осязаемо, что на секунду мерещится, что по его позвонкам и впрямь мягко, едва весомо пробегаются прохладные пальцы, посылая крошечные электрические имульсы от копчика вверх. Ван Ибо не помнит, когда были сделаны снимки с ним, но он точно никогда не слышал, чтобы Сяо Чжань планировал оказаться с ним в одном кадре. Да и браком это точно быть не может, и в этом он очень скоро убеждается — дальше его ждут новые варианты их совместных фото, каждое из которых задевает что-то внутри. Причём так сильно и ощутимо, что Ван Ибо испытывает что-то сродни синдрому Стендаля. Какие же они красивые вместе!.. В своей невинности, незащищённости, тоскливой преданности партнёру. Как жаль, что всё это было лишь на фотографиях, которые Сяо Чжань вместе со своими реальными чувствами хранил за семью печатями. И вместе с тем как здорово, что теперь, когда они оба решили, что смогут быть достаточно открытыми друг перед другом в новой — и, хочется верить, бесконечно долгой жизни с оглядкой только на них двоих, — эти фотографии наконец видят свет. Потому что их история — это то, чем всегда хотелось поделиться с миром. Ибо чувствует, что теперь это возможно. Удивительно, что это происходит не в ту секунду, когда они с Сяо Чжанем запостили компромат сами на себя. И не тогда, когда пришлось переписывать от руки сгенерированный ИИ текст о том, как он сожалеет, что подвёл фанатов своим участием в беспрецедентном скандале. Эти самые, блядь, фанаты, которые лучше всех знают, что ему можно (любить их) и нельзя (любить Сяо Чжаня). И не в момент, когда ответственный за его продвижение в Корее агент, подвинул к нему бумагу, где цифрой с внушительным количеством нулей была указана сумма неустойки из-за разорванных рекламных контрактов, и рядом же — несколько предложений от тех, кто пытается в прогрессивность. Ибо чувствует это сейчас, оказавшись в беззвучном вакууме, когда прошёл весь лабиринт и очутился в самой сердцевине выставки Сяо Чжаня. Буквально. В центре «улитки» — то, что он сначала ошибочно принимает за реальную стеклянную колонну, внутри которой на тонкой ножке стоит стол, где под прессом лежит чернильное сердце. Оно практически не бьётся, лишь выплёвывает плотные чёрные сгустки. И только когда пресс давит настолько, что натянувшаяся до предела мышца наконец-то разрывается, забрызгивая стекла чёрной кровью, происходит невероятное преображение — чернила стекают вниз и открывают вид на беззащитное нежно-розовое в красных прожилках сердце. Оно неподвижно лежит несколько секунд, пока наконец в полной тишине не раздаётся — тудум! — первый удар, а потом ещё один. И ещё. Ван Ибо ощущает биение этого сердца всем собой — потому что это видят его глаза, слышат его уши и осязают его всё ещё босые ноги.

܍

— Скандальный господин Ван не может ни дня прожить без привлечения внимания общественности, не так ли? — мягко спрашивает Сяо Чжань, чтобы не напугать Ибо, который наконец-то отыскивается в закромах выставки — с закрытыми глазами и в целом довольно блаженным видом. Приятно видеть его таким — внимающим, чувствующим, отдающимся. Потому что для этого нужна способность откликаться на чужую боль, слышать за полутоном мысль, не высказанную вслух, и быть честным — хотя бы в том, что трогает тебя самого до глубины души. Ибо лениво приоткрывает один глаз и приценивается к Сяо Чжаню: — Ты реальный или это какая-нибудь навороченная голограмма, которая лично поздравляет каждого добравшегося до центра посетителя? — Я поздравляю лично только тех, на кого указывает охрана. Тебя они назвали крайне «подозрительным молодым человеком, что вёл себя странно и непоследовательно», а ещё, что «перед входом уже час лежит сомнительного вида пара обуви, чтобы обезвредить которую придётся дожидаться специалистов». Придурочный Ибо, который теперь уже смотрит на Сяо Чжаня в оба глаза, не находит ничего лучше, чем взять и расхохотаться. — Ты же понимаешь, что они на полном серьёзе, — продолжает вещать Сяо Чжань Ибо, никак не впечатлившемуся бедами охранников, — разрабатывают версию того, что ты можешь быть недоброжелателем, подбросившим нечто вроде самодельного взрывного устройства? — Самодельное взрывное устройство я подбросил Цянь Чэну. Он меня, кстати, заблокировал. А я-то думал — он будет рад фоточке с тобой, нежный какой. Мог бы хоть улыбнуться в ответ. — В тот раз тебе мало было? — кривится Сяо Чжань, едва сдерживая смех и вспоминая совершенно по-идиотски завершившийся свадебный уикенд. Прежде чем ассистент Цянь Чэна своим до бесячества вежливым тоном посоветовала повременить со звонками и во избежание конфликта интересов изъяла телефон, он успел сбросить геолок в чат с Ибо, а тот приехал в режиме берсерка и навёл порядок. Хотя, скажем честно, Сяо Чжань вполне неплохо справлялся сам — небеса, с каким удовольствием он двинул Цянь Чэну. Оказывается, иногда бывает полезным не наблюдать за катастрофами в своей жизни, а самому стать стихийным бедствием. В обычное время такие вот тестостероновые разборки на кулаках вызывают лишь презрение, но то маленькое исключение было очень кайфовым. Ни Сяо Чжаню, ни Цянь Чэну явно не светит карьера в реслерах или где там устраивают показательно-идиотские в своём исполнении драчки, но зато у первого было важное преимущество — суперсила беспредельного накручивания себя. Сяо Чжань успел так заадреналиниться за время недолгой поездки в такси, что прямо с порога врезал не подготовленному к драке Цянь Чэну головой, за что, впрочем, поплатился пострадавшим носом. Пока госпожа персональный ассистент пыталась понять, стоит ли снимать происходящее на камеру или же следует вызвать охрану и врачей, всё это превратилось в безыскусную потасовку, к которой как раз и подоспел Ибо, видимо, подорвавшийся сразу, как только увидел направляющегося куда-то не туда Сяо Чжаня. Кровящего носа Сяо Чжаня тому хватило, чтобы превратить всё в какую-то совсем уж невообразимую кутерьму, результат которой был следующий: Цянь Чэн пожарной сиреной верещал о том, что засудит их за нанесённые телесные повреждения, Ибо сверкал подбитой (не Цянь Чэном) скулой, а Сяо Чжань, устав извиняться (перед Ибо, разумеется), сидел на каком-то пафосном диване и оценивал на высокохудожественность снимки, пока Ибо решал вопросы с бабушкой. Надо сказать, смотрелись они на них очень даже неплохо, так что в тот вечер он дал волю ещё одной пагубной мысли — и положил несколько особенно понравившихся фоток в карман брюк, не спрашивая разрешения автора. В качестве некоторой компенсации морального ущерба — от Цянь Чэна, в конце концов, не убудет. Тому вообще, как оказалось, от жизни много было не нужно — угроза лишиться места исполнительного директора крупнейшего филиала в стране быстро привела его в чувство и заставила позабыть о собственном зубе, который в пылу баталии покинул свою естественную среду обитания и в итоге оказался зажатым в покоцанной ладони владельца. Впрочем, Сяо Чжань не сомневался, что в будущем бабушка Ибо не даст своему бывшему доверенному лицу спокойного житья, когда узнает, в чём заключалась режиссёрская версия «сериала». В принципе, так и случилось. — Мне напомнить, кто начал драку и из-за кого я две недели ходил с фиолетовой физией? — снисходительно улыбается Ибо, протягивая руку за своими кедами. — Варварство, — с притворным отвращением цедит Сяо Чжань, вспоминая, как чисто случайно зарядил Ибо по лицу. Вот уж точно — стихийное бедствие. — Небеса, кто из посетителей твоей выставки мог бы представить, что этот тонко чувствующий Сяо лаоши предпочитает решать дело кулаками, — цокает языком Ибо, осматриваясь вокруг. — Был бы такой скандал!.. Никаких новых скандалов Сяо Чжаню не надо, хватает того, что случился, когда они, выгадав достаточно времени псевдомирным договором с Цянь Чэном, пришли к непростому решению. Раньше ему и мысли не приходило, что осознание, что придётся открыться, принесёт столько облегчения. Пост в его блоге, оформленный так, словно это статья какой-то жёлтой бульварной газетёнки, и с не самыми талантливыми фотографиями Цянь Чэна, вызвал у подписчиков волну негодования и недоумения, но всё же большинству хватило в конце концов сил понять, что это не только «выход из шкафа» на собственных условиях, но и критика всех мелкосортных писак, называющих себя журналистами, охочих до сенсаций из чужой личной жизни и не брезгующих аутингом, если им это выгодно. Жаль, что его собственная семья не была столь осознанной в данном вопросе. Мама позвонила ему тогда через пару часов, задала всего два вопроса («это правда?», «это лечится?») и, получив неугодные «да» и «нет, мам, это хроническое», отключилась с тяжёлым вздохом. Но благодаря активной шпионской работе Юймин, явно тренировавшей методы нейролингвистического программирования с родными в качестве подопытных кроликов, в последнее время Сяо Чжаня вновь стали приглашать на семейные обеды. Правда, ехать он пока не спешит — и занят был подготовкой к выставке, и сил не накопилось слушать всё это дерьмо по сотому кругу. В то, что в их семье такой обед обойдётся без нотаций и не превратится в лютый сюр, верится как-то с трудом. — Кстати, о скандалах, — Ибо достаёт из-под мышки потрепанную газету и пихает её Сяо Чжаню в грудь, заставляя отшатнуться. — Поздравляю с открытием выставки и тем, что путь в компартию тебе закрыт на веки вечные, мужеложец Сяо, и в честь этого дарю тебе оригинал газеты с первой рецензией! — Спасибо, там всё так плохо? — замирает Сяо Чжань, так и прижимая газету к груди, хотя понимает, что Ибо не стал бы шутить на такие темы. — Просто отвратительно, — морщится тот. — Столько умных слов в одном месте я ещё не встречал. — Бедняжка, — с притворным сочувствием откликается Сяо Чжань. — У меня для тебя тоже есть подарок — чтобы как-то компенсировать эту вопиющую трату твоей умственной энергии. Сяо Чжань свободной рукой хлопает себя по карманам кардигана и выуживает немного потрёпанный конверт. — Это приглашение на чью-то свадьбу? — Ибо приподнимает одну бровь, явно намекая на их первую после длительной разлуки встречу, а потом принимается зверски вскрывать конверт, стараясь при этом не повредить содержимое. Впрочем, какой-то материальной ценности билет на самолёт до Португалии не имеет, потому что действительную важность ему должны придать слова, которые вырываются на удивление легко и беззаботно: — Ага, выйдешь за меня? — вот так вот просто заявляет Сяо Чжань, стоя в самом центре выставки, чувствуя, как бьётся искусственное сердце рядом с ними. Впрочем, своё собственное ощущается куда сильнее. И куда свободнее.

♡

I didn't decide

I love you despite myself

You pulled me out of who I'd been

Know what I mean?