Цветок Бога Ра

«Я даровал жизнь тысячам,

но она — даровала её мне.»

— Из хроник, найденных в Фивах.

Приписывается Рамзесу II.

С самого рассвета дворец гудел, как улей, в котором все вдруг решили стать богами. Воздух был густой, горячий, и пах так, будто кто-то смешал ладан, мёд и ожидание. Внутри — гул песнопений, шагов, шорохов. Египет жил, дышал, готовился и всё ради этого момента. А я — пыталась дышать вместе с ним. Платье на мне было цвета ночного неба перед восходом — лазуритовый лен, расшитый тонкими золотыми нитями, словно лучами Ра. Оно струилось по телу, холодное и живое, как вода. Каждая складка отражала свет, будто ткань запомнила, как выглядит рассвет. На груди — ожерелье уасх, камни бирюзы и лазурита сверкали, как капли на теле Нила. А на запястье — браслет-змея. Ключ ко времени. Я не знала, почему, но я жду что сегодня что-то произойдёт. То, чего я не могла понять, может быть я жду то, чего не осознаю. Металл был холоден, почти ледяной, и в жарком воздухе казался чем-то неестественным — как кусок ночи среди дня. Иногда мне даже чудилось, что он дышит. И ведь не зря, ведь именно она меня укусила. Я не носила его ради красоты. Я носила его ради уверенности, что мои догадки и предположения верны и сегодня я вернусь домой. — Госпожа, — шепнула Ианет, поправляя складки, — вы сегодня сияете, как луч солнца Ра. Все взгляды будут на вас. «Чудесно, — подумала я. — Пусть все смотрят, может, не заметят, как у меня дрожат руки. А если заметят — скажу, что это вибрации священного духа Хапи. Кто станет проверять?» Мы спустились по мраморным ступеням к внешнему двору. Там уже бурлила жизнь — толпы жрецов в белых одеждах, девушки с корзинами цветов, евнухи, стража, подношения, статуи. Всё двигалось в ритме, всё светилось. Барабаны били так, будто у земли появилось сердце. Я шла и думала: если б кто-то показал мне это раньше — я бы не поверила, что такое возможно без компьютерной графики. Никакой фильм не смог бы передать это ослепительное солнце, запах горящих смол, блеск золота, тысячи голосов, поющих одно имя: Хапи. Но под этим восторгом — тревога. Она тянулась, как тонкая нить между звуками. Сегодня я должна уйти. Сегодня всё решится. А вдруг я ошиблась? Что если все эти знаки, все случайности, совпадения, — просто шум мира, который я приняла за голос судьбы? Что если Бог вовсе не открывает мне путь, а предупреждает: «Не смей»? Я не знала. Я просто шла. На верхних ступенях я остановилась. С площади поднимался гул — густой, живой, почти звериный. Толпа тянулась, как море, — люди, флаги, цветы, дым. Солнце било прямо в глаза, и всё вокруг дрожало от жара. Я посмотрела вниз — и на мгновение забыла дышать. Кто бы мог подумать что даже на закате солнце может так сиять? Такого я не видела никогда. Ни в снах, ни в воспоминаниях, ни в книгах. Тысячи людей стояли на коленях перед невидимыми богами. Песнопения поднимались вверх, смешиваясь с шумом воды, и казалось, что сама река поёт. «Боже, — подумала я, — если бы кто-то снимал это, ему бы не поверили. Сказали бы — слишком красиво, чтобы быть правдой». И всё же — это было. Настоящее. Солнце скользило по лицам, по золотым маскам жрецов, по статуям, и я вдруг почувствовала странную ясность: будто на миг время замерло, как вода перед приливом. Мир держал дыхание. — Госпожа, — прошептала за спиной Хему, — наследник уже прибыл. Сердце коротко ударило — как барабан где-то далеко, потом ещё один удар, громче, ближе. Я почувствовала, будто где-то внутри меня в такт празднику тоже началась церемония — только без благовоний и песнопений, зато с паникой. Спокойно, Аэлита. Просто праздник. Просто тысячи людей, солнце, Нил и твой план на побег. Всего-то мелочи. Я повернула голову — и, конечно же, как всегда, когда вспоминаешь о ком-то не к месту, Вселенная решает подкинуть бонус-уровень. Бифету. Похититель первых поцелуев. Шёл прямо ко мне, уверенный, сияющий, как будто это не человек, а воплощённая реклама власти. «Ну вот, помяни доброго человека — и вот он уже идёт, как уведомление от судьбы. Удалить нельзя, отложить невозможно», — мелькнуло у меня в голове. Служанки замерли и почти синхронно склонились перед ним. Я тоже бы, может, поклонилась, но моя гордость решила, что мы сегодня отдыхаем. — Нефертари, что ты тут делаешь? — голос его был ровным, как у человека, привыкшего отдавать приказы, а не задавать вопросы. — Именно здесь будут стоять все благородные особы на этом празднике, — ответила я с самой невинной улыбкой, на какую была способна. — Поэтому я и пришла. Он чуть приподнял бровь, и в уголках губ появилась тень улыбки — та самая, от которой у людей пропадают аргументы и здравый смысл. А в моём случае, даже аппетит. — Ты должна подняться на помост вместе со мной и моей свитой. — Но мне и тут хорошо, — заметила я, глядя на толпу. — Отсюда всё видно. И безопасно. Он сделал полшага ближе, и в голосе появилась сталь: — Не заставляй меня повторять дважды, Нефертари. И открой этим вечером глаза хорошенько. Сегодня ты увидишь всю мощь и величие моего Египта, его рассвет. Разве он не прекраснее твоей страны? Я едва не фыркнула. Мой Египет, твой Египет… «Да уж, — подумала я, — разница, конечно, есть. У вас — фараоны, золото и жрецы, у нас — пробки, Wi-Fi и электричество. И, в целом, я бы сейчас выбрала второе. Хотя бы кондиционер. А можно домой?» Но вслух я, разумеется, ничего не сказала. Только склонила голову, как подобает послушной гостье древнего царства. Служанки двинулись за мной, и мы поднялись на помост, встав в свите наследника престола. Теперь я могла рассмотреть его ближе. На нём был наряд, от которого солнце, кажется, завидовало само себе: длинный плащ из плотного шёлка цвета тёмного нефрита, расшитый золотыми нитями в виде соколиных крыльев. На груди — широкое ожерелье с символами Ра, пояс из золота и нефрита, высокий головной обруч, отбрасывающий яркие отблески. Каждое движение отливало светом — будто сама власть приняла человеческий облик. Высокий, спокойный, слишком уверенный. Должна признать, что понимаю почему местные девушки по нему сохнут. Повернув голову, он заметил браслет на моём запястье, ухмыльнулся и отвернулся. Когда он отвернулся — браслет-змея на моей руке будто ожил. Металл напрягся, словно почуял что-то. Время поджимает. Я не знала, что это — знак или совпадение. Просто в тот момент всё вокруг стихло. Песни, гул, крики — всё растворилось. Остались только он и я. Мгновение. Одно короткое, как вдох. Не стану скрывать что испытываю к нему симпатию, как к человеку. Ведь он хорошо ко мне относился и он хороший человек, но это не отменяет что всё кончилось, даже не начавшись. «Ну вот, — подумала я. — Началось». Толпа внезапно взревела. Люди падали на колени, жрецы возносили руки к небу, и гул восхвалений ударил в уши, будто море. Я почувствовала, как дрожит земля — не от страха, а от восторга. Сотни голосов, тысячи — и все кричат одно: Наследный принц. Фараон поднял руки, и на площади воцарилась тишина. Голос его прозвучал громко, спокойно, как будто само небо слушало: — Сегодня день Хапи, день воды и жизни. Пусть мои дети и дети их детей помнят: Египет поднимается, как Нил, и несёт жизнь в каждое сердце. Когда я уйду к богам, царство это перейдёт моему сыну, наследнику престола, — дитю солнца и земли! Толпа взорвалась восторгом. Воздух зазвенел, как металл. Кто-то бросил в воздух цветы, кто-то упал ниц. Земля под ногами будто отозвалась — я почувствовала, как она вибрирует, как будто сам Египет говорит: «Да, он наш». Я стояла рядом, глядя на всё это, и думала: ну и как после такого сбежать? У него даже почва под ногами работает на пиар. И всё же я не могла отвести взгляд. Мир действительно изменился. Время провернулось. Ключ в моей руке щёлкнул — тихо, но я это услышала. Я всё ещё стояла — как часть света, как часть праздника, как женщина, которая делает вид, будто не собирается исчезнуть этой ночью. «Смотри, мой солнечный бог, — прошептала я про себя. — Праздник начался. А ты даже не знаешь, что сегодня потеряешь.» Жрецы начали движение — медленное, размеренное, будто сама река текла сквозь их шаги. Барабаны отбивали ритм, и звук отдавался в груди, как второе сердце. Воздух наполнился пеплом благовоний и пылью золота, солнце стало почти белым. Всё вокруг светилось, словно день решил сгореть дотла. Бифету стоял рядом со своим отцом, который светился радостью и гордость за Бифету. Всё таки они отец и сын и очень похожи даже внешне. — Пора, — произнесла Ианет, тихо. Жрецы вынесли чашу с водой из Нила и положили перед ним цветы лотоса. Всё замерло. Даже ветер, кажется, затаил дыхание. Я почувствовала лёгкое прикосновение к локтю — знак. Ианет сзади шепнула едва слышно: — Сейчас, госпожа. Я шагнула вперёд. Мои ноги, кажется, двигались сами — тело помнило ритуал, а разум где-то отставал и наблюдал со стороны, как всё это происходит. Я взяла чашу. Вода внутри дрожала, отражая солнце, и на секунду показалось, будто в ней вспыхивает пламя. Пусть поднимется вода для всех, — вспомнила я слова Ианет. — Не для одного. Для всех. Я протянула чашу Бифету. Он взял её — и наши пальцы едва соприкоснулись. Мгновение, едва ощутимое, но достаточно, чтобы всё остальное перестало существовать. Он посмотрел на меня — и в его взгляде не было ни торжества, ни гордости. Даже в такой ситуации умудряется флиртовать со мной. — Во имя Хапи, несущего жизнь, — произнёс он громко, так, чтобы слышала вся площадь, — пусть эта вода станет благословением для земли, для людей и для тех, кто несёт свет в сердца других. Толпа ответила громким возгласом. Голоса смешались, как волны. Я опустила голову, как требовал обычай, но внутри всё кипело. Вернувшись к свите наследника престола, я наблюдала за торжественным лицом фараона. Как там его зовут… Сети, кажется. Да, свет в сердца других. Конечно. Особенно если эти сердца принадлежат людям, которых ты держишь под замком. Жрецы подняли руки, и началась песнь — древняя, протяжная, будто сама река пела через них. Бифету шагнул вперёд, возливая воду в золотую чашу у подножия статуи Хапи. Капли разбивались на свет, словно стекло. Толпа закричала. Люди падали на колени. Небо, казалось, раскалилось до белизны. А я стояла, глядя на эту волну восторга, и чувствовала — всё это не для богов, не для фараона, не для него. Это — гимн власти и самолюбования. Шум, чтобы не слышать тишины. Ментос, который стоял позади меня, мне прошептал: — Видите, госпожа Нефертари, это Египет. Его сила. Его дыхание. Разве он не прекрасен? Я чуть прищурилась от света. Прекрасен — да. Только слишком громкий. И слишком уверенный, что мир крутится вокруг него. — Прекрасен, — ответила я спокойно. — Как солнце перед закатом. Как и наш принц. Толпа всё ещё была в восторге, как будто на рок концерте. Земля дрожала, как живое существо. Даже статуи, казалось, смотрели вниз — на сына солнца, который уже начинал верить, что и сам стал богом. А я стояла рядом со свитой Бифету, с холодным змеем на руке, и чувствовала, как где-то в глубине этого грохота — шевелится змея. Мой путь. Мой побег. «Празднуй, мой золотой бог, — подумала я. — Пусть земля дрожит от восторга. А ночью — от того, что ты не сможешь найти меня.» Я улыбнулась — чуть, едва заметно. И впервые за всё время почувствовала: праздник действительно начался. Для всех — свой. Толпа всё ещё ревела, восхваляя имя наследника. Песнопения взлетали к небу, барабаны били в такт, и казалось, что сам Нил дрожит от восторга. Бифету стоял рядом с отцом, чуть позади, — солнце бликовало на его золотом плаще и нефритовых узорах, делая фигуру почти нереальной. Фараон Сети поднял руки, и площадь мгновенно стихла. — Сын мой! — его голос прокатился над площадью, тяжёлый и торжественный, как сама власть. — В этот счастливый день, когда Нил поднялся и боги благословили нас, я хочу даровать тебе ещё одно задание. Задание, достойное наследника Египта. Толпа затаила дыхание. Фараон сделал паузу и обернулся к сыну. — Свадьба. Слово отозвалось по площади, как удар грома. Даже барабаны будто на миг запнулись, решая — играть дальше или бежать в ужасе. — Поговаривают, — произнёс фараон, — что ты привёл во дворец иностранную девицу. Более того, желаешь сделать её своей наложницей. И в этот момент я услышала. Первая мысль: блять. Вторая: серьёзно? Прямо сейчас? На людях? А третья, самая честная — можно я просто исчезну? Вот так: хлоп — и вместо меня остаётся облачко ладана и лёгкий запах неловкости. Мне захотелось закрыть лицо ладонями и прошептать: «Аэлита, молодец! Отлично! Только ты могла попасть в любовный скандал на государственном уровне ещё до того, как успела сбежать из древности.» Толпа зашумела. Сотни глаз, тысячи лиц — и все смотрят. Вот она, та самая «иностранная девица». Поздравляю, ты теперь достопримечательность. Я не сразу решилась поднять взгляд на помост. Но всё же подняла. И встретилась с ним. Бифету стоял чуть позади отца — неподвижный, как изваяние. Но я видела то, чего, кажется, не замечал никто. Плечи напряжена. Пальцы на правой руке сжаты в кулак. Челюсть — стальная. Взгляд — тёмный, тяжёлый, будто он силой удерживает себя, чтобы не сказать что-то вслух. Он смотрел не на отца, не на толпу — на меня. И это не был взгляд гордого наследника, которого застали врасплох. Это был взгляд человека, который понял, что его жизнь сейчас решают без него. Я не знала, что больше читалось в этих глазах — злость, бессилие или отчаянное желание всё это остановить. Наверное, всё сразу. Ты не хочешь этого, да? — мелькнуло у меня в голове. — Не хочешь этих слов, этой сцены, этой свадьбы, этого «сына солнца». Но у тебя нет права даже моргнуть не вовремя. И, как ни странно, стало почти жаль его. Почти. Фараон говорил дальше, и каждое слово звучало как удар в бронзу: — Я не против, — продолжил Сети, — однако прежде ты непременно должен взять в жёны благородную девушку с прочным статусом. Или наложницу из числа принцесс соседних держав. В противном случае твой авторитет пошатнётся. А вместе с ним — равновесие всего Египта. Я стояла неподвижно, хотя внутри всё скручивалось. Ага, равновесие Египта — это важно. А моё личное равновесие уже пошатнулось и валяется где-то у ног жреца. Толпа шепталась, некоторые девушки смотрели на меня с жалостью, другие — с завистью, а кто-то просто с интересом, как на редкое животное. Бифету молчал.Он не проронил ни слова. Но я видела, как едва заметно дрогнули его губы — не в улыбке, нет. Скорее, будто он сдерживал что-то, что могло сорваться. Даже наследнику солнца не позволено выбирать, кого любить, — подумала я. — Добро пожаловать в мой клуб несвободных душ. Фараон поднял руку, и его голос снова зазвенел над площадью, как сталь по камню: — Нужно как можно скорее устроить тебе встречу с первой принцессой! Следуйте за мной! Сегодня я устроил своему сыну смотрины принцессы! Толпа взорвалась восторгом, барабаны загрохотали, и вся площадь превратилась в золотое море. А я стояла и смотрела, как он делает шаг за отцом — медленно, почти неохотно. Перед тем как исчезнуть за процессией, он вдруг бросил взгляд через плечо. Просто на долю секунды. Но этого хватило. Я увидела всё. Ту же тишину в глазах. Тот же немой вопрос, на который нельзя ответить. И что-то ещё — странное, тяжёлое, как будто он молча говорил: «Не верь ни одному моему шагу.» И тогда я впервые поняла — он не просто наследник, не просто фараон в ожидании. Он — пленник. Только клетка у него позолоченная. Толпа снова закричала его имя, земля дрожала, но я слышала только своё дыхание. И где-то в глубине мысль, тихая, настойчивая, почти смешная: Да уж… кто бы мог подумать, что даже в древнем Египте всё решает семейный совет? Отвечаю, каждый второй. Сердце даже колит... Почему? Почему когда я смотрю когда он уходит с таким взглядом, то чувствую сожаление и желание пойти за ним? Не стоит отходить от плана. Толпа редела, как отступающая волна. Песнопения стихали, но воздух всё ещё звенел — будто Нил не хотел отпускать свой праздник. Фараон и Бифету уже направлялись к дворцу, а за ними — сверкающая свита, как золотая река, в которой тонул каждый взгляд. Я стояла чуть в стороне с Небет, Хему и Ианет. Три лица — родные, тревожные, такие разные и такие близкие. И вдруг поймала себя на том, что хочу просто остановить время. Ещё минуту — пусть всё подождёт. — Возвращайтесь, — сказала я негромко. Они обернулась. Три пары глаз. Небет, как всегда, вспыхнула первой: — Госпожа, но праздник только начался! — в голосе — недоумение, искреннее, почти детское. Хему шагнула вперёд, сдержаннее, но настороженно: — Мы должны сопровождать вас, как всегда. Это ведь наш долг. Я выдохнула, медленно, будто эти слова нужно было вытолкнуть изнутри. — Сегодня — нет. — Я улыбнулась мягко, почти по-матерински. — Сегодня мне нужно, чтобы вы просто отдохнули. И не спрашивали почему. Ианет молчала. Только её взгляд задержался дольше, чем у остальных. Я видела, как в глубине её глаз шевельнулось узнавание — тихое, без слов. Она поняла. И мне стало от этого больно. Настолько, что захотелось сделать вид, будто я просто капризничаю. Не сейчас. Не показывай им. Пусть думают, что ты просто устала. — Но... госпожа, — начала Хему, — если наследник спросит, где вы... — Он не спросит, — ответила я тихо. — Сегодня ему будет не до меня. На миг все трое притихли. Я смотрела на них — таких живых, тёплых, немного наивных. И вдруг поняла: вот ради чего стоило пережить всё это. Ради того, чтобы хоть однажды почувствовать — меня кто-то по-настоящему любит. — Вы были хороши со мной, — сказала я тихо. — Даже когда я не заслуживала. — Госпожа... — шепнула Небет, и её глаза блеснули. — Тсс, — я улыбнулась. — Не нужно. Просто помните: всё, что я вам дала — не долг, а благодарность. Живите, не бойтесь. И... не ждите меня. Небет заплакала. Настояще, беззвучно. Хему сжала её за плечи, но сама отвела взгляд, чтобы не видно было, как дрогнули губы. А Ианет всё стояла прямо — спокойная, сдержанная, но в её взгляде я видела всё. Абсолютно всё. Она знает. И всё равно не остановит меня. — Идите, — сказала я мягко. — Сейчас. Пока никто не заметил. Они не двинулись. И тогда я подошла сама. Обняла их всех сразу — коротко, неловко, но крепко, будто хотела передать что-то, что не умеют передавать словами. Кожа пахла ладаном и солнцем, волосы — водой и лотосами. Я запомнила этот запах, эту минуту, этот вес трёх сердец рядом. Навсегда. Когда я отстранилась, они стояли, опустив головы. Небет всхлипывала, Хему молчала, Ианет тихо вытерла угол глаза. — Всё хорошо, — сказала я. — Я просто хочу побыть одна. С улыбкой. Настоящей. Чтобы им запомнилась именно она.И они ушли. Сначала Небет, потом Хему. Ианет — последней. Перед тем как исчезнуть в толпе, она обернулась. Наши взгляды встретились, и в них было всё, что нельзя было сказать вслух. Прощание. Я осталась одна. Толпа снова загудела, барабаны ударили, где-то зазвучал голос глашатая, возвещающий новую церемонию. Вот и всё, — подумала я. — Они в безопасности. Теперь мой черёд. Я выпрямилась и пошла туда, где меня ждали — туда, где начнутся смотрины принцессы и закончится моя игра.

***

Я молча прошла в ряды придворных дам. Всё происходило так быстро, что я почти не успела сообразить, как оказалась среди женщин, благоухающих ладаном, маслом и властью. С каждым вдохом я чувствовала, как воздух становится плотнее — будто сам дворец дышит, следит, слушает. Шёлк шуршал, золото звенело, разговоры стихали, и всё это походило на какую-то странную игру, где каждый знает свою роль, кроме меня. Я встала чуть сбоку, стараясь не выделяться. Фараон Сети уже восседал на троне — ослепительно золотом, с уреем, сверкающим на лбу. Он сидел так, будто весь мир принадлежал ему — и, если честно, в этот момент так оно и было. А рядом, на соседнем троне, сидел Бифету. Свет от факелов играл на его одежде — тёмно-зелёная ткань переливалась, как чешуя священного крокодила, а золотые вставки сверкали, будто солнце решило отразиться в каждом шве. И всё это — безупречно, идеально, блестящие. Только глаза его не блестели. Я знала этот взгляд: спокойный снаружи, выжженный изнутри. Он улыбался отцу. Даже слегка склонил голову, как положено. Но улыбка не касалась глаз — просто изгиб губ, почти механический. Я видела, как напряжённо двигается его челюсть. Как будто каждое слово, произнесённое фараоном, нужно было проглотить, не подавившись. Да уж, кто бы подумал, что наследнику солнца иногда хочется просто выключить свет. И вдруг он повернул голову — в мою сторону. Моё сердце коротко стукнуло. Один раз. Громко. Как барабан где-то вдалеке. О, нет. Только не сейчас. Не смотри сюда. Я сделала шаг в сторону и скрылась за высокой придворной дамой с причёской, достойной отдельного храма. Башня на голове, вуаль, кольца — идеальное прикрытие для женщины, мечтающей исчезнуть. Фух. Пронесло. Спасибо, прекрасная незнакомка с архитектурной причёской, ты — мой личный сфинкс прикрытия. Тем временем фараон говорил что-то о богах, благословении и вечной славе Египта, а Бифету всё больше выглядел так, будто его сейчас благословят на бессрочную скуку. В какой-то момент он даже слегка моргнул — не просто от усталости, а от внутреннего: «Я устал от вашего вечного золота». Потом он всё же решился заговорить. — Отец, — сказал он ровно, — за эти два дня подготовки к церемонии я сильно устал. Умоляю вас, позвольте мне вернуться в комнату и отдохнуть. Фараон медленно повернул к нему голову. Тяжело, с тем самым величественным видом, каким только отцы богов умеют смотреть на сыновей. — Я знаю, тебе скучно, — произнёс он с тенью улыбки. — Успокойся. Отец приготовил тебе подарок, который, несомненно, тебя удовлетворит. Подарок? Прекрасно. Отцы богов обычно дарят детям новые обязанности, а не радости. Я невольно взглянула на Бифету. Он выпрямился, но в его взгляде мелькнуло то же чувство, что и у меня: настороженность. Браслет-змея на моей руке вдруг сжал запястье сильнее. Фараон хлопнул в ладони, и стражник выкрикнул: — Быстрее! Приведите Маатнефруру! Имя пронеслось по залу, как вспышка света. Музыка стихла. Все головы повернулись к высоким дверям. Двери медленно распахнулись, и в зал вошла девушка. Она была… совершенство, вылепленное из света. Высокая, стройная, кожа — белоснежная, будто не касалась солнца, глаза — чисто голубые, как небо в час рассвета. Длинные тёмные волосы спускались по плечам, а лёгкое платье из белого льна струилось за ней, словно дым. За ней, бесшумно, шли служанки — тени, повторяющие каждое её движение. — Встречайте, Маатнефрура! — громко произнёс стражник. Я вздохнула. Ну конечно. Красавица. Если красота — оружие, то у этой девушки полный арсенал. У неё даже ресницы — как копья. Фараон приподнялся с трона, его голос стал мягким, почти отеческим: — Маатнефрура, приветствуем тебя в Египте. Девушка подняла голову. На мгновение её взгляд встретился с его, и я почувствовала холодок по спине. В глазах этой принцессы не было страха. Только отчаяние. — Убей меня, — сказала она. Зал вздрогнул. Люди ахнули. Кто-то тихо вскрикнул, кто-то зажал рот рукой. А фараон... засмеялся. Низко, глухо, с каким-то странным удовольствием. — Убить тебя? — переспросил он и, словно по сценарию, взял со стола маленькую куклу — глиняную, расписанную красками. Он посмотрел на неё, потом — на девушку. И вдруг с размаху швырнул её о пол. Кукла раскололась с треском. Голова покатилась к ногам Маатнефруры. — Откуда ты знаешь, что я не смогу убить тебя? Убить тебя и сломать эту куклу — какая разница? Тишина. Девушка побледнела. Её губы дрогнули, но она не отступила. Я не знала — от смелости или от шока. А я… стояла и смотрела. И внутри всё сжалось. Вот она, древняя борьба за права. Версия до нашей эры. Только лозунг другой: “Правда принадлежит тому, у кого в руках власть и кукла”. И потом кто-то удивляется, что Бифету живёт с лицом “мне всё равно”. Конечно всё равно, когда рядом с тобой — человек, для которого смерть и игрушка стоят одинаково. Фараон, довольный произведённым эффектом, откинулся на трон и сказал громко, чтобы слышали все: — Сын! Это и есть мой тебе подарок! Семнадцатая принцесса хеттского царства — Маатнефрура! Толпа ожила — кто-то зааплодировал, кто-то зашептался. Я чувствовала, как воздух в зале стал тяжёлым, как будто все вдохнули и забыли выдохнуть. Я посмотрела на Бифету. Он не двинулся. Сидел, будто прирос к земле. Лицо без выражения, но глаза... В них была такая ледяная пустота, что я поняла — если бы он мог сейчас исчезнуть, он бы это сделал. Браслет снова сжал мою руку. Сильнее. Я будто услышала в голове шёпот: смотри, запоминай — и не становись частью этого. Зал погрузился в вязкую тишину, как в густой мёд. Пламя факелов дрожало, золотые отблески ползли по лицам придворных, а воздух, казалось, вот-вот треснет — настолько он был натянут. Маатнефрура стояла посреди этого света, бледная, тонкая, как белый лотос, сорванный с корней. А фараон — напротив — сиял, будто наслаждался её страхом. Он медленно вертел в пальцах обломок куклы, точно это был драгоценный камень, а не символ того, что он только что сделал. И тут голос Бифету прорезал воздух, как сталь. — Семнадцатая принцесса? Та, которой больше всего дорожит Хеттское царство? Как она могла оказаться здесь? Этот голос... В нём впервые за всё время прозвучала эмоция. Не просто раздражение или скука — настоящая, живая искра. Я почти почувствовала, как у всех придворных синхронно дрогнули плечи. Даже фараон слегка приподнял бровь. — Своевольная принцесса, — произнёс он наконец, — чтобы избежать брака по указке отца, она прибыла в приграничный город. В результате оказалась на поле военных действий, где её и поймали. Он сказал это спокойно, даже с лёгким удовольствием, будто пересказывал весёлую байку. Маатнефрура едва заметно пошатнулась, но не упала. Я видела — в ней борется гордость и страх, и пока гордость побеждает. Бифету медленно выпрямился, и я поймала в его глазах холодный блеск рассудка — того, что спасает, когда всё остальное рушится. — Отец, — сказал он, улыбнувшись едва заметно, — вместо того чтобы даровать её мне... лучше использовать её как рычаг давления. Потребуем обменять её на укреплённый город. Их правитель слишком дорожит принцессой, чтобы отказать. Улыбка. Холодная, расчетливая. Я знала, что это — не предложение, а проверка. Он пытался не спорить, а направить разговор в сторону логики. Но фараон лишь усмехнулся. — Один-два крохотных городка совершенно не имеют значения, — сказал он. — Более того, после обмена хетты могут снова развязать войну, разорвать соглашение и вернуть территории... Он медленно поднялся с трона. Всё вокруг словно ожило: барабаны зазвучали глухо, словно сердца, толпа всколыхнулась, воины встали прямо. — Однако! — загремел фараон, — хеттские земли рано или поздно станут частью Египта! Я возглавлю великое войско и обращу в пепел их трон! Пусть боги будут свидетелями: Египет склонит голову лишь перед солнцем Ра! Голос его перекрыл всё. Пламя колебалось, стены дрожали, и мне показалось, будто весь дворец сейчас рухнет от громкости его безумного величия. Толпа зашумела — кто-то хлопал, кто-то вскрикивал, кто-то просто дрожал от страха не поддакнуть. А я стояла и думала: Великолепно. Добро пожаловать в психиатрическую клинику имени Ра. Король, уверенный, что его крик заставит боги менять политические границы. Принц, который выглядит, будто молится об астероиде. Принцесса — пленница, попросившая смерти. И я — гостья из XXI века, стоящая между ними и мечтающая о кофе. Если это не дурдом, то я не знаю, что такое. Серьёзно, если бы кто-то сейчас сказал “перерыв на обед”, я бы просто убежала за первым куском хлеба и больше не вернулась. Фараон сжал кулаки, поднял их к небу. — Когда придёт это время... что будут значить несколько принцесс или парочка городов?! Маатнефрура подняла голову. Губы дрожали, но в глазах — пламя. Женщина, у которой уже нечего терять. — Глупый фараон Египта! — выкрикнула она. — Боюсь, что ещё до того, как я обращусь в прах, своим безумием ты сам себе построишь золотую гробницу! Эхо её слов будто ударило по залу. Люди отшатнулись, будто звук мог обжечь. Кто-то прикрыл рот ладонью. Даже фараон замер — на мгновение. А потом рассмеялся. Этот смех... Он был страшный. Не человеческий. Как будто сквозь него смеялось что-то древнее, безжалостное, не знающее меры. Я глядела на неё и думала: Вот отчаянная. Безумная. И, наверное, самая живая из всех, кто здесь стоит. Она хотя бы сказала то, что думает. А я — молчу, потому что знаю, чем это заканчивается. Если это и есть храбрость, то, может, безумие — не самое худшее, что может случиться с человеком. Фараон наклонился вперёд, и тень от его фигуры легла на Маатнефруру. Она будто утонула в ней. — Маатнефрура, — произнёс он медленно, — я не могу прямо сейчас убить тебя. Голос — мягкий, почти ласковый. А от этого — ещё страшнее. — Ты станешь наложницей моего сына. Без церемонии, без почестей. Это станет позором для твоего царства. Семнадцатая принцесса, именуемая самой прекрасной со времён основания Хеттского царства, станет просто женщиной при принце Египта. Ты, что сбежала от брака, устроенного отцом, — добровольно прибыла в Египет. Маатнефрура рухнула на колени. Белое платье растеклось по полу, как снег, расплавленный солнцем. Она закрыла лицо руками, но не заплакала. Только дыхание стало рваным. Я стояла в стороне и чувствовала, как всё внутри сжимается, как будто кто-то медленно обвивает меня невидимыми лентами. Стыд, злость, жалость — всё вместе, спутавшись. Вот оно, величие древнего мира. Красиво, блестяще, и абсолютно безумно. У них сила — это зрелище, а унижение — форма искусства. И все сидят, молчат, делают вид, что это в порядке вещей. Я перевела взгляд на Бифету. Он встал с трона Ни морщины, ни движения. Но я видела — его взгляд уже не на принцессе, не на отце. Где-то внутри него что-то переломылось. Холодная трещина — не гнев, а осознание. Он хотел возразить. Я чувствовала это, будто сама слышала, как мысли стучат у него в висках. Скажи хоть слово, — мысленно прошептала я. — Хоть одно. Пока не поздно. Но он не сказал. Стиснул зубы, опустил взгляд — и всё. И в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Не за принцессу. За него. Потому что человек, который перестаёт сопротивляться — уже не живой. Бифету...

***

Сначала я почувствовала лишь лёгкое тепло — как будто солнце опустилось на кожу. Потом браслет на запястье зашевелился. Словно живой. Золотая змея подняла голову, её рубиновые глаза вспыхнули, и металл внезапно начал сжиматься. С каждым движением кольца всё теснее обвивали руку, впиваясь в кожу. Я зашипела от боли — странно, но звук напомнил мне её собственный свист. — Что за… — прошептала я и прижала руку к груди. Металл раскалился, будто дышал жаром. Кровь выступила на коже — алая, густая, тяжёлая, как капля солнца на песке. Толпа вокруг гудела, люди смеялись, музыка гремела, но для меня всё это вдруг исчезло — остался только гул сердца и шипение браслета. Что за… чёрт. Нет, не сейчас. Не здесь. Я бросилась прочь. Шёлк юбки зацепился за чью-то ногу, кто-то крикнул, но я не остановилась. Боль в запястье обжигала. Воздух был горячим, как дыхание бога солнца, и казалось — стены дворца вот-вот рухнут. Когда я почти достигла выхода из зала, позади раздался громкий, властный крик: — Нефертари! Голос ударил, как молния. Я обернулась. Он шёл ко мне — высокий, сверкающий, как сама власть. Золото доспехов, тёмно-зелёные ткани, отблеск нефрита и солнца в глазах. Бифету. Его лицо — камень, но глаза... глаза были живыми. В них — тревога, гнев и что-то ещё, что он, вероятно, сам не осознавал. Он остановился передо мной и резко схватил за руку. Сила его пальцев пронзила болью рану, кровь вновь проступила из-под браслета. — Нефертари! Почему ты так себя ведёшь?! — голос сорвался, слишком громкий, слишком личный. — Замаскировалась, затесалась в свиту иностранных послов?! Неужели ты… Он осёкся. На миг замер. Я видела, как в его взгляде что-то дрогнуло — как будто он понял, что перед ним не просто женщина, нарушившая порядок. — Неужели Нефертари всё видела? — мелькнуло у него в глазах. И мне даже захотелось усмехнуться: о, да, видела. Даже больше, чем ты думаешь. — Если бы не одеяние, — сказала я, пытаясь говорить спокойно, — начались бы пересуды. Как ещё мне было посмотреть? Он нахмурился, пальцы всё ещё держали меня. — Ты всё видела? — Да. Она красивая. Очень. — я посмотрела прямо на него. Бифету сжал губы. — Ты не почувствовала ни капли неудобства? — Какого неудобства? — переспросила я. Он резко вдохнул, будто проглотил что-то острое. — Например... не хочешь, чтобы я брал её в наложницы. Этот брак выгоден Египту. Так будет правильно. Он шагнул ближе. Я почувствовала запах ладана и золота, теплоту его дыхания. Пальцы коснулись моего подбородка — осторожно, почти нежно, но в этом прикосновении ощущалась власть. — Я не понимаю... на что ты надеешься? Между нами не может быть никакой связи, — сказала я тихо. Тишина повисла, тяжелая, как влажный воздух над Нилом. Где-то далеко пели жрецы, и их голоса звучали, как эхо чужого мира. Час. Полтора — не больше. Потом всё это исчезнет. Египет, золото, солнце, он. И я тоже исчезну. — Замолчи! — крикнул он. — Нефертари, я могу дать тебе всё! Почему ты так хочешь покинуть это место?! Его голос дрожал, в нём был гнев, боль и отчаянное что-то — словно солнце, потерявшее небо. — Эта особенная девушка, — пронеслось в его мыслях, — стоит передо мной как птица из света. Её крылья почти касаются земли, но она не моя. В любой миг она взлетит. Улетит. Оставит меня во тьме. — Я говорила, что вернусь домой, — ответила я. — И я вернусь. — Я сын фараона! — выкрикнул он. — Солнце, освещающее золотые земли! Всё это — моё! Она всего лишь красивая птица, — подумал он. Если не послушает — я сломаю ей крылья. — Если тебе не нравится Маатнефрура, я отправлю её в холодный дворец, — сказал он. — Вы никогда больше не встретитесь. Я заставлю её остаться рядом. Пусть лишится крыльев — зато будет моей. — Я сделаю тебя своей наложницей, — сказал он с тихой решимостью. — Я дам тебе всё. Обещаю. Я смотрела на него, и в груди было пусто. Он не понимал. Он искренне думал, что “всё” — это богатство, власть, храм, статус. А я знала, что “всё” — это просто возможность быть собой. Я улыбнулась. — Мне жаль, — сказала я мягко. — Что ухожу именно так. Но спасибо тебе за всё. За заботу. За то, что ты… старался. — Что? — спросил он тихо, будто не расслышал. Я подняла руку. Кровь стекала по пальцам, змея на запястье словно оживала — золотые кольца двигались, как живые мышцы. Рубиновые глаза вспыхнули, и воздух вокруг задрожал. — Прощай, — сказала я. Он хотел ответить, но не успел. Свет взорвался, как тысяча солнц. Браслет сверкнул — и волна горячего сияния захлестнула всё вокруг. — Нефертари! Что происходит?! — кричал он, хватая воздух, пытаясь дотянуться до моей руки. Свет стал ослепительным. Кожа на моих руках начала терять цвет, растворяется. Тело становилось прозрачным. Он рванулся вперёд, схватил воздух, в котором секунду назад была моя ладонь. — Запрещаю тебе исчезать! — крикнул он. — Слышишь?! Запрещаю! Я смотрела на него — на его лицо, искривлённое болью, на руку, протянутую ко мне. Слёзы блеснули в его глазах — или, может, то был просто солнечный отблеск. Прости, — подумала я. — Нефертари! — последний крик. Мир вспыхнул золотом. Всё исчезло — звуки, лица, даже жара. Остался только свет. И тишина.