Говорит Москва

Юра, если говорить откровенно, завидовал девчонкам с их возможностями демонстрировать свои мечты. Будь это свадьба, семья, материальное благополучие, мало кто одёргивал их. Конечно, всерьёз воспринимали ещё меньше, особенно в прошлом, когда речь шла об образовании, однако сейчас, глядя на двух лесбиянок, в голове крутятся мысли не вокруг красивых очертаний их тел, а вокруг Катюши. Юра не раз видел, как девушки, гуляя на улице, держались за руки. Поцелуи в щёки и даже в губы не вызывали такого сильного отторжения, как, например, простая мысль о том, что два мужика могут обниматься с каким-то подтекстом. Из динамиков доносится сладкий стон, а Татищев впервые на своей памяти делает звук потише, чтобы ничего не отвлекало его от раздумий. Немного скатившись по креслу вниз и подперев подбородок кулаком, Юра перебирает в голове моменты, когда он становился свидетелем близкого общения между девушками. Взгляд бегает по длинным ногам девушки на экране, останавливаясь на выпирающих тазовых косточках нижней красавицы. В прошлом, будучи ребёнком везучим, у Юры была своя коллекция увиденного. И в этой коллекции Татищев более чем чётко помнит русалок на озере, которые, к превеликой его удаче, не заметили мальчика в кустах. А ведь он тоже шёл окунуться, дабы хоть немного смыть пыль, которая поднялась из-за топота лошадей Даниса. Юра помнит только двух гомосеков, которых он видел своими глазами: оба молодые, из разного поколения и рода, но опозоренные своими близкими. А вот с лесбиянками Татищев, как бы ни пытался, ничего вспомнить не может. Ни в детстве, ни в юношестве, ни тем более во взрослом возрасте. Он до двадцатого века даже не был уверен в их существовании, чего нельзя сказать про пидорасов. Поставив видео на паузу и поднявшись с кресла, Юра проходит на балкон, доставая сигарету и закуривая. Он высовывается наружу, всматриваясь в вечерний двор и думая о том, каково было Катюше всё это время. Юре невыносимо было молчать, когда дело касалось Ани. Единственное, о чём мог болтать Татищев — Камская. А Костя как молчал два века, так и третий продолжит, если Юра не даст ему понять, что он на его стороне. Но если выяснится, что у Уралова отношения с пидорасом Русланом? Это же будет пиздец. Стряхивая пепел, Юра сплёвывает в пепельницу, прокашливаясь и затягиваясь. Енисейский, если не знать о его голубой натуре, был неплохим мужиком. Красноярск рос, развивался, однако до Новосибирска ему было далеко. Мелкий Николя был амбициозным, а главное, умным парнем, с которым было интересно поговорить. Конечно, пока речь не заходила о какой-либо научной штуке. В такие моменты Коля больше всего напоминал Юре Катеньку с её экспериментами: такие горящие глаза Татищев не то что у себя, у Уралова не видел. — То есть тебе девушки прям ваще не нравятся? — облокотившись локтем о стол, интересуется Юра, наблюдая за тем, как Костя подливает им пива в кружки. — Ни лицом, ни телом? А характер? — Вообще, — отстранённо соглашается Уралов, сминая пластиковую бутылку и убирая её под стол. Юра тяжело вздыхает, выкидывая окурок и доставая новую сигарету. Будь Костян бэшкой, а не чистым любителем мужской задницы, было бы намного проще. Танюха, она же Тюмень, например, была сногсшибательной женщиной с волевым характером и красивыми глазами. И волосы у неё были чёрными, что также было плюсом. Запуская руку в свои патлы и взлохмачивая их, Юра докуривает сигарету, думая о видео на компьютере и понимая, что спустить сегодня вряд ли выйдет. Думать о лучшем друге во время дрочки так себе идея.

***

Юра запрокидывает голову назад, подставляясь под мягкие поцелуи, что неторопливо изучали его шею. Из-за холода на улице горячее дыхание буквально обжигает, заставляя прикрыть глаза, чтобы только перестать пялиться на расплывчатый образ. Он больше концентрируется на руках, что нежно, но так возбуждающе прикасались к нему, чем на самом человеке. Дыхание перехватывает, когда горячая ладонь лезет под резинку домашних штанов, спуская их вместе с трусами. Поцелуи начинают опускаться ниже, и с каждым вздохом партнёра мышцы поджимаются, пока член обхватывают, мягко, но настойчиво надрачивая. Юра тянется рукой к девушке, запуская руку в короткие, но мягкие локоны, думая о том, чтобы поменяться позициями. Руки чешутся от желания прикоснуться, согреть как можно сильнее, разделив это мгновение, но его давят к постели, заглатывая. И стоны рвутся из глотки так, будто это первый в жизни Татищева минет, будто это в принципе его первый секс. Юра стискивает челюсть, толкаясь в горячий рот и сжимая чужие волосы в кулак. Он старается не хвататься за корни, однако всё, о чём он может думать — это горячий рот с шершавым языком. Ноги сводит от наслаждения, а оргазм поднимается изнутри. Юра тянет девушку наверх, не желая заканчивать так быстро, открывая глаза и наконец-то встречаясь взглядом с красавицей. Юра распахивает глаза, стискивая подушку в своих руках и шокировано смотря в стену. Он думает, заставляет мозг начать работать, пока тело откровенно дрожит. И Челябинск не хочет смотреть под одеяло, что собралось между его ног.

***

Юра пялится на входную дверь Серёги, поправляя рюкзак на своём плече и покручивая ключ от чужой квартиры меж пальцев. Руки откровенно дрожат, с волос капает, а от одежды несёт явным перегаром. Удивительно, как он вообще ещё не задохнулся от этого запаха, но ещё удивительнее то, что во рту чувствуется лишь небольшой привкус железа. Юра его даже не сразу заметил, пока курил у подъезда сына, однако пробежавший мимо него мужчина, уточнивший, нужна ли ему помощь, дал понять о проблеме. Юра думал, что он смирился с положением, в котором оказался. Ну подумаешь, лучший друг по мужикам, ну подумаешь, хуи любит. Главное ведь, что живых людей и вполне совершеннолетних, верно? Хуверно, блять. Татищев открывает дверь своим ключом, заходя внутрь и подмечая белые кроссовки у порога. Белоснежные, они выделялись среди чёрной и грязной обуви Серёги, заставляя думать, что нужно было хотя бы позвонить сыну и предупредить о своём приезде. В проходе мелькает светлая макушка, но Юра не успевает разглядеть гостя, пока разувается. Он слышит ругань, маты, а после и сына: лохматого, как чёрт, в помятой футболке и домашних шортах. Обычный прикид, который говорит только о том, что сын живёт спокойной жизнью. Без пидорских загонов и латексных костюмов. — Ты чего явился? — хмуро интересуется Серёжа, заставляя Юру тяжело вздохнуть, сделав пару шагов вглубь квартиры. — Выпить хотел предложить, да поговорить с молодым поколением, — честно делится планами Татищев, сворачивая на кухню и игнорируя гору грязной посуды в раковине. — Твой друг надолго у тебя? — Он желанный гость, поэтому да, — двинувшись следом и остановившись в проходе, грубо сообщает Серёга, сложив руки на груди. — Почему не предупредил? Юра, убирая бутылки в холодильник, бросает рюкзак со сменной одеждой на пол, поворачиваясь к сыну и протягивая к нему руки. Серёга, уже наученный, дёргается, однако руки у Татищева длинные, они цепляются за тёмную футболку, притягивая младшего за плечи к себе. Юра прижимает сына к груди, носом зарываясь в чёрные волосы и матерясь. Серёга, дергаясь и матерясь в его руках, замирает. Крутит головой, толкает слабо в живот, заставляя Юру расслабить руки, но не скинуть их с плеч сына. — Что случилось? — прямо спрашивает Татищев-младший, поджимая губы от одного взгляда на хмурого отца, что мялся. Татищев Юрий мялся. Просто ахуеть не встать. — Дань! — повернув голову в сторону, кричит Серёжа, привлекая внимание гостя. — Ты пить будешь? — А можно? — выглядывая из-за прохода, больше у Юры, нежели чем у Серёги, интересуется парень, наконец позволяя Татищеву-старшему рассмотреть себя. — Ещё спрашиваешь, — хмыкает Серёга, скидывая с себя руки отца, но хлопая того по плечу. — Разливай, мы пока зал приготовим. Юра смотрит в спину уходящего сына, до сих пор чувствуя его хватку на своем плече. Изнутри всё скукоживается, и Юра поворачивается лицом к кухне, впиваясь взглядом в гору посуды. Этому засранцу скоро век стукнет, а он даже посуду за собой помыть не может.

***

— Я вам двоим говорю: думайте, прежде чем сказать, — сидя на полу с закинутой на подушку дивана рукой, Юра рассматривает черты лица сына Столицы. — Мне вот сказанули, а в итоге что? — Пиздец? — предполагает Даня, заставляя Юру довольно улыбнуться и потянуться к ребёнку, приобнимая за плечо. — Именно, истину глаголишь, — похлопав пацана по плечу, Татищев-старший садится на своё место, отпивая немного пива, прежде чем наконец-таки поднять тему, которая его интересовала. — Вот ты скажи, Дань, у вас на Западе всерьёз к гомосячеству относятся? Серёга, сидящий по другую сторону от Юры и напротив друга, пихает отца под рёбра, заставляя отца дёрнуться и только чудом не стукнуть бутылкой. Татищевы сцепляются, пока Даня, переводя взгляд с младшего на старшего, поджимает губы, отпивая мерзкое пиво для храбрости и говоря: — Точно так же, как у вас: кто-то принимает, а кто-то проклинает. Серёга скрипит зубами, а Юра отворачивается от сына, обращая всё своё внимание на Московского. Он вновь смотрит на чужие черты лица, невольно вспоминая о том, что Михаил Юрьевич находится в отношениях с гомо-Сашей. Две столицы, что крутят шашни не первое десятилетие, вряд ли смогли скрыться от подростка. — А каково жить в подобной семье? — подтягиваясь и садясь ровнее, Юра допивает остатки своего пива, убирая бутылку подальше и сглатывая ком в горле. Тему поднимает Юра, но панику чувствует Серёжа. Он жестами пытается сказать Дане заткнуться, закрыть эту тему любым из возможных способов, однако Московский, пьяно хмурясь, переводит взгляд на Челябинск. — Как в любой другой семье, — сглатывая ком в горле, Даня открывает рот, чтобы продолжить, когда его перебивает Серёга: — Нахуя вообще это обсуждать?! — А хули нет? — поворачиваясь к сыну, уточняет Юра, наблюдая, как Серый начинает выходить из себя всё сильнее и сильнее. Мысли крутятся в голове, но Татищев гонит их как можно дальше. Он не хочет об этом думать, уж точно не сейчас. — У меня просто друг, того, — поджимая губы, объясняет Юра, наблюдая, как Серёга начинает хмуриться ещё сильнее. — Блять, да харе уже беситься, я пытаюсь понять это дерьмо! — Зачем понимать болезнь? — приподнимая брови, морщится младший, заставляя Юру запить подобный вопрос алкоголем. — Ты всегда говорил, что это не более чем дурость, которую стоит прятать. Что тут думать-то? Юра чувствует, как комок в горле заставляет его задыхаться, а воспоминания сна проносятся в голове снова и снова. Шея начинает гореть от фантомных прикосновений, а к горлу всё сильнее и сильнее подступает рвота, которую Татищев пытается запить. Он даже не сразу понимает, куда именно поднимается Даня, так как сверлить выключенный телевизор намного лучше, нежели чем смотреть на сына. Юра знает, что оказался не самым лучшим отцом, несмотря на старания. Он хотел дать Серёге то, чего не было у него, несмотря на наличие Даниса рядом. Татищев не был одинок, рядом с ним всегда были друзья или приятели, что были готовы ему помочь, но Юра всё равно чувствует, что облажался. Он срывался на сына, когда тот просто проколол уши. Сраные раковины, а Юра, вспоминая себя в те времена, понимает, что превратил ту ситуацию в нечто… жуткое? Во что-то, чего в самом деле стоит бояться. Он выбрал принципы, а не собственного ребёнка, и тут — ради другого — решил пересмотреть свои устои, понять их. — Я просто хочу, чтобы близкие мне люди были счастливы, — сглатывая ком в горле, хрипло говорит Юра, откладывая бутылку в сторону и поднимаясь на ноги. Он смотрит на Серёжу сверху вниз, подходя ближе и садясь рядом. — Серёг, это ведь ненормально, общество этого не примет, как бы они ни пытались. — А ты не думал, что именно из-за таких, как ты, общество всё ещё хуи пинает об это дело? — отводя взгляд, злобно спрашивает Серёга. — Это для вас ненормально, поэтому давай закроем эту тему. Юра тяжело вздыхает, обнимая младшего за плечи и притягивая к себе, носом зарываясь в чёрные волосы, готовясь к матам, но слыша ровным счетом ничего.