Губы цвета спелой черешни

Я привез ее в темный и тихий ресторанчик, неподалеку от ее дома, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Сара здесь раньше не была, и я знал это. К нам подошел официант, тощий и бледный, как засохший сыр в конце вечеринки. Наверно, тоже был студентом, и его здесь даже не подкармливают: уж больно серый у него цвет лица и жалостливые глазки. Официант оглядел нас и настороженно уставился на меня, не зная, кем я прихожусь молодой даме. Я в свою очередь уставился на его сандали. Мне самому стало неловко за свое лицо, старше его собственного и щетину с ранней проседью. А Сара была чудесным цветком, выдыхающая пьянящие юные пара черешни с ее губ. Волосы цвета паутинок на солнце средь лесной травы, и глаза оттенком того самого леса. Иногда я слышал, как птицы щебечут в тумане ее волос. А это она болтала на птичьем и смеялась. - Что ж, поздравляю нас с первым выходом в свет, - сказал я и поднял вверх бокал с водой. - Я очень рада, поздравляю и вас, - тихо сказала она и улыбнулась, как заговорщица в монастыре. - Давай на ты, мы ведь уже не в университете. - Хорошо.., - она запнулась и снова захихикала, - как прошел твой день? - До тебя была одна скука. Что может быть примечательного в дне, точно таком же, что и год назад в это число. Я сбился со счета, сколько календарей сменил в том желтом кабинете. - Тебе неинтересно, а мне все новое. Ты будешь показывать мне свое старое и надоевшее, а я буду восхищаться каждым карандашом в стакане. Так и ты полюбишь свое надоевшее, - ну как же красиво она улыбалась. Я смотрел на нее, как родитель - с умилением - ребенок впервые заговорил. Но ее энтузиазма мне было чересчур. Я хотел просто смотреть и молчать. Я готов был заплатить ей, как слишком молодой проститутке, чтобы, не прикасаясь, наблюдать за ее горем юности. - Давай я тебя послушаю, - ответил я. Мне не хотелось разговаривать, и я стал в уме считать количество бокалов вина в час, чтобы к девяти Сара была уже достаточно пьяна и влюблена в меня. - Вы, ой, ты, - смеется птичка, - недавно спрашивал меня, чем я все-таки буду заниматься после выпуска. - Спрашивал ли я? - И я поняла. Собственно, потому я и задерживаюсь на хирургии, мне нравится, как ты работаешь. И я хочу походить на тебя в этом плане. Мне кажется, что под твоим руководством - тут она покраснела, - я смогу лучше многих оперировать. - Дорогая, - начал я, касаясь ее руки. Сара поежилась от стеснения, и я одернул руку. Смотрю на бокал - три четверти ей маловато, чтобы расслабиться. - Ты думаешь, что в этом есть своя романтика, спасение жизней, но… - Да, думаю, - оборвала меня после большого глотка вина из бокала. Половина - самое то. - Не надо занудствовать, что и это тебе надоело. Когда я была помладше, то вела дневник. Смотри, что я там писала! Сара отпила еще, и я дал знак официанту принести целую бутылку. Она достала из сумки маленький розовый блокнот и начала зачитывать: “Мне не хочется остаться в пустоте, в статистических графах. Я хочу руками трогать жизнь и спасать ее. Подписываться от под каждым узелком на шве. Мне хочется быть живой и оживлять, давать надежду, не ожидая благодарности. Я руками возьму сердце и заведу его, у меня никто не умрет. Раз медицина выбрала меня, то я выберу ее”. Лицо Сары стало строже, пока она читала, вдохновленным, искренним. Она верила всему, что говорила, и не стыдилась такого интимного жара, пылающего в ее сердце. - Представляешь, я это написала еще до поступления в университет, а я забыла! - она была так ошеломлена своим признанием, что казалось, будто задохнется от позора перед самой собой. - За этой усталостью, погоней за оценками, полоумными преподавателями - я не про тебя, милый, - второй ее бокал уже был пуст, - Я! Я! Забыла! Забыла, что у меня были мечты. Сара поникла, подобно старому пьянице, вспоминающего об отрочестве. Я понимал, о чем она говорит. Ведь и у меня были мечты о блестящих инструментах и белых стенах операционной. Студентом я соглашался на все работы, которые предлагала больница. Я мыл полы и стены, чтобы украдкой понаблюдать за операцией великих мужей с такими серьезными лицами - хирургами. И самое мое большое достижение было начать оперировать самостоятельно. Мне даже приходилось притворяться, что я не рад обыкновенным операциям, которые на потоке стояли почти каждый день. Я уходил с работы и видел сны, как я во сне вырезаю аппендицит, а потом просыпался дважды. А потом я начал седеть к тридцати. Вены на моих ногах расширились до толщины пальца, изломались, почернени. Носить компрессионное белье, не вступив даже в клуб 40-летних, это грустно. Я жил там, где седел и натягивал чулки. Мои отношения выдыхались дешевым парфюмом, стоило мне выйти на смену. Люди это просто люди, не ангелы, которым штопаешь крылья. Ты по локоть в их испражнениях и вонючей желчи. А просыпаясь, они шлют не благословение, а жалобы, потому что не знали, что операции бывают с осложнениями. Люди это просто люди, они кричат, их рвет, они мочатся - иногда прямо на тебя, иногда одновременно с рвотой или криками. Могли бы они кричать во время рвоты, делали бы и это. Ты празднуешь новый год, зашивая язву алкоголику. Ты празднуешь день рождения, застирывая от мочи хирургичку после бросания в тебя уткой пациенткой с шизофренией. Ты плачешь между 14-м февраля и удалением простаты размером с кулак отца, когда он еще казался огромным в детстве. Тебя бросают по телефону, пока ты надеваешь чулки от варикоза и стягиваешь потуже пояс от болей в пояснице. Я бы, может, хотел сказать Саре, что руки ее будут сжимать не сердце, а вздутые кишки и бумажки, где отмечается, покакал ли пациент. А по ночам тебе станут сниться шеи и твои руки на них. Ты зол или требуешь успокоения. И не ожидая благодарности, Сара ее и не получит. К тому же я знал, что ее мечтам все равно не осуществиться. Ведь сегодня ее сердце буду сжимать я. - У тебя получится все, что захочешь, дорогая, но не надо меня убеждать в том, что я не знаю все радости и горести хирургии. Пусть у тебя будет другой путь, я не против, - сказал я и поднял бокал. Сара допивала третий. - Тебе не кажется, что все повторяется, потому что ты позволяешь повторам случаться, - спросила Сара. Она была в дымке вина и стала похожа на кошку. Зрачки большие, глаза хищные с длинными ресницами, пересекающими веко. Даже этот вопрос она задала мурлыкая, вибрируя легким пушком на нежных плечах. Она хотела быть интересной мне, равной мне, подходящей мне. Ее элементарная мудрость казалась ей откровением взрослой женщины, а мне - милым сюжетом, отвлекающим от запаха дезинфицирующего средства, коим пропахли все пазухи носа. Со смертью я не сгнию - внутри будет стерильно, как в операционной. - Что ты имешь в виду, милая? - спросил я, так как не слушал ее. - Ведь стены кабинета давно можно было покрасить, раз они надоели, - неуверенно начала Сара. Она протянула ко мне свою руку и мармеладными пальцами запуталась в моих. - Я не понимаю, почему все люди с какого-то возраста начинают рассуждать фаталистично. Может, они и раньше не особо управляли своей жизней. Я имею в виду, что они и в юности ничего не решали, а сев на места начальников, трусят признать, что это не то, что им сейчас хочется. Даже взять тебя: ты так уныл, когда говоришь о своей работе, но ничем ее не разбавляешь. - О, думаю, я тебя еще удивлю. У меня есть парочка хобби, и ты их со мной разделишь. Возможно, даже сегодня, - я ласково улыбнулся ей. Сара прищурилась и соблазнительно смочила губы краешком алого от вина языка. Ей нравилось играть со мной. И пила она намеренно больше, чтобы открыться мне позже. Познать меня, обречь. О, бедная Сара, тебе бы столько мужчин разбило сердце, если бы ты не встретила меня. Я буду бережен с ним: оно будет в венке твоих мягких пальцев, чутко сжимающими живой трепет того, что ты зовешь любовью от чистого сердца. - Я уже так хочу вырасти, выйти из своей кожи, разговаривать языком своих чувств. У меня столько идей, столько эмпатии к людям, столько планов! Закончу университет, и дальше все будет по-другому. У меня будет та жизнь, о которой я мечтала с детских лет. Я стану той, которой уже восхищаюсь в будущем. У меня будут твои знания и опыт, а у тебя - поток вдохновения, - Сара говорила горячо и так сладко, что самому дьяволу захотелось бы стать добрее. Как жаль, что я не дьявол.