Без тебя

А жизнь, она так скоротечна

И так печально коротка.

(Виолетта Капская)

_____

— Здравствуй, Вань. Усталый женский голос раздался среди тишины. Железная кованая оградка недавно покарашеная, невысокая жестяная пирамида с такой же свеже окрашенной алой звёздочкой на вершине, аккуратная табличка с именем и овал фотографии. Вокруг не росло ни травинки, было видно — за этой могилой старательно ухаживали, заботились о ней, чтобы тот, кто обрёл здесь покой, лежал спокойно. В сером осеннем небе, что проглядывало сквозь голые ветви, ни звука, только завеса свинцовых туч. Где-то в далеке уже совсем по зимнему редко голосили грачи и вороны. Их чёрные силуэты виднелись в вершинах крон небольшими стаями. Светлана бесшумно опустилась на небольшую лавку, вкопанную рядом с оградкой. Её ладонь привычно стёрла с фотографии тончайший слой пыли, которую иногда гнал ветер с дорожек. — Не выцвела ещё. Хорошо. — сидела и глядела на фотографию Светлана, казалось, на её усталом лице проглянула улыбка, а в глазах пробежала необычно живая искорка. Фото было служебное, когда-то, тринадцать лет назад, его сделали для удостоверения. Теперь оно аккуратно было закреплено на могильном обелиске. Серьёзный взгляд, широкие плечи, главное же — виден был его лик, то каким он остался навсегда. Именно таким он ей снился. Когда-то чаще, когда-то реже. Светлана смотрела на фото, а в голове невольно шёл долгий монолог — рассказ о себе, своей жизни. Но каждый раз он всегда был один: «У меня нормально всё, как-то живу потихоньку. У меня работа, неплохая, спокойная. Просто сиди и следи, чтобы были верно составлены договора с предприятиями… Я ж, Вань, не вернулась ни в прокуратуру, ни в милицию… Не хочу туда больше. Да и замуж я тоже, Ваня, не вышла…». На этом месте в памяти всегда был один давний разговор, как она тогда считала с хорошим человеком.

…

— Свет, ну ты посмотри, вокруг тебя столько возможностей, а ты? Тебе всего лишь тридцать три, почему ты ставишь на себе крест? — стоял рядом её коллега в немного щеголеватого вида костюме. — Лёнь, я его всю войну ждала и дождалась. Хотя мне тоже тогда говорили, что напрасно жду и надо жить дальше… — Но теперь он никогда не вернётся, ты же знаешь. Смысл себя обманывать? — Я знаю, что не придёт. — Елагина твердо глядела на стоявшего напротив неё Леонида, — Но любовь это не вещь — потерял и просто находишь новую. Нет… Я помню, что Вани больше нет. Но это не значит, что вместе с ним умерла и моя любовь в к нему. — Не понимаю я тебя. Так отказываться от возможности быть счастливой здесь, сейчас. Отказываться от жизни. По моему, Света, это глупо. — Глупо менять мужчин как перчатки и при этом говорить им всем о любви. Ты поступай как хочешь, а я буду жить так, как считаю правильным. — Жить? То есть, обрекать себя на вечное одиночество, это по твоему значит жить? — Да. Я буду жить, пока буду любить его, даже зная, что он никогда больше не вернётся. И давай закроем эту тему, Лёнь. Не трать свои силы на то, что бы я тебе ответила взаимностью. Этого никогда не будет… Да и деньги на цветы, тоже побереги. Я знаю, они сейчас не дешёвые. — кивнула в сторону букета в руках Леонида Елагина, развернулась и зашагал к проходной.

…

Светлана поправила лежащие у основания обелиска цветы. Без них она к нему приходила только зимой или совсем поздней осенью. А приходила она сюда если не каждую неделю, то пару раз в месяц точно, смотритель кладбища её знал уже не просто в лицо, а по имени. Света знала, что она слыла на работе весьма своеобразной женщиной — красивая, даже в свои сорок пять, а так и не вышла замуж, у неё нет семьи, замкнутая, с минимумом эмоций на лице, за пределами работы ни с кем словно бы и не общается. Начальство ценило за исполнительность и безукоризненную работу, коллеги не понимали странных, на их взгляд, принципов Светланы Петровны. Елагина знала все слухи и мнения о себе. Но она продолжала жить так, как считала нужным. Кладбище. Место, где мы все заканчиваем свой иногда очень долгий, иногда не очень жизненный путь. Здесь мы обретаем вечный покой, здесь нас больше не волнуют земные тревоги, заботы, больше неведомы нам волнения и терзания. Есть только вечный покой. И вечная память в сердцах тех, кто нас любил. Свете здесь было намного лучше и спокойнее, чем в обществе людей, особенно коллег. Здесь всегда было тихо, умиротворённо и на удивление свободно. Могилы её не пугали. Ведь окончившие земной путь уже не могут предать, лицемерить, нагрубить, обмануть или даже убить. «Живых бояться надо» — эту фразу брата, сказанную им однажды, Света хорошо запомнила. Поэтому, быть на кладбище даже вечером для неё не было чем-то пугающим. Здесь, среди этой вечной тишины, она как нигде чувствовала — Ваня с ней рядом. Светлана смотрела на его фотографию. За прожитые тринадцать лет ей встречались люди с таким же, как у него ростом, с такими же умными глазами. Встречались с похожей походкой. Кто-то был так же вежлив, кто-то — очень похоже улыбался. Но вот всё это вместе Света никогда больше не находила. Никогда вместе не собирались больше Ванина честность, порядочность, верность, его нежность и те самые глубокие, умные и немного печальные глаза с самой доброй улыбкой. Это было только у одного Вани. Самое тяжёлое время было в первые три месяца после того, как его не стало. Безумная тоска по нему, чувство полного опустошения, понимание, что ничего и самое главное, никого не осталось после Вани, что их семьи больше нет. Тоска по нему не покидала Свету и по сей день, но тогда эта тоска была невыносима. Особенно невыносимо Светлане было в доме, где всё напоминало о нём. Увещевания приехавшего вскоре брата помогали слабо. Света с каждым днём всё сильнее увядала, вместе с Ваней в ней умерла и часть её души. И однажды она почти закончила и свой путь, надеясь как можно скорее вновь встретиться с ним, пусть и по ту сторону жизни.

…

Начало декабря сорок пятого выдалось морозным в Кёнигсберге. Мирский целый день был беспокоен, его очень тревожил вид и самое главное, настрой сестры — сегодня она необычно тиха, особенно замкнута и практически немногословна. Но самое главное — она перестала плакать. Словно бы Света решила что-то для себя и теперь старалась исполнить это. Николай гнал самую скверную догадку, ведь в квартире уже давно были спрятаны все ножи, бритвы, верёвки, ремни и любые таблетки, плотно были закрыты окна, даже несмотря на то, что высота небольшая. Но всё равно Мирский беспокоился. Он знал сестру — если она что-то решила, твёрдо и чётко, она обязательно сделает. Сегодня ему нужно было как всегда сходить на рынок и взять еды. Взять Свету с собой не смог, она упрямо отказывалась показываться на улице. Максимум, куда она выходила иногда — двор дома, и то поздно вечером. Почти всё время она проводила в спальне лёжа на кровати, привычно с краю и глядела куда-то в пустоту комнаты. Николай проверив всё в доме, всё же ушёл. Он торопливо обошёл торговцев, купил нужное и поспешил обратно. Сердце было не на месте. Деревянные ступени, щелчок ключа в двери, Николай распахнул дверь. Он машинально посмотрел в спальню. Босые ступни уже соскальзывали с табурета роняя его на пол. — Светка! С ума сошла! Да что ты творишь! — по полу рассыпались продукты из авоськи, брошеные Николаем. Он кинулся в спальню и в последний момент подхватил Свету не давая ей повиснуть в петле скрученной из кружевной скатерти и подвешенной к люстре. — Коля пусти! Пусти меня!!! — билась в крепкой хватки брата Светлана. — Не надо! Я больше не могу так! Я не хочу больше так жить!!! Пусти! Мирский ничего из того, что в истерике несла Света, не слушал. Он сорвал с её шеи петлю и крепко прижав к себе отпустил на кровать. А Света что-то продолжала кричать сквозь слёзы. Через несколько минут она затихла в его руках, только потому, что сил больше не осталось, а осознание продолжающейся жизни наконец пришло. — Ну что ж ты делаешь, сестрёнка… — прошептал Николай медленно проводя по её тусклым волосам ладонью; он прекрасно знал, почему она на такое решилась. — Зачем мне дальше жить, Коль? Зачем?— глухо прозвучал голос Светы, в котором невозможно было узнать её. — Затем, чтобы память о нём жила… Ивану бы очень не понравилось то, что ты хотела сделать. Он, Светик, я уверен, очень хотел чтобы ты жила дальше, чтобы увидела новый мирный год, новую мирную жизнь, радовалась ей. А не руки на себя наложила. — Мне без него это ничего не нужно. — тут же ответила Света. Николай на это не ответил. Он немного помолчал, а после всё тем же тихим голосом добавил: — Он будет жив, пока ты живёшь и помнишь о нём. — Я не хочу жить воспоминаниями!… Я не смогу больше так. Николай почувствовал, как её ладонь сжала крепко край его рубахи, это значило, что вновь Света начинала рыдать. — Я буду рядом, сестрёнка… А жить нужно. Непременно нужно!

…

Тогда она просто поверила брату, не знала почему. Просто поверила… Наверное так подействовали на неё тихий тон голоса, крепкие объятия и то, как скользила ладонь брата по волосам. Так когда-то её успокаивал Ваня… Спустя полгода Света начала понемногу возвращаться к жизни, Николай добился её увольнения из органов, подыскал спокойную работу и был с ней до тех пор, пока не убедился, что сестра смогла начать жить. На это у него ушёл год — год, где были сотни вечеров с долгими беседами, в которых Света ничего не стесняясь рассказывала брату о Ване, о своей тоске, одиночестве и отчаянии. От этих разговоров, когда она доходила до края, ей потом становилось намного легче. Теперь Светлана жила только из-за одного — чем дольше она здесь, тем дольше жива память о Ване, так рано ушедшем, а значит, тем дольше и он был среди живых. Света просто ждала того дня, когда её путь однажды подойдёт к той самой финальной точки. Она теперь не спешила. Дома, там, где она прожила такое короткое, но самое счастливое своё время, она всё оставила как и было тринадцать лет назад. Она хотела прожить то, что было ей отпущено, именно здесь, там, где она всегда знала — она дома, он здесь тоже рядом. В ящике прикроватной тумбочки же давно лежал конверт с короткой записью: «Похороните меня рядом с Ваней. Не разлучайте нас хоть там. Хороните в любом, но обязательно наденьте бусы из шкатулки и моё обручальное кольцо»... Светлана поднялась с лавки, поправила на себе плащ. — Мне пора, Вань. «До скорой встречи» — добавила она про себя, ещё раз посмотрела на ухоженную могилу, на блестящий обелиск и медленно зашагала с тишины кладбища туда, где продолжали кипеть людские страсти, где пыталась ужиться искренность и лицемерие, честность и подлость, верность и предательство.

_____

Ах, почему же так судьба коварна?

Ей дела нет до чьих-то там надежд,

Она вторгается в людские планы

И ставит на них неподъемный крест.

(Виолетта Капская)