Апокалипсис сегодня? Да не, бро.. уже слишком поздно!

      Был вечер понедельника. Огромный мрачный храм. Четверо собрались в нём у скамьи, на первом ряду, у самого креста. Три женщины, один худой мужчина. А ещё… лишь недозрелая тень. Та, что была приглашена сюда лишь в качестве жертвы и не имеет значения — девушка-подросток. Она стоит в стороне, как бы не решаясь сесть, не зная своих прав и обязанностей, и смотря на всех с явным испугом.       — Итак, дорогие мои, — начала бабушка, высокая, с седыми волосами, гладко зачёсанными назад. — Сегодня мы собрались, чтобы поговорить о том, что такое грех. Грех, он… как бы это сказать… он — это вроде как и не грех, но и не доброе дело, — и она задумчиво покачала головой. — Грех — это когда не так, как надо. Бабушка посмотрела на неё. На девочку. В старческих чёрных глазах отражалось спокойствие и полное принятие своей судьбы и окружающей действительности. На впалой груди, сквозь вырез чёрного платья сверкала серебряная подвеска с искусно вылитой из металла крошечной косой, край которой словно был остро заточен и почернел ото времени…       — Я самая старшая из вас, дорогие мои. Я пришла в этот мир, когда в нём только-только зародилась жизнь, и без меня, казалось бы… жизнь не может существовать, ведь ни что в этом мире… не вечно. Однако я не злая, не грешная, я всегда дарю облегчение и вечный покой… однако почему-то именно меня сильнее прочих ненавидят люди. Я так устала… больше не хочу. Пусть силы мои достанутся кому-нибудь другому, неважно кому… а ты, — старушка не сводила взгляда с маленькой девочки, но всё это время, взгляд её словно проходил сквозь ребёнка… сейчас же он сконцентрировался чётко на ней, впился в её маленькую человеческую душу. — А ты, душенька, сохранишь мою регалию, пока кто-нибудь не придёт за ней и не решится взять на себя моё бремя.       Старушка взмахнула рукой, её пальцы окутало облачко тумана, и из ничего выплыла вдруг небольшая серебряная чаша, её края покрывали старинные руны. Старушка вручила сосуд ребёнку, та взяла его бледными потными ладошками, и в глазах её не отразилось и мысли понимания, девочка словно спала.       Затем бабушка сняла с шеи подвеску, и луч заходящего солнца, продравшись сквозь древние цветные витражи отразился на острой серебряной грани… на один краткий миг… и вот уже цепочка исчезла в чаше, а бабушка, не раздумывая ни секунды более, направилась к выходу из храма, шурша на ходу юбкой и чеканя шаг звонким каблуком. Несмотря на старость, походка её была резвой и чёткой, и она приблизилась к двери почти за секунду, как дорогу ей преградил молоденький мужчина. В облезлом фраке. В мятом и грязном цилиндре, в босых и грязных ногах… из-за рта его несло гнилью, а от тела пасло застарелым потом.       — Маааатушка, куда же ты намылилась? А как же я… а как же сёстры на худой, голодный то конец… ааа? Ты о нас, матушка, не заааабывай! Нельзя вот так, свалить на нас всю работу и убраться восвояси! Не по-людски… как-то… не по-товарищески….       Бабушка протянула к нему руки в чёрных шёлковых перчатках, схватила за щёки, притянула к себе и поцеловала сморщенными губами в молодые грязные губёшки. Ему стало щекотно и смешно. Он захохотал и стал вырываться из её рук.       — Глупый ты ребёнок! — сердито сказала бабушка. И она опять поцеловала его.       Вот когда он понял, что она не шутит.       Она была для него бабушка, самая главная бабушка на свете.       И он отпустил её, отошёл в сторону и позволил уйти. Она более ничего не сказала на прощанье. Они были вместе слишком долго. Успели друг от друга устать, но при этом и разобраться и понять друг друга они так же смогли без особого труда… там, где голод, там и смерть. Там, где смерть, там и голод… они дополняли друг друга долгие годы, стали чем-то вроде семьи, и теперь немыслимо было продолжать. Без неё.       — И право, как мы теперь будем… — кисло подметила болезненного вида дама в белоснежном платье монахини. Ничем не примечательная, кроме своей тотальной бледности и болезненного вида. Глаза её покраснели от слёз. Зелёные глаза смотрели на мир потеряно. А на груди её белоснежного монашеского одеяния была приколота булавка с золотым значком маленькой скрюченной змейки.       Никто не ответил ей, и монахиня поджала свои худые, едва заметные губы:       — Если честно… то я тоже устала.       Звякнуло металлом. По воздуху промелькнуло кольцо, обычная железная печатка, с гербом в виде меча и щита… оно пролетело по воздуху от самого креста и тихо шлёпнулось в чашку, что держала потерянная девочка.       — Достало, меня всё это! Достало!!! — рявкнула боевого вида дама, одетая в бордовое платье, и с безумными синими глазами. Это она бросила кольцо. И оглядев каждого с ненавистью, резвой походкой направилась к выходу.       — Постой! Подожди меня, сестра! Я с тобой… — пропищала монахиня и бросилась за своей старшей сестрой. Они обе прошли мимо нищего юноши, тот не сказал им ни слова, напротив… он поклонился им на прощанье.       Монахиня, проходя мимо него, виновато бросила:       — Прости…       — Да будет тебе, сестра… было бы за что…              Ворота храма закрылись. Они остались там вдвоём. Девочка улыбнулась, и сразу виновато потупила взор, заметив, что юноша смотрит на неё лукаво…       — Извини, — тихо, но твёрдо попросила она. — Я не хотела. И, повернувшись, быстро побежала к кресту господнему, где распятый в муках висел Христос. Он поспешил следом. Она остановилась у постамента. Он сделал шаг вперёд и остановился. Вокруг было тихо. И только в отдалении слышался шум толпы. Люди возвращались домой, уставшие, с работы в поле, на ткацких фабриках, и ремесленных мастерских…       А он смотрел в глаза маленькой девочки. Она смотрела в его. Смотрела долго и ласково. Казалось, она хочет сказать что-то важное… Но не может. Потому что он не поймёт… не поймёт её взгляда.       — Мне жаль тебя… — вдруг проговорила она полушёпотом, но в храме было пусто, и её слова разнеслись от края до края каменного зала. — Но без вас людям будет лучше, мы сможем жить пусть немного… но счастливее без вас. И с сегодняшнего дня начинается новая эпоха. Наше дикое время уйдёт в закат, придут новые люди… они изменят этот мир к лучшему.       Юноша вдруг рассмеялся. Смех его, глухой и хриплый, словно засел в этом зале навсегда, повис в воздухе тяжёлым комом… он сорвал с запястий своего фрака костяные резные запонки, всмотрелся в свою ладонь мгновение, в глазах его всё так же гудел смех… вдруг он опрокинул ладонь, и запонки брякнулись об каменный пол храма господнего.       Он посмотрел в глаза девочки, бесстрашно и просто, сказал:       — Подбери моё бремя сама… ощути его силу в себе хотя бы мгновение, а потом уже радуйся нашему уходу…       Он развернулся и танцующей походкой ушёл, на прощание сказав:       — Мы лишь отражаем людские грехи… но зачем мы нужны, если в вас зла больше, чем в нас самих?       Как только за ним захлопнулась дверь, девочка подбежала к костяным запонкам, попыталась сложить их в серебряную чашу, но стоило ей коснуться их… как пальцы истончились, показались вдруг вены, кожа стала тоньше пергамента и приобрела болезненно жёлтый свет… девочка закричала от шока и боли, но сумела непонятным чудом бросить запонки в серебряный сосуд… и как только это произошло, руны на чаше покрылись непроглядной тьмой, и холод, и вечный мрак ударили оттуда нескончаемым потоком, заполняя собой комнату, выгоняя вон свет…       Девочка не успела убежать. Не успела даже вскрикнуть. А двери храма были запечатаны на долгие годы. Жуткие артефакты ждали прихода к себе новых хозяев, ждали своего времени, своего часа, минуты, секунды, мгновения… когда миру снова понадобятся четыре всадника апокалипсиса.