Our Summer Affair

Это все неправда на самом деле, ведь ночи летом длиннее, а дни короче. Потому что не успеешь ты опомниться, очнувшись от сладостной дремы, а на дворе уже спелый удушливый август, а это значило лишь одно, что скоро придётся возвращаться обратно в пыльный город. И хотя совсем недавно это было тем, о чем он так мечтал, сейчас он видел, что это место значит для него гораздо больше, чем он пытался себе внушить. Лениво прогуливаясь по каменистому пляжу, раскинувшемуся за всеми этими белокаменными особняками, принадлежавшими 1% избранных, как они любили себя называть, он думал о том, чем было это лето - болезненной фантазией или кисло-сладкой реальностью? На согнутых крючком пальцах правой руки покачивались в такт его шагам теннисные туфли, море так и норовило волнами лизнуть ему голые пятки. Острые камни хрустят под босыми ступнями, и нужно идти очень аккуратно, чтобы не пораниться. Хотя если бы он сейчас распорол ступню, и туда бы попала инфекция, то было бы даже легче, наверное. С инцидента на яхте прошла уже почти неделя, и последние дни он провел в комнате, в попытках осмыслить то, что произошло между ними, и что это на самом деле значило. И только эти редкие вечерние прогулки не позволяли ему забыть о том, что мир все еще существовал, что он не остановился. И несмотря на то, что как сильно он пытался избегать ее, она нашла его первой, отыскала сразу же, стоило ему только выйти из комнаты. Он отдыхал в саду, привычно читая, когда она медленно прошла к противоположному концу диванчика, опоясывающего внутренний периметр беседки, и села аккурат напротив него, пронзив взглядом. В какой-то момент от ее изучающего взгляд ему даже стало как-то не по себе, отчего он аккуратно закрыл книгу, предварительно заломив нужную страницу, а затем, пытаясь хоть как-то отвлечься, ухватился длинными пальцами за край синей с золотыми узорами чашечке из китайского фарфора и сделал глоток, тут же поморщившись, потому что чай давно остыл, как оказалось. Шира на это лишь усмехнулась. -Что? - не выдержал тогда Бринден. -Ничего, - улыбнулась она, - Ты похож на щенка, когда морщишься. Кажется подобное сравнение должно было позабавить, но Бринден только сильнее нахмурился. -Избегаешь меня? - хмыкает она следом. -С чего ты взяла? - пытается звучать ровно, по крайней мере он надеется, что он выглядит при этом круто. Равнодушие, написанное на его лице, куда-то исчезало, стоило только появиться ей, потому что с Широй как угодно, но не равнодушно. -А в чем? - складывает руки на груди она, глядя требовательно. -Ты моя сестра, - напоминает ей он. -Сводная, - тотчас поправляет она. -Какая разница!? - вопрошает он, - Это неправильно, - склонив голову к груди, говорит. -Почему это неправильно? - и на секунду ему кажется, что она, и правда, не видит в этом ничего предосудительного. -Это инцест, - шепотом и со злостью выговаривает он. -Я знаю, - отмахивается она, - Но ты можешь объяснить, почему это неправильно? Мне понравилось. Тебе разве нет? - и вглядывается испытующе. На самом деле он не может объяснить, почему сама мысль об этом кажется неприятной. Это было так неправильно, и при этом это приносило удовольствие. Почему так? Неужели Оскар Уальд был прав, говоря, что все, что нравится, является или грехом или преступлением? -Le meilleur moyen de lutter contre la tentation c’est d’y ceder. Разве ты не знал? -Что это значит? - хмурится он. -Лучший способ борьбы с искушением - поддаться ему, - переводит она тогда. -Зачем ты делаешь это? - после спрашивает у нее, - Для тебя это лишь способ экстремально провести время? Иначе как объяснить, что она при всех своих многочисленных поклонниках выбрала его? -Как знать? Едва ли это можно считать отрицанием. -Оставь это, Бринден, - не выдерживает она в итоге, наклоняясь вперед. Бринден быстро отводит взгляд, понимая, что слишком долго глядит на поднявшуюся грудь, - Мы не преступаем ничьей морали, никому не мешаем, - разводит руками она, - Хватит уже быть таким тюфяком. В детстве ты мне нравился больше, - а после уточняет, что имеет под этим в виду, - Такой смелый, такой дерзкий. Дерзость никуда не делать, просто была спрятана поглубже, ведь когда над тобой сгрудилась стая шакалов - провоцировать их бросая смелые ответы себе дороже. Пришлось научиться быть таким, каким он стал сейчас. -Неважно, каким ты меня знала. Я изменился, - говорит он. -Как и я, - добавляет она спустя какое-то время, - Но я думала хотя бы для друг друга мы бы могли притвориться прежними. Хорошая попытка, хотелось сказать ему, но правда в том, что как прежде уже ничего не будет никогда. Он тоже скучал по тем временам, когда он не был таким замученным, боязливым, когда в нем клокотало детское бесстрашие, когда у нее не было никого ближе, чем он, когда их окружали иллюзии, которыми они питались, прячась в этом белокаменном доме как в крепости, что защищала их от всех ужасов мира, которые им предстояло постичь, когда сладким ощущался на языке вкус поспевших яблок. Но все изменилось, разве что вкус яблок остался тем же. Вечера здесь не волшебные, как любят говорить обо всем, что касается моря, но определенно красивые, с этим тяжело было поспорить. Он щурится от бликов заката на водной глади, но ему нравится ловить эти последние слабые, но все еще слепящие глаза, золотые лучики, которые обычно он так старательно избегал. Он все идет вперед и вперед, пока не останавливается и приглядывается пристальнее, потому что ему кажется, что вдалеке кто-то был - на россыпи больших валунов у кромки моря. Это его слегка пугает, потому что он не любит встречаться с людьми, даже незнакомыми, с которыми не надо разговаривать, не зря же он здесь, ведь на этом каменистом пляже должны быть только чайки. А теперь вот кто-то еще, впервые с тех далеких времен, когда маленьким он играл здесь с Широй, худенькой и угловатой. Однако стоит ему подойти ближе, как он понимает, что здесь все еще только он, чайки и Шира. Зрелище ее, читающей на этом огромном валуне, очаровывает, и ему хотелось бы задержать этот образ в голове или, лучше, сфотографировать. В его воспоминаниях бесконечной пленкой ожившие кадры ее маленькой, с которой они бегали по этому пляжу, собирая замысловатые ракушки, она, танцующая босиком в высокой траве за домом, ноги ее мокры от утренней росы, она, которую он успокаивал после того как соседские девочки посмеялись над ней, она, которая встает на его защиту, хотя она все ещё такая же хрупкая девочка, его младшая сестра. Шира. - это мифическое летнее создание, которое существовало долгое время лишь в его воспоминаниях, осознавать, что она была все это время рядом, было почти сюрреалистично. Глядя на нее, задумчивую, витающую в своих мыслях, ему на секунду показалось, что может быть он и неправ, и изменилось не все, и что-то еще можно было восстановить, ухватить, прежде чем это навсегда превратится в дымку. -Ты здесь? - вслух его голос звучит несколько растеряно. Она лениво оборачивается в ее сторону, только сейчас замечая. -Тебя это так удивляет? - выгибает бровь она, лицо кажется серьезным, - Мне что нельзя тут появляться? - даже строгим, - Этот пляж ведь не принадлежит тебе одному, правда? -Я не об этом, - допускает раздражение в голосе против воли Бринден, но слова, что он собирался сказать, тонут прежде, когда он замечает, как ее лицо вдруг пересекает широкая улыбка. -Не злись. -Я не злюсь, - вяло спорит он. -Ты становишься более вредным, - констатирует она, - Деймон прав, иногда ты и впрямь ворчишь прямо как старикан. -Деймону лучше пойти куда подальше с его комментариями, - бурчит себе под нос парень. Шира улыбается, а после хлопает по нагретому боку камня, приглашая присесть, и Бринден на этот раз принимает ее предложение, как делал всегда. Забравшись, он смотрит вперед, пытаясь поймать ускользающий луч заката. Он наслаждается этой тишиной и временем наедине с ней, словно им снова по восемь, и они могут сидеть здесь столько, сколько хотят, потому что домашним все равно, где они пропадают, пока не станет совсем темно. Бринден, вспоминая далекие каникулы, проведенные здесь, никогда серьезно не задумывался о том, в каком пренебрежении они росли, предоставленные сами себе, пока отец развлекался с очередной любовницей, они, его невесты и жены, которых он представлял им как новых «мам», не обращали на них никакого внимания, слишком занятые покупкой ювелирных украшений и организацией вечеринок, Бриндену тогда это даже нравилось, потому что никто не следил, достаточно он ест, ложится ли спать вовремя, не много ли ест сладостей и все те прочие правильные вещи, за которыми так пристально следят нормальные родители, и которые так раздражают детей. Но что для Бриндена было всего лишь передышкой перед возвращением в нормальную жизнь к матери, которой не все равно, для Ширы было постоянной реальностью. Вспоминая каникулы здесь он думал о всех тех деньках, кажущихся бесконечными, что они проводили с Широй, захватив со стола каких-нибудь печений и конфет они убегали прочь от разочаровывающего мира взрослых, что продолжали предавать их, чтобы до ночи не возвращаться, пропадая в выдуманных мирах. И вот они снова, совсем как когда-то давно, вдвоем, и ничего в мире больше не было кроме них двоих на всем белом свете в этом мгновении, казавшемся бесконечностью. С Широй только так и было: наедине с ней время казалось застывшим, и Бринден про себя наслаждался этой тишиной и компанией до тех пор, пока молчание не было прервано: -Тебе полегчало? Бринден нахмурился. Этот вопрос казался таким подходящим сейчас, словно она могла прочитать его мысли. -В каком смысле? - решает уточнить он. -Насчет нас. Иллюзия нормальности рушится мгновенно, и Бринден чувствует, как в груди поднимется раздражение: Шира говорит об этом так просто, словно это какая-то мелочь, а не глубокий личностный конфликт. Следом он вглядывается в чужое лицо, пытаясь хоть что-то прочитать, но Шира лишь щурится, улыбаясь широко, честно ожидает ответа, которого у Бриндена нет, и едва ли когда-то будет. -Я лучше пойду, - говорит он, начиная медленно подниматься. -Трус, - стоит ему отвернуться, как роняет она. -Чего ты добиваешься? - в итоге поднимает голову он, глядя рассержено. -Ты сказал мне тогда, что изменился, - говорит вдруг она, - Все правильно: ты ведь больше не мальчик. Что она хотела этим сказать? Приказывала таким образом ему повзрослеть? Но разве взросление про совершение поступков, о которых потом пришлось бы пожалеть? Разве взросление не про то, чтобы быть мудрее? А что Бринден знал о мудрости, так это то, что спать со своей сестрой - это не мудро. -Ты опять ведешь в уме дискуссию с самим собой? - усмехается тем временем Шира, - Что-то не меняется даже со временем.

***

Небо на горизонте наливается насыщенными красками индиго: собирается дождь, проливается же ливень. Бринден наблюдает за тем, как крупные капли дождя стучат по стеклам, сопровождаемые раскатами грома, и этот природный оркестр создавал свою мелодию, прекрасную в своей простоте. Если летом что-то могло быть прекрасным, то для него это определенно был дождь. Не сговариваясь, они собираются в гостиной. В комнате накурено, и взгляд Бриндена скользит к столику, на котором тускло поблескивает хрустальная пепельница, полная окурков. Стеклянные двери раскрыты нараспашку, играет Элвис из запасов тети Дейны, и Шира кружится по комнате, переставляя босые ноги, вальсируя с невидимкой. Ее локоны мягко качаются из стороны в сторону, пока она кружится сама по себе на импровизированном танцполе, когда она поворачивает голову в словно замедленной съемке, смотря на своих зрителей. -Ууу! - Деймон рассеяно захлопал в ладоши, подбадривая Ширу, когда она наконец остановилась, чтобы отдышаться, после чего в очередной раз схватился за бокал с виски. «Ты становишься как он» хотелось сказать Бриндену, но он сдержался, молчаливо наблюдая, как янтарная жидкость исчезает в мгновение ока. Бринден пытается скрыть свое отвращение, отвлекаясь на сидящего рядом Эйгора, который улыбается, и улыбка его впервые не острая и злая, насмешливая, как у тех мальчиков из его школы, но искренне счастливая, словно он наслаждался происходящим, для Бриндена это поистине было редким зрелищем, отчего даже первоначально складывалось жуткое впечатление. Но не успевает он тактично отвернуться, как видит, что тот уже поворачивает голову в его сторону, и улыбка Эйгора мгновенно гаснет, едва он понимает, что Бринден видел его. А в следующую секунду он уже поднимается, чтобы уйти, словно пристыженный, словно его поймали на слабости. Но Бриндену ли его судить, у каждого из них свои понятия о слабостях. Песня сменяет следующую, и вот Шира уже падает на диванчик, и газовая юбка ее платья пышными слоями собирается у нее на коленях, Бринден тут же отворачивается, делая вид, что слишком поглощен видом снаружи. Деймон пьяно смеется, пока Шира щекочет его по щеке своим локоном, а после под шумок забирает у него вновь наполненный стакан, и говорит то, что хотел сказать Бринден: -Тебе хватит. Деймон что-то бормочет, словно маленький мальчик, которому не разрешили взять еще одну шоколадную конфету, но послушно уходит, когда Шира шепчет ему что-то на ухо, вероятно, о том, что Деймону надо проспаться. А как только тот скрывается за дверьми, она переводит свой взгляд на него: -Ну, вот мы и одни, что снова сбежишь, испугавшись? - дразнит она, а после поднимается, подходя к нему, но едва он хочет отстраниться, смеется, понимая, что поймала, а после вышагивает за двери прямо на террасу. Под электрическим светом молний, расчеркивающих темно-индиговый купол, зеленая трава газона казалась почти неоновой. Оставшаяся за этой невидимо прочерченной границей теплом комнаты и свежестью террасы Шира улыбается ему, бросая хитрющий взгляд из-под пушистых ресниц, а после, сбросив свои сандалии, вдруг ныряет под этот занавес дождя. Она кружится, вздернув голову к небу, собирая мраморной кожей капли дождя. Ее тонкое платье намокает, облепляя сиреневыми слоями тело, не скрывая теперь почти ничего. И вот уже Бринден не может оторвать пытливого взгляда от тонких пальцев девушки, тянущихся к небу, ее соблазнительно блестящей от влаги шеи. -Нравится? - Бринден вздрагивает, испуганный, застанный врасплох, воистину со стороны напоминающий оленя, высеченного светом фар на пустынной дороге., - Расслабься, мне нравится, когда ты смотришь. Она расплывается в широкой улыбке, сводящей с ума, делающей ее еще красивее, что казалось бы невозможно, ведь разве она могла быть еще красивее. -Пошли! - протягивает ему руку она, замерев в ожидании. Но Бринден все еще там в накуренной пустой комнате, где Элвис поет о любви, словно он может петь о чем-то еще, словно это все, что есть на этом гребенном свете, все время разговор только об этой чертовой любви. Заметив то, как он мечется, и вовсе не потому, что ему не хочется мокнуть, но потому что хватит уже вестись у нее на поводу, он же не дурак, все понимает, она добавляет с лукавой улыбкой: -Сейчас солнца нет, - а после сама хватает его, замерившего в нерешительности, за руку, и тянет за собой. А он почему-то совсем не сопротивляется, хотя знает, что правильно перестать играть по ее правилам, повести себя, как бы странно не прозвучало как мальчик, которого она помнила, и которого не помнил уже он сам, как Бринден из детства, но не Бринден, иронично, мужчина, потому что он тот готов следовать за Широй хоть на край света, стоит ей позвать его. И вот уже первые капли дождя поцеловали его горячую от стыда кожу. Заскользили по затылку и шее, исчезая в словах одежде. Холодные. Шира хохочет рядом, продолжая кружиться, наслаждаясь этими поцелуями, пока Бринден как последний дурак все никак не мог отвести от нее взгляда. Произошло все быстро, под влиянием момента, должно быть, каким бы практиком Бринден не был, некоторые вещи почему-то не поддавались рациональному объяснению, прямо как сейчас, когда он и сам не заметил, как закрыл глаза, а следом уже почувствовал соленный вкус чужих губ. -Прости, - прошептал он, поспешно отстраняясь, едва осознал совершенное, и осознал, что сделал этот шаг первым. -Не извиняйся, - ответила она только, не открытая от него взгляда, - Ты портишь момент. А после подалась вперед, закидывая руки ему на шею, отвечая на поцелуй - долгий и сладкий. Разорвала его она, однако, первой, но только чтобы переключиться на шею, Бринден тем временем зарылся рукой ей в волосы на затылке - движения, которых он не знал, но которые его тело совершало само по себе, словно всегда знало, что делать. А следом они уже на мокрой лужайке, не заботясь о случайных свидетелях, дожде и чем-либо еще. -Я ненавидела тебя за то, что ты уехал, что не вернулся, - отстранившись, Шира хоронит свою голову у него на груди, - Я выдумывала причины, почему ты этого не сделал. Винила себя… -В этом никогда не было твоей вины, - тяжело дыша, ответил Бринден, будучи еще не в состоянии выровнять дыхание. -Ну знаешь, я ведь поцеловала тебя тогда, и ты так напугался, - напомнила ему Шира о далеком эпизоде, бывшем в их жизни, - Почти прямо как сейчас, - хихикнула она следом, и Бринден почувствовал вибрации ее тела своим. -Мы были детьми, я никогда… -Не воспринимал это всерьез? - продолжила за него Шира, и хотя она выразилась слишком жестко, так в сущности и было, ведь Бринден в конечно счете так и объяснил это для себя тем, что они всего лишь дети, - Я так и поняла, - не дает ему она даже возразить, в следующий момент продолжая, - Я целовала после многих, спала со многими, делала вещи, которые делать не хотела, с теми, с кем не хотела, потому что хотела только с тобой, - звучит неожиданное признание, - Я не могла забыть тебя, как бы сильно не пыталась. Целуя их, я думала о тебе. -Но почему? - срывается с языка Бриндена само по себе. -Потому что только с тобой я чувствовала себя не монстром, а собой. Ты первым показал мне, что со мной все в порядке. Научил, что быть собой нормально. Это так странно, казалось Бриндену, ведь он ничего не делал, не говорил каких-то слов, не вселял в ее голову умных мыслей, что вычитал, не совершал каких-то особенных действий, почему для Ширы он казался едва ли не спасителем, когда все это время это Шира была бля Бриндена той, с кем он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Для Бриндена Шира была солнцем, как бы иронично это не звучало, учитывая его светобоязнь, но мало одаренный литературно, он не мог подобрать лучшей метафоры для этого. Внимание Ширы ощущалось именно как солнце для едва пережившего суровую зиму растения. Оказывается, он ошибался, думая, что только для него их общение было спасением. Возможно, он тоже мог быть чьим-то солнцем, просто не подозревал об этом. Мысль об этом, должно быть, должна была заставить его чувствовать себя лучше, как и должна была помочь ему простить себе слабость, которой он позволил быть. Но следом тотчас пришло осознание, почему он на самом деле так сильно боялся этого момента, помимо очевидного факта того, насколько это было неправильно. Случившееся страшно еще и потому, что он и забыл, каково это, быть в свете солнца Ширы, ведь находится в нем было до того хорошо, что одна лишь мысль о том, чтобы попасть в тень, в немилость, была разрушающей. Возможно, этого он и боялся более всего: не быть способным оправиться от того, чтобы расстаться с ней в конечном счете, ведь лето закончится.