Цветок Бога Ра

«Когда Нил поднимается, не только земля очищается от праха, но и души людей проходят испытание — кто принесёт благодарность, а кто — страх.» — из Записей жреца из храма Хапи

Прошло два дня после того, как я видела Бифету. Два длинных, душных дня, когда солнце не щадило ни людей, ни камни. Во дворце не было покоя — всё кипело, гудело, двигалось. Готовились к празднику прилива Нила — великому дню, когда бог Хапи пробуждает воды, и река возвращает жизнь земле. От рассвета до ночи дворец жил, как улей. По коридорам сновали слуги — одни несли корзины с финиками и хлебом, другие — вазы с маслом и цветами. В воздухе стоял густой запах ладана, мёда и горячего песка. Он проникал в волосы, в ткани, в кожу, не оставляя ни одного уголка без следа праздника. Из глубины храмов доносилось гулкое пение. Голоса жрецов перекликались с ударами барабанов, и казалось, что сами стены повторяют их слова. Они пели о воде, о плодородии, о солнце — я не понимала языка, но в этих звуках было что-то древнее и неумолимое, будто сама земля отзывалась на их зов. В мастерских, за стенами дворца, раздавался звон молотков. Кузнецы чеканили знаки — солнечные круги, священных змей, фигуры богов. Металл сверкал, огонь отражался в их глазах, а воздух дрожал от жара. Я проходила мимо и видела, как они шепчут короткие молитвы перед каждым ударом, будто высекают благословение прямо из раскалённого золота. На задних дворах женщины полоскали ткани — белый лен колыхался, как волны под ветром. Они развешивали его рядами, и ветер тянул за собой запах воды, масла и трав. Служанки, смеясь, сплетали венки из лотоса и пальмовых листьев. Кто-то ронял цветы, кто-то ругался шёпотом — все торопились, будто время вот-вот кончится. В центральном дворе строили жертвенник. Каменные ступени натирали маслом, чтобы сияли. У подножия статуи Хапи — широколицего бога с водорослями в волосах — складывали подношения: корзины с зерном, хлебом, глиняные фигурки быков. Жрецы проверяли каждую, прикасались к ним пальцами, бормоча короткие фразы. Никто не говорил громко. Даже ветер, казалось, здесь звучал тише. На террасах жрицы украшали колонны дворца гирляндами из голубых лент. Цвет воды — говорили они. Цвет жизни. Ленты развевались, звенели маленькими золотыми колокольчиками, и от этого звук напоминал плеск реки. Евнухи ходили быстро, не останавливаясь. Они отдавали приказы, сверяли списки, пересчитывали дары. Один из них едва не столкнулся со мной — поклонился, не поднимая глаз, и исчез за углом, словно ветер унёс его. Даже птицы во дворе кричали громче обычного. Их крики смешивались с гулом, с запахом горящих благовоний, с пением, и всё это сливалось в одну бесконечную песню, смысл которой я не понимала. Я пыталась слушать, пыталась уловить, что происходит. Но всё вокруг было чужим — движения, слова, обычаи. Кто-то возливал масло в чаши, кто-то рисовал на земле знаки, кто-то шептал молитвы. Они знали, зачем это делают. А я — нет. Люди говорили, что, когда поднимается Нил, боги открывают глаза. И каждый человек в этот день должен показать им, кем он является. Но как это — «показать себя» перед рекой? Я стояла у колонны, глядя, как по двору проходят процессии, и не могла избавиться от ощущения, что всё это — сон. Мерит лежала в своей комнате, укрытая тонким покрывалом, жалуясь на боль в животе и слабость. Её тихие стоны доносились сквозь полузакрытую дверь, но никто особенно не спешил помочь. В гареме болезни не редкость — жара, еда, усталость, нервное ожидание. Даже лекарки не проявляли особого усердия, ограничиваясь словами: «Пусть поспит, завтра пройдёт.» Жизнь прислуги стоит не дороги и зачем за неё переживать? Я ненавидела подобный уклад, но ничего не могла сделать. Когда стояла у двери и слушала, то испытывала искреннее отвращение к самой себе. Мерит не знала, что «приболела» не просто так, а из-за меня. Ей сейчас больно и плохо, а я себя успокаиваю тем что в будущем компенсирую это и это не так страшно. Интересно, если бы она узнала что это сделала я — как бы она к этому отнеслась? «Каждый здесь носит маску. Кто-то ради выгоды, кто-то ради жизни. А я — чтобы выжить и не сойти с ума.»

***

Сегодня утром вместо неё ко мне пришла молодая служанка — Ианет. Хрупкая, смуглая, с серыми маленькими глазами, чуть вздёрнутым носом. Её движения были осторожны, почти неслышны. Она принадлежала к тем, кто знает своё место и не задаёт лишних вопросов. Тонкие руки ловко скользили по моим волосам, расчёсывая их длинным гребнем из слоновой кости. Тоже хорошая служанка, хоть не Мерит но хорошо ко мне относится. — Осталось совсем немного, госпожа, — сказала она тихо. — Ваши волосы мягкие, как нить лотоса. «А у лотоса есть нити?» Я не ответила. Смотрела в бронзовое зеркало на отражение — спокойное лицо, тонкие губы, глаза, в которых поселилась тень недоверия. За последние дни я научилась держать выражение, будто высеченное из камня. И только внутри всё ещё ворочалось: раздражение, тревога, странное ожидание. Два дня без Бифету. Два спокойных, почти счастливых дня. Пусть так и остаётся. Чем меньше его вижу, тем спокойнее на душе. Каждый раз, когда на него смотрю — перед глазами сразу рынок рабов и момент, когда меня купили. Тишину нарушил глухой стук в дверь. — Входите, — произнесла я, не поворачивая головы. Дверь отворилась, и в комнату вошёл высокий евнух. На нём был чистый белый хитон с узкой золотой каймой, а на шее — бронзовая печать дворца. Лицо без возраста, без выражения, будто вырезано из воска. Но глаза — внимательные, сухие, чуть надменные. Он поклонился, опустив взгляд к полу. — Госпожа Нефертари, — произнёс ровно, с чётко выверенным почтением, — наследный принц велел передать вам наряды и драгоценности к празднику разлива Нила. А также передаёт свою личную просьбу — чтобы вы сегодня сопровождали его на церемонии. «Кто бы сомневался? Помяни доброго человека… Благодаря его милости слухи по дворцу летели словно птицы.» О слухах я уже знала. Кто-то шептал, что я — «та, что пришла из снов Ра»; другие — что заколдовала наследника, будто демоница из древних преданий. Были и такие, кто называл меня «змеёй», хотя улыбались при встрече. Чем меньше я говорю, тем больше они придумывают, — подумала я. — Пусть. Пусть строят свои легенды. Это безопаснее, чем правда. Я кивнула евнуху. Он коротким жестом позвал стражников, и те внесли два массивных сундука из кедра, окованных бронзой и украшенных вырезанными на крышках змеями и лотосами. Когда крышки коснулись пола, по комнате разошёлся глухой звук — тяжёлый, как удар сердца. На миг мне показалось, что воздух сгустился, что стены стали ближе. Два? Серьёзно? Что он… мать его… опять выдумал? Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Ничего страшного, просто сундуки, просто дары. Но сердце почему-то билось, будто я стою перед чем-то живым. Хоть бы не голова в мёде. Смешно — сундуки, золото, драгоценности. А у меня ладони вспотели, дыхание сбилось. Я заставила себя выпрямиться. — Ианет, закончи с причёской, — произнесла спокойно. — А вы, — я повернулась к стражникам, — откройте их. Крышки приподнялись, и свет золота резанул глаза. От блеска стало мутно, запах масел и смол ударил в нос, и на секунду меня накрыла волна — как будто всё это сейчас рухнет на меня, утопит в своём сиянии. Внутри всё заныло: какого чёрта, зачем столько? Зачем это мне? Я посмотрела на золото, на ожерелья, на ткани. Они сверкали, будто живые, будто глядели на меня…Голова была бы лучше. Вот только этого мне и не хватало — золотого захламления. Он что, коллекцию сокровищ решил на мне складировать? Для этого есть Литах и гарем из тысячи красавиц. В крайнем случае, можно подарить Ментосу. Я вцепилась пальцами в подлокотник кресла, пока ногти не впились в дерево, и только тогда смогла выдохнуть. На лице — холодная маска, внутри — один сплошной шум: Спокойно… ничего не происходит. Просто ещё два чёртовых сундука золота, ага. Дыши. Не вздумай дрожать — а то решат, что я тут от любви к наследнику таю. Ага, размечтались. У меня дрожь — от мысли, что в этом сияющем аду я — главный экспонат. И главное, что без лабутен… — Позови остальных служанок, — сказала я ровно. — Пусть помогут выбрать наряд. Сегодня я должна сопровождать наследника. Через несколько минут в комнату вошли ещё две девушки. Сначала — Небет, будто маленький метеорит: невысокая, но шустрее, чем кофе по утрам. Медная кожа блестит от масла, глаза — янтарные, живые, и в них вечный огонёк: «Сейчас что-нибудь устрою».Кудри — чёрные, упрямые — рвутся из-под повязки, как заключённые на побег. Волосы-анархисты. Держитесь, девочки. Я тоже от этой страны сбежать пытаюсь, но с более крупными препятствиями. За ней — Хему, как антидот ко всему шумному в этом мире: выше, светлее кожей, лицо спокойное, почти статуарное; в движениях — опасная, раздражающе красивая уверенность. Нет, ну правда: как она так ходит? Будто в голове встроенный GPS «как не опозориться». Обе опустились на колени — синхронно, профессионально. Если бы устраивали Олимпиаду среди гаремов — эти двое взяли бы золото в дисциплине «Красиво подчиняться». Я заметила, как Небет уже всем своим существом ползёт глазами в сундук. У неё на лице такая надежда, что я чуть не сказала: «Да-да, можешь потрогать, но только аккуратно и не кусай». — Госпожа, — первой заговорила Хему, хотя глаза предательски цеплялись за лицо восхищённой Небет, — наследный принц щедр к вам. Такого богатства не было ни у одной женщины во дворце. Вот это заявление. Даже я почувствовала себя немного Инстаграм-моделью без Инстаграма. Я скрестила руки, выдохнула, как человек, который объясняет очевидное: — Если наследный принц меряет любовь к людям золотом — я уже официально ослепительная богиня. Только вот инструкцию, как всё это носить, не сломав шею, он не приложил. Девушки тихонько хихикнули. Коротко. Осторожно. Смех в гареме — это своего рода табу. Очень многие знатные дамы запрещают своим служанкам проявлять свои чувства, желания и мнения. Когда Бифету предоставил мне их, то я сразу прояснила для каждой из них как обстоят дела. Я подозревала, что кто-то из них может быть шпионом Бифету и докладывать ему обо мне, но это не подтвердилось. Первые пару дней их реакция на меня была шок, удивление и даже ужас иногда… После они даже стали позволять себе улыбаться, потом стали смеятся над моими шутками и я даже позволила себе такую мысль что у меня появились тут подруги… Если сегодня, всё пройдёт так, как я задумала — надеюсь что подарки и выкупы что я отправила в их дома скрасят их боль касаемо меня. С этими деньгами и выкупам, они смогут жить так как сами того пожелают. Повезло что, наследный принц как псих в течении нескольких недель отправлял мне украшения, ткани и золото. И за небольшую плату, один евнух согласился помочь мне с продажей. Этих денег оказалось вполне достаточно, на три выкупа и хорошую сумму, которую я разделила на три части. Евнух мне сказал, что на эти деньги можно было построить небольшой храм, но это всё теперь лирика. Небет и Хему разложили ткани на ложе — цвет за цветом. Синий — как Нил, белый — как утро, красный — как мой уровень тревожности. Украшения звенели, как маленькие цепи свободы. Кто сказал, что гарем — только сплетни? Это ещё и бесплатное шоу «Ад — это мода». Ианет стояла за моей спиной с гребнем, словно медсестра с дефибриллятором: готова спасать, если я упаду в обморок от роскоши. — Ианет, — сказала я, — расскажи о празднике. Что можно, нельзя, куда смотреть, кого не трогать, где геройски не умереть… Пока она пыталась собрать мысли, я повернулась к евнуху: — Передай наследнику, что я исполню его просьбу. Скажи ему, что его подарки для меня величайшая ценность. Можешь идти. Он поклонился так низко, будто подбирал с пола своё терпение, и растворился за дверью вместе со стражниками. Комната вздохнула вместе со мной. И запах ладана — тоже вздохнул. Наверное, от напряжения. Я почувствовала, как сердце стучит слишком быстро для женщины, у которой только что добавилось миллиард украшений: — Пойдём на террасу, — сказала я Ианет. — И принеси мне воды, завтракать сил нет. Ианет поклонилась мне и пошла на выход из покоев, а отправилась на террасу. Внутри меня зашуршало беспокойство: Не паникуй. Просто выйдешь, притворишься богиней, которой тут все уверены, что ты являешься… И постарайся не утонуть в Ниле и не опозориться перед богами, людьми и их котами. А ещё желательно — вернутся домой. Я вышла на террасу. Жар утреннего солнца ударил в лицо, но ветер с Нила был прохладным — спасительный, свободный. Там, во дворе, жизнь бурлила так же, как и в моей голове. Господи, если это всё — шутка, то очень дорогая. Каменная балюстрада под пальцами была гладкой, будто её шлифовали специально, чтобы женщины вроде меня нервно обнимали её в моменты тихой паники. Просто вдох. И выдох. Ты — знатная дама. Или хотя бы её неплохая копия.

***

А в это время в покоях госпожи царил другой мир — мир шелестящих тканей, блеска золота и тихих, горячих шёпотов. Воздух стоял густой, сладкий, с запахом ладана, смолы и пыли, принесённой с двора. За стенами звучали песни жрецов, но здесь всё было приглушённо, как будто комната держала дыхание. Хему осторожно подняла из сундука ожерелье — глубокий лазурит и золото сверкнули, словно ночь над Карнаком, где отражается небо Ра. — Смотри… — прошептала она, — такое носят только жрицы в храме Ра или те, кто рождён под его знаком. Небет стояла рядом, прищурив глаза, будто взвешивая каждую искру света. Она примерила золотой пояс с лазуритовыми вставками; пояс плотно облегал талию, блестел, будто воздух вокруг становился тяжелее. — Жрицы? — усмехнулась Небет. — Не жрицы носят такое, а те, кого сам сын солнца отмечает. Говорят, он сам выбирает камни для неё. Каждый — по звёздам. Хему кивнула, задумчиво проведя пальцем по диадеме с соколиными крыльями: — Он не просто дарит… он велит мастерам вырезать символы, что нельзя повторить. Каждая линия — будто знак, что она — единственная под солнцем. Небет вытащила из сундука ткань — белоснежный лен, тонкий, как дыхание. — Этот лен не из Фив. Его ткали на острове в устье Нила, где воду освящают перед праздником прилива. Никто другой во дворце не смеет носить такую ткань. Хему вздохнула: — И ожерелье из бирюзы он выбирал сам. Слышала, велел искать камень, что ловит свет только на её коже. Не на другой женщине, не под другим небом. Небет фыркнула, но в её голосе чувствовалась не насмешка, а тревога: — Всё это чересчур. В гареме уже шепчут, что он ослеп. Говорят, что её глаза околдовали его, что она — не женщина, а дух воды. Что, когда она смотрит — Ра поворачивает лик к ней. Хему бросила на подругу быстрый взгляд: — Тише, Небет. За такие слова языки режут. — Пусть режут, — резко ответила Небет. — Я устала слушать их завистливое блеяние! Они шепчут, будто госпожа пьёт кровь лотосов, будто владеет чарами, потому что принц не смотрит больше ни на одну. Что за бред? Она — не ведьма. Она — женщина, и, клянусь Осирисом, достойнее всех, кто носит шелк во дворце! Хему опустила взгляд, но на лице её мелькнула гордость. — Верно. Я видела, как она говорит с людьми. Не приказывает, как знатные дамы, а будто слушает их сердца. И даже те, кто ненавидит, не могут смотреть ей в глаза — они чувствуют, что она чище их всех. — А он… — Небет тяжело выдохнула. — Наследный принц, дитя солнца. Все женщины этого дворца молятся, чтобы он хоть раз посмотрел на них. А он смотрит только на неё. Хему кивнула. — Я видела это. Пару дней назад, когда он пришёл без предупреждения. Вся стража, даже евнухи, опустили головы. А она — стояла прямо. Не дрогнула. Только посмотрела. И он… склонился перед ней. Сын фараона поклонился женщине без титула. Тишина разлилась по комнате, будто воздух стал гуще. Небет опустилась на край ложа, покачала головой: — Вот почему остальные сгорают от злобы. Они привыкли видеть в нас зверушек, но не её. Для них непонятно, как можно быть любимой — не соблазняя, не унижаясь. — Потому что она — как свет солнца, — ответила Хему. — Да уж… — фыркнула Небет. — А они придумывают сказки: будто она подмешала ему траву в вино, будто ночью он слышит её голос в снах. Ещё говорят, что именно из-за неё Нил поднялся раньше срока — бог Хапи якобы желает видеть её танец у воды. — Слухи, — тихо сказала Хему. — Но иногда в слухах живёт правда. Я думаю, он действительно лишился покоя. Небет резко встала, отбросив ткань на ложе. — И что же? Пускай! Пусть знает, каково это — терять голову, как женщины теряют её из-за него. — Небет, — предостерегающе произнесла Хему, — не гневи богов. Любовь сына солнца — не подарок. Это жертва. Небет упрямо сжала губы, потом опустила глаза. — Я знаю… просто… — она замолчала, подбирая слова, — просто жаль её. Все эти богатства, все эти дары — как золотые цепи. Он вознёс её слишком высоко. А чем выше, тем страшнее падать. Хему присела рядом. — Не говори так. Она сильнее, чем кажется. Помнишь, когда Мерит заболела? Госпожа не спала, пока из соседнего города не прибыл лекарь и не осмотрел её, а до этого сидела рядом с ней. Сама несла воду, сама осматривала её. Какая ещё женщина из знатных опустилась бы до этого? — Верно, — пробормотала Небет. — В ней нет гордыни. Но и слабости тоже нет. Иногда я думаю, что она не из этого мира. Хему улыбнулась: — Может, так и есть. Обе на мгновение замолчали. За окнами звякнули голубые ленты с колокольчиками, ветер с Нила проник в комнату, колыхнул занавеси. — Знаешь, — заговорила снова Небет, — в гареме ходят споры. Одни говорят, что он велит ей стать первой супругой. Другие — что фараон никогда этого не позволит. И всё же… — она усмехнулась. — Все они злятся, потому что впервые женщина, не из гарема и всего за месяц, может стать выше их. Хему тихо произнесла: — Не из-за титула. Из-за того, что он смотрит на неё, как на равную. Небет вздохнула, поднимая ожерелье с рубинами. — Я бы отдала всё, чтобы хоть раз так на меня посмотрели. Но, — она улыбнулась с горечью, — если бы он взглянул, я бы, наверное, сгорела дотла. — А она не сгорит, — ответила Хему. — Она — огонь сама по себе. Обе тихо засмеялись. Их смех прозвучал, как лёгкий звон воды, и быстро стих. — Скажи, — спросила вдруг Небет, — ты веришь, что он сможет покорить её сердце? Хему задумалась и ответила: — Нет, — сказала она наконец. — Сердце госпожи не из золота. Его нельзя купить, только заслужить. — А если не заслужит? Хему посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом: — Тогда будущему фараону будет очень тяжело. Девушки уже закончили складывать ткани обратно в сундуки, когда дверь тихо скрипнула, и в проёме появилась Ианет. Она держала чашу с водой, от которой поднимался лёгкий пар — аромат лотоса и мяты разлился по комнате. Шагнула внутрь — бесшумно, как тень, — и всё равно заставила обеих вздрогнуть. — О, боги! — выдохнула Небет, прижимая ладонь к груди. — Ты напугала меня до смерти, Ианет! Если бы я упала — сказала бы потом жрецам, что ты дух воды пришла за моей душой! Хему едва заметно улыбнулась, но не отвела взгляда от сундуков. Ианет остановилась у входа, чуть приподняла брови и поставила чашу на низкий столик. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Вам обеим стоит воздержаться от глупых разговоров. Она скользнула по ним взглядом — быстрым, как удар ножа, но без злобы, просто констатируя порядок вещей. — Это не наше место обсуждать госпожу и тем более наследного принца. Мы — служанки. И должны помнить, кто мы. Слова могут стоить дороже золота, а иногда — головы. Небет, не удержавшись, хмыкнула и театрально всплеснула руками: — Да знаю я, знаю! Просто язык мой живёт отдельно от меня. Он, видимо, решил, что хочет роскошной смерти — быть отрезанным за лишнее слово. Хему бросила на неё взгляд — мягкий, но предостерегающий: — Осторожнее, Небет. Ианет права. Мы лишь отражение госпожи. Чем чище зеркало, тем ярче её свет. — Вот-вот, — кивнула Ианет, но угол её губ чуть дрогнул — то ли от сдержанной улыбки, то ли от усталости. — Помните это, когда шепчетесь. Стены дворца слушают лучше жрецов. Небет сложила руки на груди и с преувеличенной серьёзностью произнесла: — Поклялась бы молчать, но тогда кому я буду рассказывать, как блистала в золоте госпожи? Разве справедливо, чтобы такая красота пропадала без свидетелей? Хему качнула головой, но в глазах её мелькнуло тепло: — Ты, как всегда, не можешь жить без слов. Может, боги создали тебя не служанкой, а певицей — просто забыли сказать об этом. — А я бы им напомнила! — с вызовом заявила Небет и, на миг посерьёзнев, добавила: — Но всё равно… госпожа достойна и песен, и легенд. Если я когда-нибудь стану певицей — первой песней будет о ней. Хему наклонила голову, будто соглашаясь. — Тогда пой тише. Пусть пока слышат только боги. Ианет тихо вздохнула, но в её взгляде уже не было строгости — только усталое уважение. Она подошла к столику и взяла чашку. — Боги, может, и слушают, — сказала она, — но иногда лучше, чтобы они не слышали слишком многого. Особенно во дворце. Девушка повернулась, направляясь к двери. Звон колокольчиков на её поясе тонко откликнулся ветру из террасы. Небет, глядя ей вслед, шепнула: — А ведь даже Ианет говорит, как верховная жрица. У нас, похоже, гарем из философов. — Нет, — спокойно ответила Хему, складывая последние украшения. — Просто каждая из нас учится молчать по-своему. Комната вновь наполнилась тишиной — мягкой, как ткань под пальцами. Где-то вдалеке зазвучали барабаны, возвещая приближение праздника. Золото на сундуках дрогнуло в свете лампы, будто само слушало их разговор.

***

Ианет вышла медленно на террасу, держа чашу обеими руками. Вода внутри чуть дрожала, и солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно, отразился в ней — как свет звезды на гладкой поверхности. Воздух был тяжёл, напитан жаром и благовониями. Где-то вдали звучали барабаны — дворец жил ожиданием праздника прилива. Дойдя до террасы, Ианет остановилась. Ветер с Нила донёс запах свежей воды, прохлады и камыша. Он развевал голубые ленты, привязанные к колоннам, и те звенели тихо, будто отвечая самой реке. Она ступила вперёд, и её босые ноги коснулись прохладной мозаичной плитки. Госпожа Нефертари сидела у низкого столика, на подушках из синего и белого шёлка. Солнце падало на неё косым светом, и этот свет делал её почти нереальной. Светлые, почти белые волосы переливались, словно вытканы из солнечных нитей, а глаза — глубокие, голубые, как утренний Нил, — смотрели куда-то вдаль, туда, где вода соединялась с горизонтом. Её кожа казалась прозрачной, чуть розоватой, как лепесток лотоса, а на плечах лежал тонкий плат из белого льна. Перед ней — низкий столик, на котором стояли небольшие фигурки богов, глиняная чаша с мёдом и раскрытый свиток. Когда Ианет вошла, госпожа не сразу обернулась. Лишь ветер от её шага чуть колыхнул край покрывала. — Ты долго, — произнесла Нефертари тихо. Голос её был спокойным, глубоким, будто отголосок далёкой воды. — Я уж подумала, что вода испарилась в пути. — Простите, госпожа, — мягко ответила Ианет, подходя ближе и опускаясь на колени. — В комнате было жарко. Я остудила воду. Она поставила чашу рядом. В солнечном свете вода в ней засияла, отражая голубое небо — почти того же цвета, что глаза госпожи. Нефертари повернула голову. Несколько светлых прядей скользнули по её лицу, и Ианет поймала себя на том, что задержала дыхание. Было в ней что-то чужое, но не холодное — скорее, слишком светлое для этого места. Как будто солнце решило принять человеческий облик и село на террасе смотреть на реку. — Здесь легче дышать, — сказала госпожа, взглянув на горизонт. — Ветер с Нила живой. Он пахнет свободой. — Да, госпожа, — прошептала Ианет. — Внизу уже готовятся. Говорят, вода поднялась у северных берегов. Это добрый знак. — Добрый, — повторила Нефертари. — Для земли. Но для людей… — она чуть прищурилась, глядя вдаль, — вода не всегда приносит только жизнь. Иногда она забирает тех, кто не готов. Её голос звучал задумчиво, словно она говорила не об Ниле, а о чём-то совсем другом. — Но вас не смоет, госпожа, — тихо сказала Ианет, и сама удивилась, как уверенно это прозвучало. — Вы — как берег. Нефертари улыбнулась. Улыбка была едва заметной, но тёплой. — Берега рушатся, Ианет. Просто не сразу. Она взяла чашу и сделала глоток. На солнце капля воды блеснула на её пальцах — и показалось, будто на коже светит звезда. — Спасибо, — сказала она. — Вода прохладная. Ты всегда приносишь её вовремя. — Это мой долг, госпожа. Нефертари взглянула на неё, и этот взгляд был мягким, почти задумчивым. — Нет. Это забота. А забота не рождается из долга. Она из сердца. Нефертари поставила чашу на столик, провела пальцем по влажному краю и задумчиво посмотрела на Ианет. — Скажи, — произнесла она после короткой паузы, — ты ведь знаешь всё про праздник разлива? Ианет чуть смутилась от неожиданного вопроса, но кивнула. — Немного, госпожа. Я родом из деревни на юге, у самого берега. Там этот день отмечают с утра до ночи. — Тогда расскажи мне, — мягко сказала Нефертари, откинувшись на подушки. — Что мне следует делать? Что нельзя? Как себя вести перед богами и людьми? Я не хочу оскорбить ни тех, ни других. Ианет опустилась на колени, сложив руки на коленях, как делают перед старшими, и заговорила чуть тише — будто повторяя древние слова, услышанные в детстве: — В день, когда Хапи поднимает воды, люди встречают его как царя. С первыми лучами солнца зажигают благовония и бросают в реку лотосы — белые, если просят милости, и синие, если благодарят. Она взглянула на госпожу. — Женщина должна быть в чистом платье, без тяжёлых украшений. Только амулет или цветок — символ жизни. Нефертари чуть наклонила голову, слушая. Её волосы вспыхнули на солнце, и казалось, что каждый её вдох наполняет воздух светом. — А слова? Что произносят? — спросила она. — Жрецы читают гимны Хапи, — ответила Ианет. — А люди шепчут свои желания реке. Кто-то просит урожай, кто-то здоровье. Но главное — нельзя просить только для себя. Нужно сказать: «Пусть поднимется вода для всех». Тогда боги услышат. Нефертари провела кончиком пальца по краю чаши. — «Пусть поднимется вода для всех»… — повторила она тихо. — Красивые слова. Простые и справедливые. — Ещё, — продолжила Ианет, чуть осмелев, — когда вода касается берега, нельзя отворачиваться. Это знак благословения. Нужно смотреть прямо и не бояться. Даже если волна подойдёт слишком близко. Говорят, что Хапи испытывает сердца — кто дрогнет, а кто устоит. Госпожа посмотрела на неё с лёгкой улыбкой: — А если устоишь? — Тогда он сохранит тебя в новом году, — ответила Ианет. — И даст силу, чтобы вынести всё, что задумали боги. Нефертари на миг замолчала, будто эти слова задели её сильнее, чем следовало. Ветер тронул её волосы, и прядь упала на лоб. Она не убрала её, только тихо сказала: — Я не знаю, испытает ли он меня водой… но, кажется, другие боги уже делают это. Ианет молчала, не осмеливаясь ответить. Через мгновение госпожа снова заговорила — уже спокойнее, с привычной мягкостью в голосе: — Спасибо, Ианет. Она сделала короткую паузу, опустив взгляд на чашу с водой, а потом тихо добавила: — Скажи… я ведь должна сопровождать наследника престола на церемонии. Что мне нужно делать? Как себя вести? Ианет подняла глаза. Несколько секунд она колебалась — будто подбирала слова, чтобы не сказать лишнего. — Всё просто, госпожа, — наконец ответила она. — Вам нужно быть рядом с ним, по левую сторону. Когда начнётся церемония, вы не должны говорить первыми — только отвечать, если вас спросят. Когда фараон вознесёт молитву Хапи, вы опустите руки и голову, как знак уважения. После этого наследник подаст вам знак — вы передадите ему чашу с водой и цветок лотоса. Это будет подношение реке и богам. Нефертари слушала внимательно, чуть нахмурив брови — не от тревоги, а от желания запомнить каждую деталь. — А если ошибусь? — тихо спросила она. — Не ошибётесь, госпожа, — уверенно сказала Ианет. — Всё, что от вас требуется — быть спокойной. Остальное вы сделаете правильно. Вы ведь всегда всё делаете правильно. Нефертари чуть улыбнулась, но в её взгляде на миг мелькнула тень усталости. — Значит, сегодня фараон сам будет проводить церемонию? — Да, госпожа, — кивнула Ианет. — Сам фараон. Говорят, он велел вознести молитву о мире и плодородии. Это редкость — он не всегда появляется на праздниках. Но в этот раз, говорят, — особый год. Нил поднялся раньше срока. Люди шепчут, что это к переменам. — Перемены… — повторила Нефертари, глядя куда-то вдаль. — Египет всегда живёт переменами. Только мы к ним никогда не готовы. На мгновение обе замолчали. Ветер с Нила снова прошёл по террасе, шелестя лентами и заставив их звенеть — будто сама река слушала этот разговор. Потом Нефертари вдруг улыбнулась чуть теплее, с едва заметной игрой в голосе: — А где Небет и Хему? Они, наверное, опять спорят из-за того, кому держать зеркало? Ианет тихо хмыкнула, опустив глаза, но уголки её губ дрогнули. — Почти, госпожа. Только сегодня спор был о золоте. Небет решила, что ей больше идёт пояс с лазуритом, а Хему сказала, что он предназначен только вам. Я боялась, что они сцепятся прямо у сундуков. Но наряд и украшения они подобрали. — И чем всё закончилось? — спросила Нефертари, приподняв бровь. — Миром, — ответила Ианет, не удержавшись от лёгкой улыбки. — Я сказала им, что не по статусу им говорить о вас и принце за вашей спиной. Нефертари засмеялась тихо — смех её был как лёгкий звон колокольчиков. — У тебя редкий дар, Ианет. Ты умеешь наводить порядок даже там, где царит хаос. — Это не дар, госпожа, — спокойно ответила служанка. — Просто я знаю, что во дворце лучше спорить с духами, чем с женщинами, которым поручено украшать вас к празднику. Нефертари улыбнулась чуть шире и покачала головой. — Верно сказано. А всё же они милые. Громкие, но искренние. Наверное, поэтому я и не могу на них сердиться. Ианет посмотрела на неё внимательно, с уважением. — Они вас очень любят, госпожа. И гордятся, что служат вам. Даже если спорят, делают это от волнения. Сегодня ведь великий день. Нефертари на мгновение опустила взгляд, пальцем коснулась ободка чаши и сказала тихо, почти себе: — Да, великий. Для всех нас. Ианет… Служанка посмотрела на неё и впервые увидела в её глазах тоску и печаль и тогда госпожа заговорила: — Когда я исчезну из дворца, пообещай мне одно. Присмотри за девушками. Проследи, чтобы Мерит покинула дворец без вреда, а Небет и Хему вернулись домой и забрали свои деньги. И ты тоже, Ианет. Ианет замерла. На миг показалось, что она ослышалась. — Госпожа… что вы сказали? — голос её прозвучал почти шёпотом. Нефертари перевела взгляд на неё — спокойный, ясный, как отражение неба в воде. — Я не стану лгать. Сегодня я уйду. Исчезну из дворца. Слова легли между ними, как камень в реку. Ианет невольно отступила на шаг, будто от холодного ветра. — Уйдёте? Сейчас? Но… как же… — она осеклась, поняв, что говорит слишком громко, и перешла на шёпот. — Госпожа, вы ведь понимаете, чем это обернётся? — Понимаю, — спокойно ответила Нефертари. — С праздником разлива все будут смотреть на воду, не на людей. Это лучший день, чтобы исчезнуть. Ианет уронила взгляд на пол, пальцы её крепко сжимали край платья. — Если это ваша воля… я сделаю всё, как вы сказали. Но… — она подняла глаза, и в них стоял испуг, — наследник… когда узнает… — Пусть ярится, — перебила мягко Нефертари. — Я не принадлежу ему. Ни дворцу, ни золоту, ни его жалости. Я возвращаюсь туда, где люди зовут меня по имени, а не по титулу. Она сказала это без злости, без горечи — так, как констатируют очевидное. Ветер подул сильнее, поднял лёгкие пряди её волос, и они заскользили по лицу, будто пламя. — Я не стану притворяться, Ианет, — добавила она тише. — Вы стали мне дороги. Каждая из вас. Но я не создана для стен дворца. Пусть золото останется вам — пусть станет началом вашей новой жизни, не памятью обо мне. Ианет стояла неподвижно. Её губы дрожали, но она держалась. — Госпожа… — сказала она почти неслышно, — как я смогу просто стоять и позволить вам уйти? Здесь всё против вас. Люди, стены, даже воздух. Вас поймают раньше, чем вы выйдете из зала. — Стены и стражники не умеют плавать, — ответила Нефертари с лёгкой, едва заметной улыбкой. — А сегодня ночью вода поднимется. Хапи откроет дорогу. Остальное — на его совести. Служанка тяжело сглотнула. Она не могла поднять взгляд, боялась увидеть спокойствие в глазах госпожи — слишком правильное, слишком решительное, чтобы спорить. Нефертари поднялась. Её движения были плавными, без спешки, будто она не уходит, а завершает нечто неизбежное. Она подошла ближе, остановилась перед Ианет и положила ладонь ей на плечо — мягко, уверенно, как старшая сестра. — Ты сделаешь всё, что нужно, — сказала она тихо. — Я знаю, ты справишься. Я не прошу верности — прошу тебя быть счастливой. Ианет кивнула, с трудом находя голос. — Клянусь Хапи, я не предам. Но… — она подняла глаза, и в них блеснул страх, — вы не боитесь? Нефертари чуть усмехнулась. Не высокомерно — с усталой мудростью. — Боюсь, — призналась она. — Но страх не должен командовать судьбой. Она повернулась к реке. Вода сверкала, отражая солнце. С берега уже доносились песни и барабаны — люди готовились встречать богов. — Слышишь? — сказала она тихо. — Египет поёт. Пусть поёт. Сегодня — день богов. А ночью — мой день. Ианет опустила голову, чтобы госпожа не видела, как дрожат её губы. Она поняла, что спорить бессмысленно. Эта женщина решила всё — спокойно, как дышит. И только ветер знал, что в этой тишине у одной из них сломалось сердце.