Говорит Москва

— Катюх, я начинаю сомневаться в твоей адекватности, — сложив руки на груди, честно сообщает Татищев, рассматривая синяки под глазами лучшего друга, который сидел по ту сторону экрана. — Какая Сибирь, сиди дома, ты погоду видел вообще? Я Николя звонил, он сам предлагал конференцию онлайн провести: у них ливни похлеще наших. Костя по ту сторону экрана строит недовольное выражение лица, но Юра видит, как уголки губ того подрагивают. Уралов облокачивается о рабочий стол локтями, подпирая подбородок сжатыми в замок руками, аки злобный учёный из глупых американских фильмов. В отличие от Екатеринбурга — своего непосредственного начальника — Челябинск не играл роль недовольного, так как он был взбешён. Конец августа начался с режима чёрного неба, а сентябрь встретил мерзкой погодой. Юра, рассматривая тучи за окном, выходил на балкон чаще, выкуривая новые заначки с новыми силами. Мысли крутились вокруг Серёги и необходимости поговорить с ним касательно его отношений с Даней, однако непогода будто бы отговаривала его от этого. — Меня ведь не только собрание интересует, но и люди, Юр, — спокойно объясняет Костя, смотря через экран монитора прямо в глаза Татищеву. — Я уже запланировал несколько встреч. — И что же это за люди такие, ради которых ты в такую погоду погонишь две тысячи километров? — поднимая брови и складывая руки на груди, интересуется Челябинск, наблюдая, как Костя поджимает губы. — Только не говори, что к этому рыжему пидорасу. — Юр, мы уже обсуждали этот вопрос, — вздыхает Уралов, одним своим видом давая понять: да, именно к этому рыжему пидорасу. — Руслан не настолько плох, как ты о нём думаешь. — Да, всего лишь гомосек, раздвигающий перед каждым ноги, — вспоминая последний разговор с этим типом, морщится Юра, отворачиваясь в сторону. — Ты такого же мнения и о Саше? — всё таким же спокойным голосом спрашивает Костя, но Челябинск, подняв взгляд на экран, видит, как тот напряжённо сложил руки на груди, облокотившись о спинку кресла. — Романов просто… — замирая, чтобы подобрать правильное слово, Юра тянет время, слыша из динамиков тяжёлый вздох Кости. Чужое дыхание выводит из себя, провоцируя повысить голос от взбушевавших эмоций. — Да не бесись ты, я пытаюсь сформулировать! — Я не бешусь, Юр, — практически в глаза лжёт Уралов, забывая, с кем общается. — Знаю ведь твои мысли касательно них. Челябинск демонстративно громко хлопает себя по лбу, пряча своё лицо от камеры и Екатеринбурга. Он делает глубокий вдох, опуская руку на ноющие виски, массируя их, а после выпрямляясь. Отталкиваясь от стола, Юра закидывает ногу на ногу, запрокидывая голову к потолку. — У меня сын, походу, по парням, лучший друг признался в любви к мужским задницам, — напоминает в первую очередь себе Юра, пялясь в потолок и думая. — Похуй, кто с кем спит, мне главное, чтобы вы двое по хуям не пошли, как тот же Енисейский. — А Саша тебя чем напрягает? — Да манерностью! — опуская голову на монитор, Юра подкатывает обратно, складывая локти на край стола. — Мы с ним как не встретимся, он мне выкает постоянно! Ещё выёбывается: «Юрий, зачем же вы показываете свой словарный запас?» А теперь вспомни, что в последний раз он разводил тебя на покупку пары мазков, мол, какая глубина чувств, эмоций! — махнув руками, Татищев старательно картавит голос, стремясь передать весь идиотизм той ситуации. В конце Юра вновь облокачивается на спинку кресла. — Не бросал он, как был нариком, так и остался. — Речь шла о работе художника, который нам нравится, — объясняет Уралов, опустив напряжённые плечи вниз и заметно расслабившись. — Да и стоила та картина не так дорого. — Я тебе за сотку такую же нарисую, — фыркает Татищев, вспоминаю ту мазню, которую выставляли в Екатеринбурге на выставке. — Не сомневаюсь, — посмеивается Костя, одним своим тоном заставляя Юру почувствовать раздражение. — Спорим, — предлагает Татищев, самоуверенно подняв подбородок и растянув губы в улыбке. — Я нарисую такую работу, что ты повесишь её в спальне. — Юр, это так мелко, — подкалывает лучшего друга Уралов, открыто улыбаясь. — Если выиграешь, повешу твой шедевр над кроватью и перекину сотню на карту. Если же проиграешь, то съездишь со мной в Питер. — На кой? — заслышав о поездке в Северную Столицу, Юра недовольно поднимает брови. — Мешать вам обсуждать работы шизофреников и играть в шахматы у меня нет желания, а делать там что-то ещё мне нечего. — Я был бы рад, если бы ты узнал Сашу получше, — прямо признаётся в своих мотивах Костя. — Посидели бы в баре, посмотрели футбол, погуляли. Да те же шахматы, ты отлично играешь, уверен, нашли бы общий язык. — Ну уж нет, спасибо, но в ваши шахматы я играть не стану, — мгновенно отказывается от последнего времяпровождения Татищев, морщась. — Смотреть не на что. — В каком плане «ваши шахматы»? — хмурясь, интересуется Уралов, почесав шею. — Да гейские, на раздевание. Юра смотрит в сторону, чувствуя неловкость от подобного диалога. Он рассматривает фотографию в раме, где были запечатлены Серёга с Катей, за спинами которых расположилась новогодняя ёлка, когда слышит звук удара из динамиков. Игнорируя горящие уши, Татищев поворачивается к экрану, видя только спину согнувшегося Уралова, который откровенно ржал, всеми силами пытаясь это скрыть. Юра смотрит на этот цирк, не сдерживаясь и фыркая подобному поведению лучшего друга, добавляя дров в костёр: — Вспомни карту СФО, а также то, как твой дорогой Саша любил посылать людей в Сибирь, — разведя руки в стороны, Татищев играет бровями, смотря на выпрямившегося в кресле Костю, что прятал красное лицо за широкой ладонью. — Он ежеминутно слал народ нахуй, а строит из себя святую монашку. — А в монашки идут проститутки, я помню, — кивая, смеётся Уралов, растирая покрасневшее лицо и припоминая цитату Татищева, когда они вышли из зала после премьеры хоррора про монахиню. — Ты мне только одно объясни, как ты пришёл к выводу, что в шахматы на раздевание играют? — А почему нет? — удивляется Татищев, складывая руки на подлокотники кресла. — Игра есть игра, азарт присутствует. Не на раздевание, так на позицию играют, я уверен, что твой Сашка с Москвой только так время и проводит. — Ты с девушками сначала в шахматы играешь, прежде чем предложить заняться сексом? Юра стискивает челюсть, рассматривая спокойное выражение лица Уралова, пока по спине бегут мурашки. На улице льет дождь, заливая дороги, однако в квартирах горит яркий свет, освещая всё вокруг. Челябинск смотрит на лучшего друга, которому он рассказывал не только о хорошем, но и о плохом. И разговоры о сексе у них были не один раз, особенно в подростковом возрасте, когда эта сфера жизни, табуированная религией и людьми, притягивала к себе. Юра был любопытным, а Костя — любознательным, из-за чего они знали достаточно друг о друге. Но Уралов вряд ли может даже подумать о том, что его старый товарищ стал испытывать смущение от подобного рода диалогов. — До чего же пошло, Катюш, — смеётся Татищев, отворачиваясь от экрана своего компьютера. Переплетая пальцы между собой, Юра складывает руки на животе, чуть сползая по креслу вниз. — У меня нет необходимости играть в подобную чушь, глянь на меня: альфач как ни посмотри. Жар переходит с ушей на лицо, пока Челябинск хочет проматериться от своих собственных слов. Ему стыдно, а ещё неловко от того факта, что он сам являлся инициатором этой темы. Ведь Костя, который предпочитает молчать о своей личной жизни, сейчас до ужаса искренний. Настолько, что сам задаёт провокационные вопросы, от которых собеседник покрывается краской. — А что касательно твоей фразы «смотреть не на что»? — добивает Уралов, вынуждая друга всё-таки спрятать лицо за ладонями, чтобы хоть как-то скрыть свои эмоции. — Прекращай уже стебаться, сам ведь понимаешь, — в собственные руки хрипит Татищев, сглатывая вязкую слюну и вспоминая о сигарете. Соблазн закурить в теплом помещении слишком велик, однако эмоции, накрывающие постепенно паникующего Челябинска, перечёркивают желания красной пастой. — Из-за того, что не понимаю, я спрашиваю, — непонятно зачем настаивает Костя, заставляя собеседника глухо застонать в ладони. Юра собирается с мыслями, когда слышит тяжёлый вздох из динамиков и просьбу Кости расслабиться. Друг переводит всё в глупую шутку, возвращаясь к разговору о своей командировке. Неловкость плавно сходит на нет, но разговор так же плавно заканчивается. Уралов прощается, желая спокойного сна, а Татищев повторяет за ним, пару мгновений смотря на экран дискорда. Изо рта рвутся маты, когда Юра, сгибаясь в пояснице, упирается лбом в сложенные в замок руки. Он смотрит на свой пол пару мгновений, обдумывая разговор с лучшим другом и задаваясь всего лишь двумя вопросами: как они к этому пришли и какого вообще хуя Костя начал вести с ним подобные диалоги. Тяжело вздыхая и поднимаясь на ноги, Татищев берёт курс на балкон, плотно прикрывая за собой дверь и рассматривая бушующую за окном погоду. По стеклу бьют тяжёлые капли, но Юра всё равно открывает окно на проветривание, доставая из пачки сигарету. Зажигалка, лежащая на своём месте, магнетизирует, пока пальцы покручивают сигарету между фаланг. — Ну давай, Катюх, я же свой, — шёпотом подначивает друга Татищев, слушая ночных сверчков и вглядываясь в золотистые глаза Кости. — И никому-никому не расскажу. Уралов отводит смущённый взгляд на свою реку, сжимая край серой рубахи. Он искренне сожалеет, что рассказал своему лучшему другу о книгах, которые тайком от Москвы читал Саша. Откровенные, пошлые, они заставляли людей грешить: думать, делать, говорить. Костя знал, что любопытный Юра заметит его самокопания, но и подумать не мог, что тот будет так настаивать. Татищев же, опираясь руками о холодную траву, всё пытается заглянуть в чужие глаза. Уралов молчит, отворачивается от Челябинска все сильнее и сильнее, отмахиваясь от чужого любопытства. А Юра не может, ему нужно узнать, что же такого могло занять все мысли лучшего друга, раз он даже его шутки, подслушанные за взрослым застольем, не воспринимает в штыки. — Юр, в самом деле, ничего не случилось, — тихо бормочет Костя, для которого даже шёпот кажется оглушающим. — Просто спать хочу. — Так ложись, — просто предлагает Татищев, опираясь о чужое бедро и наконец-таки заглядывая в золотистые глаза. — Хочешь, спою песню, которой меня брат научил? Она очень красивая, пускай и замудрённая! — Лучше так мне её напой, а потом назад пойдём, незачем на улице спать, — зажато говорит Костя. Мотив песни всплывает в голове урывками, однако даже так губы растягиваются в кривой улыбке. Татищев в жизни не думал о том, что его желание прикоснуться к кому-либо может восприниматься как-то не так. Он просто делал, что чувствовал, изредка останавливая себя, когда ситуация попахивала пидорским запашком. Но вот в чужих словах и действиях всегда искал подвох, особенно когда дело касалось Кургана. Этот долбоёб шутки ради на что угодно был готов пойти, не говоря уже о ебейших планах по завоеванию женских сердец. Поджигая сигарету и затягиваясь, Юра ёжится от пробежавших по всему телу холодных мурашек. Челябинск докуривает свою дозу никотина, скрываясь в квартире и плотно прикрывая балконную дверь. Падая на диван и вытягивая ноги, Юра вновь вспоминает совместную жизнь с Ураловым. Если забыть о том, что они старая семейная пара, то внимание падало на поведение Кости. А вернее на его реакции, когда Татищев к нему прикасался. В прошлом Катюша не умел так хорошо прятать свои эмоции, благодаря чему Юра может вспомнить все его проколы. И внезапное заикание, и растерянность с красными щеками. Уже тогда у Челябинска была возможность увидеть голубизну друга, однако он не то, что не смея, а просто не представляя себе подобные отношения, игнорировал все знаки, которые ему на открытой ладошке показывал Костя. Но ладно, они были детьми, а Юра — по уши окрылённым своей влюблённостью в Аню. Данис где был? Увидь он хоть один намёк, тут же пересёк бы их общение, но Татищев, сколько бы раз не перебирал в голове воспоминания давно прошедших лет, ничего такого даже вспомнить не может. Поджимая губы и рассматривая собственный потолок, Юра тяжело вздыхает, потянувшись за пультом и включив телик. На экране мгновенно начинают показывать разные программы, а Татищев глупо пялится на пульт в своих руках. Если Серёжа в самом деле состоит в отношениях с Даней, то Юре нужно дать понять старшему ребёнку, что он на его стороне. Но как сделать это лучше всего? Приехать самому? Татищев-младший терпеть не может, когда отец находится в его доме, а сам приедет чёрт знает когда. Снова заявиться без предупреждения? А если застанет его за сексом? Там не только Серый, но и Юра поседеет. Матерясь, Татищев выключает телевизор, двинувшись в спальню, чтобы обдумать их с Костей спор.

***

— Ты же моя умница, — зарываясь носом в светлые пряди, Юра прижимает Катю к себе, тая от ощущения её тёплых ладошек на своей шее. — Я так скучал, представить не можешь. — Я скучала больше, — в шею бурчит Татищева, заставляя отца счастливо улыбаться. — Ну уж нет, скучать больше меня невозможно, — целуя дочку в висок, Юра отстраняется от Снежинска, заправляя чёрную прядь за ухо. Он рассматривает милые черты лица девочки, не выдержав и стиснув Катю в новых объятиях. — Боже, до чего ты у меня очаровательная! Катенька смеётся в его руках, обнимая отца в ответ с новыми силами. И плевать на старый запах табака, мокрую одежду и холод чужих рук, потому что последний раз они виделись месяц назад. — Вы бы хоть разделись, — без всякого приветствия подмечает Костя, заставив семью Татищевых оторваться друг от друга. — Оба мокрые ведь будете. — Катюха! — поднимая Катю на руки, Юра скидывает обувь в угол прохожей, удерживая девочку на руках и наслаждаясь тем, как она льнёт к нему. — Хоть бы сказал, что ты здесь, купил бы поесть чего-нибудь. — Не думал, что ты в такую погоду поедешь куда-либо, — пожимает плечами Уралов, улыбаясь. — В выходные грешно дома сидеть, — притираясь к ласковой на руках Катеньке, Юра старательно игнорирует боль в пояснице. Татищева активно растёт, поэтому в скором времени Челябинск только и сможет, что приподнимать дочку при встрече. А терять время Юра не желает. Уралов кивает, смотря на Татищевых, а Катя двигается на чужих руках, заставляя отца перехватить её поудобнее. Однако девочка просится на землю, и Юре приходится отпустить дочь. Та убегает в глубь квартиры, а Костя, смотря в спину хозяйки, фыркает. — Катя мастерски маринует картошку, ты знал? — поворачиваясь обратно к другу, интересуется Екатеринбург, пряча руки в карманы домашних штанов. — Я сейчас мясо ставлю по её рецепту, часа через полтора можно будет есть. — Я-то думал, что назвал дочь в честь танка, а оказывается, она в тебя пошла, — смеётся Юра, снимая мокрую кофту и вешая её на крючок в прихожей. — Ну, упрямость у неё твоя, Танкоград, — подхватывает шутку Уралов, улыбаясь и разворачиваясь обратно на кухню. Юра моет руки в ванной, двинувшись в спальню девочки. Та, шарясь в многочисленных тетрадях и альбомах, выискивает интересующие её рисунки, показывая отцу. Татищев же, вставая сбоку от Кати и обнимая её за плечи, рассматривает творчество своей красавицы, помогая в чертежах. Юра также заводит разговор о красках, вспоминая о споре с лучшим другом и посвящая в его детали младшую. Та, выслушав отца, достаёт новый альбом, перемещаясь со своего рабочего стола на пол. Челябинск садится рядом, рисуя реку Екатеринбурга, в которой Юра вместе с Костей учился не только плавать, но и рыбачить. Их любимое место для пряток от внимательного Даниса, где можно было найти кусты с ягодами и вкусно поесть. Запоминающееся место, дорогое для Юры, не говоря уже об Уралове. — Юр, это не честно, — подаёт голос Катюша, привлекая внимание Татищевых. Сложив руки на груди и хмуро поглядывая на отца с дочерью, Уралов всеми силами пытался показать своё недовольство, которого Юра не видел. — Мы не обговаривали эту деталь, поэтому всё в пределах правил, — вспоминая их недавний разговор, заключает Челябинск, слыша, как смеётся Катя под боком, обнимая Юру за талию. Старший же не может проигнорировать подобное поведение, поэтому прижимает младшую к себе за плечи. — К тому же, на кону стоит сотка, я обязан выиграть! — Татищев… — Дядя Костя, а давайте с нами? — перебивая шуточный спор, Катя вылезает из-под чужой руки, поднимая альбом и демонстрируя пейзаж мужчине. — Папа хорошо рассказывает, но это ведь ваша река. — Кать, вот это в самом деле не честно, — хмуро изрекает Юра, подмечая, что лучший друг всё же смеётся над ним, подходя ближе и садясь с другой от Кати стороны. — Нужно было повысить ставки, чтобы в Питере ты платил, — пододвигая к себе альбом, размышляет Уралов, заставляя Татищева потянуться за спиной дочери, дабы хлопнуть лучшего друга по пояснице. Однако Костя, как настоящий Уральский мужчина, игнорирует шуточную драку, продолжая. — И сыграл с Сашей в шахматы. — Сами играйте в свои шахматы! — повышает голос Юра, встречаясь с золотыми глазами Кости и невольно вспоминая глупый недофлирт в квартире Уралова. Ёжась, Татищев опускает голову на посматривающую на него Катю, которая открыто грела уши. — Да-да, смотреть не на что, я помню, — напоминает об его собственных словах Костя, заставляя Юру проматериться, отвернувшись в сторону. — И не матерись при ребёнке. Лучше объясни, что за кусты ты здесь пытался изобразить? — Там черника росла, вообще-то, — недовольно бурчит Татищев, хмуро рассматривая бардак под чужой кроватью. — Она на другом берегу росла. Юра, вспоминая те времена, поворачивается обратно к лучшему другу, пододвигаясь к Уралову за спиной Кати. Татищева, не отвлекая старших от споров, опирается о бедро Екатеринбурга, всматриваясь в эскиз, который обретал более чёткие линии под рукой Дяди Кости. Лишние же для рисунка детали, которые использовал Татищев, были аккуратно стёрты.

***

— Да ляг ты уже, меня ты стоящий напрягаешь больше, чем лежачий, — потянув ходячий шкаф на себя, Юра двигается в сторону, когда Костя наконец-то садится на диван, неуверенно смотря на Челябинск. — Я говорил тебе не раз, что ты мой друг, поэтому прекращай не только себе, но и мне мозги ебать. Юра старается не думать о том, почему Катенька отказалась с ним спать. Он также не понимал того, какого чёрта именно Уралов отказывался ложиться с ним в постель, хотя именно Татищев, как нормальный мужик, должен отнекиваться. Но вот итог — бывший гомофоб тянет в кровать гея. Пиздец, а не ситуация, ёбаный анекдот за триста. На фоне играет телевизор с передачей про американских врачей, освещая мрак в зале. Разложенный диван, застеленный постельным Татищевой, открытая дверь на балкон, благодаря чему было хорошо слышно разбивающиеся о стекло капли дождя, жар чужой кожи — всё это так или иначе, но заставляло вспоминать последний в долгой жизни Юры мокрый сон. Мурашки, покрывающие его руки, крайне медленно перебирались на плечи, в то время как во рту слишком быстро собиралась слюна. Чужие разговоры, доносящиеся из динамика телевизора, будто и не существовали в комнате. Юру оглушало собственное сердце и то, как он сглатывал слюну. Неуверенность, которую Татищев старательно прятал за злостью на трусящего Костю, постепенно накрывала его с головой. Они не в первый раз спят вместе с того момента, как вскрылась правда. В ночь, когда Челябинск с Пермью рванули со всех ног в Екатеринбург, стоило Романову набрать Камскую и сообщить о поездке Кости в приёмный покой, они спали в одной комнате. Юра — сидя на постели, спиной к стене, а Уралов — в кресле за рабочим столом. Да и уснули они под утро, занятые работой, поэтому это нельзя назвать ночёвкой. Но летом, когда они отдыхали на природе и выпили, Челябинск вместе с Екатеринбургом проснулся в палатке Серёги, который после весь день бубнил о том, как неудобно ему было спать в палатке Дяди Кости. — Мне всё-таки стоило поехать, — в который раз повторяет свою шарманку Уралов, заставляя лучшего друга тяжело вздохнуть, закатив глаза. — Ну в самом деле, Юр, ты знаешь мою привычку, утром сам будешь… — Завались спать уже, — отпуская горячее запястье, Татищев устраивается у стены, подтягивая одеяло к подбородку и собирая его меж ног, поворачиваясь на бок. — Своему парню тоже отказывать будешь в банальном? — Юр, давай поговорим о чём-то другом, — тут же грубо просит Катюша, продолжая сидеть в ногах. — То есть, как подъёбывать меня шахматами, так мы не стесняемся, — пинает лучшего друга под бок Юра, хмурясь. — Определись уже в манере поведения. — Это же касается и тебя. Татищев, собирая подушку под щёку, замирает, обдумывая чужие слова, а после поднимаясь на локте. — В каком плане? Юра видит, как тушуется Костя, отворачиваясь и складывая руки в замок. Уралов подбирает слова, заставляя образовавшуюся между ними тишину нервировать Татищева. Садясь на постели, Юра ждёт, рассматривая играющий в разноцветных волосах свет от телевизора. — Я не до конца понимаю того, как ты относишься ко мне, — в конце концов, тихо признаётся Костя, заставляя лучшего друга опустить взгляд со светлых прядей на нахмуренное лицо. — Ты вроде бы шутишь, а потом говоришь так, что я ничего не понимаю. Татищев, не до конца поняв суть чужих слов, хмурится. Он вспоминает и свои шутки касательно семьи, состоящей из мужчин, и грёбаные шахматы. Учитывая то, что главным комплексом самого настоящего уральского мужчины оказалась любовь к мужским задницам, мозг сам собой подкидывает собственные размышления касательно Енисейского. — Если ты сейчас о Руслане, то даже окажись он самой пиздатой женщиной, я бы не поменял своего мнения, — честно говорит Юра, прикасаясь к плечу Катюши и сжимая его. — То же касается твоего Саши: он меня бесит, но не из-за своего гейства, а из-за своей надменности. Я твой друг, и мне хочется, чтобы со мной тебе было хорошо. Парень или девушка, тебе с этим человеком строить отношения. — Не важно, кто с кем спит, главное, что все довольны, — со смешком перефразирует чужие слова Костя, сглатывая ком в горле и переключая тем самым чужое внимание на свой кадык. — Вы точно все на одном сайте сидите, — смеётся Татищев, похлопав друга по плечу и упав обратно на своё место. — Ты обсуждал это с кем-то из наших? — поворачиваясь к другу, что подпихивал подушку под голову, интересуется Екатеринбург. — Я совсем долбоёб, Катюх? — недовольно интересуется Юра, наконец-то устраиваясь на своём месте. — Читал об этом много, на всяких форумах сидел, в чатах. Это давно было, ещё когда мы не общались. — Я думал, что ты только больницы искал, — делится своими мыслями Костя, быстро добавляя. — И специалистов. — Было дело, — не отнекиваясь, кивает Татищев, поправляя одеяло меж ног. — Месяца три, наверное, искал, чтобы что-то стоящее было, а не блевотное. Как представлю, что тебя заставляют блевать, глядя на члены, самому мерзко становится. — Подобное всё ещё практикуется? — Обижаешь, — фыркает Юра, вспоминая многочисленные сайты и статьи. — Я начал об этом рассуждать, когда мы с тобой к той женщине-мозгоправу сходили. Она… ну, была согласна с моим мнением, однако предложила забыть об этой проблеме и жить дальше. — И ты её послушал? — не верит Катюша, заставляя лучшего друга тяжело вздохнуть. — Не знаю, — в подушку бубнит Юра, поджимая губы. — Я и после об этом думал, но принял, наверное, когда Серёга спалился. — Вы с ним, кстати, так и не поговорили об этом, — осуждающе подмечает Уралов. Юра, переведя взгляд на Костю, смотрит в его бесстыжие глаза, осознавая, что тот знал. Поэтому Татищев и пинает лучшего друга в плечо, подскакивая на ноги и заваливая шкафоподобное существо на диван, взяв того в захват. — Скотина, хоть бы намекнул! — вскрикивает Челябинск, напрягая руки, когда Катюша пытается скинуть чужие конечности со своей шеи. Однако сделать это оказывается не так легко, учитывая, что именно Костя был тем, кто учил лучшего друга удерживать захват изо всех сил. — Да как о таком сообщишь! — переворачиваясь на спину и придавливая Татищева своим весом, шипит Уралов, стараясь не впиваться в чужую кожу ногтями в попытках освободиться. — Вспомни свою реакцию, я-то стремался говорить, а Серёге каково было! — Но потом-то продолжил! — на выдохе хрипит Юра, расслабляя руки и делая глубокий вдох, когда Костя переворачивается с чужой груди на диван. Глядя в потолок, Татищев матерится, жмурясь. — Блять, я ахуею, если даже Катя была в курсе, и я единственный, кто ничего не знал. Да, соглашусь, что в прошлом вспылил бы, но это ведь Серёга, он мой ребёнок! Восстанавливая дыхание и прикрывая глаза руками, Юра стискивает челюсть, сгибая ноги. Костя, так же восстанавливая дыхалку, тихо прокашливается, устраиваясь рядом. Татищев чувствует, как под чужим весом прогибается диван, поэтому он опускает руку на свою грудь, прощупывая её сквозь одежду и проверяя на наличие треснувших или даже сломанных рёбер. — Я не наваливался всем весом, — подмечает Уралов. — А я не сжимал со всей силы, — следом подмечает Татищев, поворачивая голову на бок и встречаясь взглядом с чужими глазами. — Ну, завалил ты меня, конечно, хорошо, — смеётся Костя, собирая подушку под голову. — Я даже хруст услышал. — Надеюсь, не хруст безе? — вспоминая о бардаке под кроватью Кати, Юра недовольно вздыхает, бегая глазами по чужому лицу. — Что Серёга доставку жрёт, что Катя с него пример берёт. — Они хотя бы едят, пока ты меня ждёшь, — ёрничает Уралов, заставляя Татищева недовольно закатить глаза. — Лучше скажи, как мне к Серёге подойти с таким разговором, — пинаясь, переводит тему Юра, старательно игнорируя то, как руки начинают гореть от глупого желания прикоснуться к мягким прядям, что лезли в глаза улыбающегося Кости. Это попахивает не гейством, а грёбаным пидорством, из-за чего Татищев решает спрятать руки под подушкой.