Зеркало

Тем днем Верджил смотрел в зеркало дважды: в ванной комнате, где забрал волосы назад, и в зале суда, на заседании, где встретился с Данте. Данте ухмыльнулся и отсалютовал ему, как Беллами у флага США. В перерыве этого никто не видел. На нем была полурасстегнутая красная рубашка, пряди неряшливо падали на лоб, одеколон скрадывал запах виски. Он — его кривое, неправильное отражение. Кровь от крови, плоть от плоти. Шесть месяцев подряд они приходили в Манхэттенский суд по делам о наследованиях, чтобы делить бизнес погибшего отца. Шесть месяцев подряд Данте заявлялся, пряча похмелье за темными очками. Как сейчас. Упал на стул, похабно цокнул языком, рассмотрев мисс Баум, его юриста. «А вы видели фильм «Адвокат дьявола»? Нет?» — хмыкнул он, и по виску врезался стук молоточка. Их, как мухи, облепили осуждающие взгляды. Одумайтесь, господа наследники — будто говорила судья. Почтите память умершего. Под эхо, охлестнувшее стены, всколыхнулась ненависть. Но не из-за памяти. Под кожей занялся больной зуд, и Верджил сжал навершие трости. Кто бы знал, как долго они пытались положить друг друга в могилу. Осуждение ничего не меняло. Вокруг их семьи трупные мухи взвились, еще когда отец зачал Еве двоих детей. С тех пор Данте никого не чтил, только портил ту самую кровь — от крови. Ею перед глазами вспыхнула красная рубашка. Наверняка она стоила ему не меньше трехсот долларов. Чего стоило Верджилу не ударить его тростью по губам, прервав слушание, — не измерить в американской валюте. Не сейчас. Позже. После. Шесть месяцев подряд Верджил делил с Данте не только отцовский бизнес, но и постель — где позволял себе совершать вещи и хуже, чем удары тростью. Вскрывать, вспарывать, резать, заниматься ретравматизацией и заместительной терапией, чтобы не ходить к психологу. Может, ему следовало. Может, следовало, но не помогло бы. — А у тебя поставленный удар, — сказал Данте, сплюнув кровь на свой же ковер, когда они, чтобы помочь ему, добрались до квартиры. Если бы Данте и сняли, то не в «Адвокате дьявола». В фильме Тарантино. На белом заалело пятно, впитавшись в ворс. Кровь от крови — едва ли не нежно вздохнул Верджил и утер ему губы. Они вылизали костяшку пальца. Если надавить на челюсть, пустили бы глубже и дальше, где теснился жар. Он выскреб бы оттуда яд зеленого змея, из самого горла. Вычистил с остервенением. Но так не делали в фильмах — разве что в примитивном, как весь его брат, порно. Сдержавшись, Верджил стиснул трость ладонью в перчатке. Слушание в очередной раз перенесли, так что им не осталось ничего кроме этого — или они сами себе не оставили. Данте паясничал: — Я запомнил, что ты любишь опасные прелюдии. Надеюсь, ты не начинаешь с них на приеме в клинике. Так что, мы будем лечить тебя? — Сначала съезди в рехаб и вылечи свой алкоголизм, брат. В голосе треснул лед, но Данте это не смутило — он привык ко льду у себя в стакане. Сдернув перчатки, Верджил толкнул его, сидящего напротив, тростью в грудь. Лопатки врезались в кресло, промяли обивку. От его хрипа горячо и болезненно дернуло под коленом. Как и всегда, Данте смотрел, будто обладал. Под взглядом, который объял шрамы на руках, лед раскололся надвое. Если захотеть, в нем можно было увидеть отражение. Но чье… Он прятал похмелье за черными очками, а Верджил — шрамы под перчатками. И лечить их не стал бы. Так что, может, их развело по сторонам не навсегда. Может, отражение — это они оба. Когда Верджил отнял трость от груди, из нее рванулся глухой и надсадный кашель. Данте отвел глаза от шрамов, а он сам достал из футляра «Medford Emperor». Лезвие заблестело на свету. Ладонь легла ниже него твердо, но голову кружило. От близости подташнивало. Как и впервые, Верджил терялся в этом, вдыхая сквозь сомкнутые губы запах стали и брата. Ладонь оттянуло рукоятью ножа — контроль, — Данте повлек его к себе за лацканы, позволив класть лезвие у горла, — доверие. В последний раз они доверяли друг другу в детстве. Когда шли за Евой в магазин, взявшись за руки, а дома подрались, как волчата, в порыве недетской детской жестокости. С рук неделями не сходили кровоподтеки и укусы. Сойдя с подбородка, лезвие толкнулось по сонной артерии, где пообещало смерть, и Данте сглотнул. Сейчас им обоим было по тридцать девять — они научились быть жестокими по-другому. Нанимать юристов, опечатывать имущество и приглашать в суд через повестку. Но от одного взгляда глаза в глаза изнутри распер тот же ледяной гнев. Он ломал ребра вширь. Они трещали. Раскалываясь на части, Верджил взял Данте за волосы и поцеловал — глубоко, горько и неотступно. Язык обвел десна, лезвие вгрызлось в старые порезы. При жизни их Ева была католичка. Если бы она узнала об инцесте, то от стыда перестала бы посещать собор Святого Патрика. Ради ее памяти он мог не целовать брата. Не потому ли целовал, что их Ева никогда не была его?.. — Ты так ни разу и не рассказал мне, какого хрена с тобой произошло, — бросил Данте, облизав рот. Лучше бы он занял его делом. Но он перехватил руки и нажал на выступавшие шрамы, и это дезориентировало. Ударило, как обухом. Контроль — не лезвие — на миг выскользнул из пальцев. Нет. Нет, нельзя позволить это. Пальцы впились в рукоять. Чтобы отомстить, Верджил рассек ему выемку между нижними ребрами, откуда брызнула кровь и затекла за пояс брюк. Не поморщившись, Данте договорил: — Только не начинай о том, что я лишил тебя материнской любви, и поэтому ты мне не доверяешь. Я по горло сыт этой чушью. С тобой что-то сделали, а я даже не могу тебе нормально помочь! Помочь… Нож взрезал кожу на выступе тазовой кости, и из краев всплеснулась кровь, разбавленная сукровицей. Вспуганное ударилось по углам. Он лез туда, где не хватало места, совал немытые руки под кожу — так пусть сначала срастит свою. И больше ему никогда — неужели ему никогда? — не захочется. Верджил надавил коротким ногтем между краев: рана сомкнулась, пульсируя вокруг пластины. Колено подогнулось. Стоило прошлому хлынуть в голову, ее накрыла и затопила чернота. Течение сбивало с ног. И хотя Данте смотрел в этот поток, будто обладал, — то, что он смотрел, будто любил вместо мертвой матери, — было куда хуже. Их общая кровь журчала, растапливая льдины. Данте весь в ней и из нее, дышал через рот, трогал мозолистыми пальцами шрамы. Такие же покроют его грудь и плечи. Тогда они по-настоящему уподобятся и станут одним отражением. Брюки натянула выпуклость. — Помоги себе, — холодно и ласково улыбнулся Верджил, опуская его ладонь ему же между ног. Данте искривил брови, но дернул молнию. Молнией в мозгу ослепило иное, вытесняющее этот образ. Испаряющее всю черноту, мутную, как Ист-Ривер по осени. Лежа в подвале на сыром полу, Верджил откашливал кровь и цеплялся пальцами за трещины. Вокруг стучали шаги. Его вздергивали на ноги, потом в свете лампы вспыхивал металл, потом из раны плескало в ту же лужу, где он едва не выплюнул гортань. Лампа-нож-кровь-нож. Цепочка лязгала, отматываясь назад и вперед. От удара звенел висок, куда вворачивались сверла голосов. Каждый раз, падая на грязный пол, Верджил падал и в собственных глазах, но потом его толкнули к спинке стула. Челюсти стукнулись между собой. — Посмотрел бы ты на себя в зеркало, Верджил Спарда, — заговорил Мундус, один из бизнесменов, по чью душу работал погибший отец. Письмо, что прислали от его имени, Верджил свернул и выбросил в урну, но тогда пришли за ним самим. — После смерти твоего отца решение за тобой. Отдай мне все материалы, закрой мое дело в агентстве, и мы разойдемся с миром. Разошлись разве что раны, которые дергало под коркой. Верджил промолчал, поджав разбитые губы. На лоб свисали встрепавшиеся волосы. Сквозь них бились очертания, но их размыл гнев. Наверное, так он походил на родного брата. Но тот сам брался за дела и заменил бы одного-двух бойцов SWAT, а он мог только молчать. Молчать ему не позволили. В губы впечатался новый удар, который толкнул голову набок. Нож, покрытый бурой пленкой, бросил под веки вереницу бликов. Нож. Нож-лампа-кровь… Они могли что угодно. Он ничего не мог. Замах — и лезвие вошло в колено, как в стейк на разделочной доске. Насквозь, так, что конец достал до стула. Мышцы свело судорогой. Вцепившись пальцами в рукоять, Верджил дернул ее наружу и прокусил себе щеки, потому что повалился на пол вместе со стулом. Рот наполнила кровь. Ногу трясло неконтролируемой дрожью. Он тронул штанину, как по мясу: от удара нож расщепил сустав глубже. Не вытащить. Его не вытащить самому. Подогнув колено к груди, Верджил сморгнул слезы и сглотнул тошноту. Тошнило от собственного же голоса — дошло сквозь марево. Он кричал. Позади захлопнулась дверь. Горло саднило, а перед глазами трупами всплывали сияющие черные пятна. У него в колене нож. Нож… Нож-лампа-кровь-нож… Чтобы порвать эту цепь, нужно быть большим, чем кусок мяса. Нужно быть старшим сыном, братом, СЕО и наследником одного из влиятельнейших бизнесменов на Манхэттене. Истекавший кровью Верджил был ничем, и от недостатка контроля в смеси с гневом его выворачивало на полу. В луже собственной крови. Вокруг лезвия сокращались мышцы, обещая абсцесс, если не вынуть. Но чернота поглотила это обещание. Там, когда ему раздробили колено, он раздробил и себя — на горсть зеркальных осколков. Там он ничего не отдал, но у него всё забрали. Здесь Данте поймал его руку с ножом, чтобы слизать кровь, а после поцеловал с языком. Ретравматизуя, леча — одно из двух. Оба разом. Грязные пальцы впились в подбородок. Поддавшись им, Верджил вздохнул, невидяще — едва ли ненавидяще — уставил взгляд на Данте и показался себе целым. С колена спала цепенелость. Впору и правда поверить, что они могли стать ближе, чем в семь лет, когда Данте отобрал у него томик Шекспира, а он разрезал ему запястье тонкой страницей. Новые разрезы уходили нитями в то время. Их время. «Мое», — рвалось из уст. Верджил сказал бы вслух и заменил руку своей, растирая смазку, но не говорил. Он болен, но не слаб. Под размашистый ритм пряжка ремня, заляпанная кровью, ударяла о подлокотник. Хотелось не этого. Изнутри царапали шипы, раня обидой. Горло сжала тихая нужда стать с братом одним — уподобить себе и уподобиться до него. Перезапустить цепочку. Посмотреть в настоящее зеркало. Обрести контроль. — Ты можешь поверить мне, Вердж… — прохрипел Данте и передвинул его ладонь с лезвием обратно к шее. Доверился сам, вот так просто. — Хотя бы раз. На перевранном имени Верджил изломал губы. Что он мог точно — вырезать брату кадык. И тогда тот захлебнулся бы своим доверием напополам с кровью. Рука едва не вздрогнула, но пальцы удержали нож у трахеи. Верджил бросил его, отправив на стол, и вздернул голову Данте за волосы. Колено, ставшее на край кресла, прострелила боль. Жалобная, жалкая. На горло давил воротник, на пах — застегнутые брюки, на виски — гордость. Но Данте ему нужен. Нужно разоблачиться перед ним от маски и одежды, подставить спину, колено, всё, что есть, как в материнском чреве. Верджила перекрутило от одной мысли, и он испустил стон. Пока колотило в голову, перед глазами окислились знакомые черные пятна. Они могли что угодно. Он ничего не мог. «Ты можешь мне поверить». Данте положил ладонь ему на поясницу, куда опустилась тяжесть. Той же тяжестью упал на переносицу взгляд. Между ними всегда была их-не-его Ева, потом — отцовское наследие, потом — лезвие ножа. Но теперь кожа слепилась с пиджаком от крови. Единственной родной. Верджил едва ли не чувствовал, как она пропитывает насквозь, пульсируя в такт сердца. И отклонился к ладони, которая держала, не давала упасть. Странное облегчение обессилило его, хотя он был волен делать всё, что угодно. Контроль лежал в руках, оставивших нож. Данте не кончал и не бросался новыми фразами из сценария Тарантино, — ждал. Молчал, сколько нужно… …что, если ему тоже нужно?.. Вздохнув, Верджил прикрыл веки и вслушался в железистый запах. То, как скользила ладонь и как держала другая, завораживало до смерти. Собственные не отпускали возвращенного контроля, но… Кажется, он только мешал. Этого не могло быть. Но внутри истаивал иней. Пораженный, Верджил не отстранился — толкнул в кресло до упора, пока ребра не выжали окровавленную ткань между ними. Вдоль груди повлажнело. Они — одно на двоих тело, которое склеилось из осколков. Можно подставить все, что остались, чтобы встали на место. Края перестали крошиться и сыпаться, как пыль. — Тебе когда-нибудь перерезали сухожилия?.. — прислонившись лбом ко лбу, безразлично спросил Верджил, и волна понимания во взгляде Данте накрыла его с головой. В ней и правда не требовался контроль. Спокойствие омыло виски. Данте потянулся к воротнику, но не настаивал. Прижавшись к стиснутой между тел ладони, Верджил сам расстегнул пуговицу и всмотрелся в его глаза. В них ожила и отвердела знакомая ровная гладь. Тем днем он увидел свое отражение в третий раз.