Цветок Бога Ра

«Фараоны умирают от любви, а я — от стыда за то, что всё ещё скучаю по идиоту, который считал себя богом.»

Сначала было ощущение покоя. Никаких барабанов, песнопений и криков. Только ровное гудение — будто кто-то поставил на повтор один-единственный мягкий звук, и он держал меня между сном и реальностью. Воздух пах лекарствами, чистотой и чем-то стерильным, чужим. Не дымом ладана, не горячим песком, не цветами лотоса — хлоркой. Просто хлоркой. Так пахнет настоящее. Я открыла глаза. Белый потолок. Свет лампы, режущий глаза, и тихий писк аппарата. И два силуэта рядом. Мама и папа. «Я вернулась домой… Наконец-то всё позади». Мама держала меня за руку обеими ладонями, словно боялась, что я исчезну, если отпустить хоть на секунду. Папа сидел рядом, не мигая, с тем же лицом, с каким он однажды ждал, пока меня вытащат из наркоза после аппендицита. Только теперь в его взгляде было больше морщин и страха. — Привет, — выдавила я хрипло. Голос прозвучал чужим, будто из-под воды. Мама вздрогнула и подняла голову. — Литочка… — она не сдержалась и заплакала, слёзы текли прямо по щеке, но она улыбалась. — Господи, наконец-то… Папа тяжело выдохнул, шумно, будто только что позволил себе снова дышать. Он положил руку мне на плечо и сказал тихо, но срывающимся голосом: — Мы думали… — он не договорил. Просто покачал головой. — Как ты себя чувствуешь? Я попыталась сесть, но тело будто налилось свинцом. Всё ломило, особенно плечи и правая рука. — Нормально, — соврала я. — Где я? — В больнице, — ответил папа. — Что случилось? — спросила я, хотя часть меня уже знала, что не хочет знать. Мама сжала мои пальцы и ответила: — Лита, — сказала она тихо, — ты… стала свидетелем нападения. В музее, преступники напали на тебя с целью похищения драгоценностей. Я моргнула и спросила: — Нападения? Мама кивнула, и глаза её снова заблестели: — Всё произошло очень быстро. Я сразу побежала туда, как только узнала и позвонила твоему отцу. Ты, оказывается, находилась внутри, когда они пытались украсть артефакты. Врачи сказали, что ты потеряла сознание от шока и… потери крови. — Сколько я была без сознания? Папа взглянул на часы, потом на меня: — Десять часов. Врачи сказали, что ты спала спокойно. Десять часов? Да я месяц пробыла в Древнем Египте. Не десять часов. Год. Вечность. Чужая жизнь. Мама поднялась, поправила мне подушку, как будто я всё ещё маленькая. — Тебя нашёл молодой человек. Он сказал, что услышал крик. Вошёл внутрь и увидел тебя на полу, рядом — разбитый стенд. Он остановил кровь и вызвал скорую. И даже подрался с этими преступниками. Настоящий герой. Он сейчас в полиции и даёт показания. Я уставилась в потолок и подумала о том, что это очень странно. — Молодой человек… — переспросила тихо. — Да, — кивнула мама. — Какой-то экскурсовод, или, может, студент-историк. Он даже имени не оставил. Просто ушёл, сказал, что «главное — она жива». — Понятно, — сказала я, хотя ничего не было понятно. Я медленно повернула голову. Рука лежала на одеяле — забинтованная, белая, словно не моя. Под бинтами чувствовалась пульсация, знакомая, живая. Место, где был браслет, казалось странно лёгким и одновременно пустым, как будто его просто сняли… но что-то всё равно осталось. Я коснулась повязки пальцами. Тепло. Ритм. И под кожей — еле уловимое ощущение, будто металл всё ещё там. Мама заметила движение и мягко отодвинула мою руку. — Не трогай, милая. Врач сказал, пусть заживает. — Я в порядке, — сказала я, и это прозвучало неправдой даже для меня. Она кивнула, но я видела — не поверила. Папа встал, подошёл к окну, притворился, что смотрит на двор, а сам украдкой вытирал глаза. Он не плакал вслух никогда — просто сжимал челюсть, как будто от боли. В палате было тихо. Слишком тихо. Белые стены. Безупречные, глухие. Писк аппарата. Запах антисептика. И где-то далеко — смех медсестёр в коридоре. Слишком реально. Слишком обыкновенно. После Египта — почти обидно. Мама говорила что-то о полиции, о следствии, о том, что мне нужно отдыхать. А я слушала вполуха, чувствуя, как что-то внутри рассыпается. Всё то, что казалось вечным, — золото, храмы, жара, он — растворилось, как мираж. И всё же… в груди что-то продолжало звучать. Тот самый ритм. Тихий, размеренный. Я снова посмотрела на руку. На бинты. На то место, где металл когда-то впивался в кожу. И едва слышно прошептала: — Он ведь… был. Мама не расслышала. — Что, милая? — Ничего, — я улыбнулась. — Просто… я соскучилась. Мама наклонилась, поцеловала меня в лоб и произнесла: — Отдыхай, родная. Всё самое страшное уже позади. Я закрыла глаза. И в темноте, за спокойным биением монитора, я снова услышала — глухой, тягучий звук. Бум. Бум. Бум. Моё сердце бьётся так сильно, что я наконец-то осознала что вернулась домой.

Прошёл год

Прошёл год. Целый год — без песка, без солнца и без того гулкого звука барабанов, что когда-то совпадал с биением моего сердца. Без запаха ладана и пыли, без золотых отражений, без крика: «Нефертари!» Теперь я жила в мире, где вместо песка — асфальт, вместо храмов — корпуса университета, а вместо богов — преподаватели, уверенные, что формула — лучший способ объяснить всё, что существует. Теперь я — просто Аэлита Коваль. Студентка инженерного факультета. Никаких фараонов, никаких проклятий, никаких браслетов-змей. Только схемы, лабораторные работы и кофемашина, которая ломается ровно тогда, когда до пары остаётся пять минут. Иногда я ловила себя на мысли, что Египет будто выдумала сама. Как fever dream после жары, бессонницы и переутомления. Сознание просто выжгло лишнее, оставив вместо воспоминаний расплавленное пятно — слишком яркое, чтобы смотреть, и слишком реальное, чтобы забыть. Теперь мои дни были предсказуемы. Будильник в семь сорок, чай в кружке с треснутой ручкой, автобус, который я вечно не успеваю, запах дешёвого кофе из автомата в холле. Пары, шум, скука, люди. Смешки, лекции, блокноты, споры, бессмысленные групповые чаты, где обсуждают кто кого списал и какой препод «ад». Я научилась быть нормальной. Просыпаться без ужаса, есть без дрожи, дышать без воспоминаний. Ходить на пары, записывать формулы, пересылать мемы. Я даже научилась смеяться по-настоящему. Иногда. Хотя чаще просто улыбаюсь. — Лит, ты опять кофе без сахара пьёшь? — спрашивает Лера, моя соседка по общаге. — Ты мазохистка или просто экономишь? — Экономлю, конечно, — говорю я. — Сладкая жизнь — роскошь, мне пока рано. И она смеётся, а я делаю глоток горечи, чувствуя странное удовлетворение: горький вкус — лучшее напоминание, что я здесь. Всё кажется таким правильным. Скучные пары, недосып, сессия, жизнь. Никаких чудес, никакой магии — и в этом, наверное, счастье. Хотя иногда тело выдаёт то, чего разум не хочет признавать. Когда кто-то берёт меня за руку — даже случайно — я непроизвольно дёргаюсь. Не потому что боюсь. Просто… тело помнит. Помнит, как камень жёг колени. Как холодный металл обвивался вокруг запястья. Как слова могли ранить сильнее кнута. Я научилась скрывать это. В XXI веке никто не спрашивает, почему у тебя дрожат пальцы, когда кто-то говорит про отпуск в «Египте». На левой руке — шрам. Тонкая линия, почти сросшаяся с кожей. Я прячу её под часами — простыми, с чёрным ремешком. Не стиль, не привычка. Просто защита. Иногда кожа там покалывает. Словно под ней снова шевелится металл. Врачи говорят — нервное последствие. Я киваю. Пусть будет «нерв». Пусть никто не догадается, что под этой кожей всё ещё живёт память. Иногда, между парами, я наблюдаю за одногруппниками. Как кто-то грызёт карандаш, кто-то листает телефон, кто-то спит, уткнувшись в рюкзак. А я просто смотрю и думаю: вот она — нормальная жизнь. Суетливая, шумная, но человеческая. Мы смеёмся над глупыми анекдотами, спорим о формулах, идём на шаверму после экзамена, обсуждаем, кто из преподавателей «вампир» и «точно не человек». Иногда я даже забываю, о том что случилось. И это… приятно. Почти счастье. Я не хотела знать, что со мной случилось, не хотела разбираться почему я стала попаданкой. Я вернулась домой — это главное. Вечерами, когда я возвращаюсь домой, я открываю ноутбук, слушаю музыку и делаю вид, что учусь. Мама звонит по видеосвязи и спрашивает: — Ну как, доча? Привыкаешь? — Привыкаю, — отвечаю я, пряча подальше руку с часами. Она улыбается, но я вижу — всё ещё боится спрашивать. Боится услышать, что что-то осталось там. И, может, права. Осталось. Иногда по ночам я просыпаюсь. Не от страха, не от звука — просто так. Смотрю на потолок и думаю: Я ведь вернулась. Я могла не вернуться и это просто мой сон. Я могла остаться навсегда — среди песка и солнца, в мире, где моё имя звучало иначе. Я жива. Я здесь. Я обычная. Инженер. Девушка. Студентка. Но стоит закрыть глаза — и сны возвращаются. Даже страшно то, что я вижу в них Бифету… Бифету который срывает свою злость на всех вокруг. Как бедному Ментосу и Литаху достаётся, даже этот фараон-психопат получает так, что страшно даже смотреть. Он разозлился не на шутку. Иногда в этих снах я вижу как Бифету плачет закрывшись в кабинете, иногда я стою рядом с его покоями и слышу женские стоны. Воображение штука опасная и такое приснится может. Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что он стоит рядом, чуть позади, молча. И я не поворачиваюсь. Я боюсь посмотреть ему в глаза и увидеть, то что сама отказываюсь признавалась признавать. Друзья говорят, что я «изменилась». Стала спокойнее, внимательнее, «взрослее». Я просто научилась прятать свои эмоции чувства. Прятать в мелочах: в часах, что закрывают шрам; в браслете из резины на другой руке; в том, что я больше не ношу золото. Никогда. Оно кажется мне… живым. И ещё — опасным. Иногда мне хочется рассказать. Хоть кому-то. Но кому поверят? «Здравствуйте, я бывшая рабыня сына фараона, ныне студентка первого курса, пью кофе без сахара, избегаю солнечных ванн и не смотрю исторические фильмы». Звучит как диагноз. Так что я молчу. И смеюсь. И живу дальше. Пусть Египет останется Египтом. А я — просто человеком, который выжил. Хотя иногда, когда в лаборатории вдруг гаснет свет или за окном бьёт гром, я чувствую, как где-то внутри тихо откликается сердце.

***

Очередной сон, который сложно забыть. Ночь всегда кажется длиннее, когда спишь не до конца. Сначала пришёл звук воды. Гулкий, тёплый, вечный — будто само сердце земли бьётся под Нилом. Потом — удары барабанов. Медленные, уверенные, словно отсчитывающие не секунды, а судьбы. Воздух был наполнен светом. Я стояла на песке — горячем, золотом, будто под ногами дышит солнце. Каждая крупинка сверкала, отражая небо, и от этого казалось, что я стою не на земле, а на плавящемся золоте. Ветер приносил запах ладана и лотоса, сладкий и терпкий, такой знакомый, что сердце сжалось. Над головой — солнце, огромное, раскалённое, как око Ра. Оно медленно опускалось к линии горизонта, и тени становились длиннее, будто тянулись ко мне. Я слышала далёкие песнопения — женские голоса, лёгкие, как шелест папируса. Жрецы шли по берегу, их белые одеяния колыхались, как волны. Флаги с символами богов плавно трепетали, будто не ветер, а дыхание богов касалось их. И вдруг — голос. Тихий. Тёплый. Ближе, чем сама тишина. — Нефертари… Он прозвучал так, будто звенел внутри меня. Я обернулась. У воды стоял он. Свет вокруг него был живым, почти осязаемым — золотые отблески солнца скользили по его плечам и волосам, превращая их в пламя. Тёмно-зелёное одеяние из тонкой ткани обвивало его тело, подчёркивая силу. На груди — широкий золотой воротник с символами Ра и Осириса, на запястьях — браслеты, похожие на застывшие лучи. А глаза… Те самые. Те самые глаза, что опьяняют лучше любого виски или вина. Глаза, в которых горело солнце, но жила тень. Он смотрел прямо на меня. Так, будто с моего лица можно было читать судьбу. Так, как никто никогда не смотрел. Я сделала шаг вперёд. Песок под ногами зашипел и осыпался, будто сам Нил хотел удержать. Ещё шаг — и солнце отразилось в его глазах. Он не двигался, просто стоял и ждал. Я подошла ближе. Почти вплотную. Его дыхание коснулось моей кожи — тёплое, знакомое, родное. — Ты обещала вернуться, — произнёс он низко, и от его голоса у меня перехватило дыхание. Он наклонился, его ладонь коснулась моей щеки, и на миг всё вокруг исчезло — остались только мы и солнце между нами. Он поцеловал меня. Легко, почти невесомо. Как будто боялся, что даже дыхание может разрушить это мгновение. — И ты вернёшься, — шепнул он, едва отстранившись. Он опустил лоб к моему, глаза закрыл, и улыбка тронула его губы. Тепло от его кожи проникало в меня, растекалось по венам, как свет. Руки его обвились вокруг меня — крепко, бережно. Он обнимал так, будто пытался удержать не тело, а душу. Мир вокруг замер. Только пульс — два, три — и солнце стало медленно гаснуть. Цвета потускнели, песок начал рассыпаться в воздухе, превращаясь в золотую пыль. Звук воды сменился гулом ветра. Он всё ещё держал меня, но его силуэт начал растворяться. — Не уходи… — прошептала я. И всё рухнуло. Свет вспыхнул — и темнота проглотила всё. Я резко проснулась. Воздух был холодным, сыроватым. Комната — погружена в полумрак, только свет из окна ложился на стены тонкими серебристыми полосами. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон под палящим солнцем. Я сидела, сжав простыню, и долго не могла понять — где я. Белые стены. Стол с книгами. Кружка с недопитым кофе. Мой мир. Современный. Реальный. Но в висках всё ещё гремели барабаны. И кожа под часами пульсировала, будто под ней живёт память. — Чёрт… — выдохнула я. — Опять. Я попыталась отдышаться. Раз, два, три — вдох, выдох. Как учили на занятиях по стресс-менеджменту, ага. Только вот ни один психолог не предупреждал, что твой стресс — это фараон с глазами цвета ночи. Сон был слишком… живой. Не просто картинка, не воспоминание. Он пах. Звучал. Я чувствовала песок под ногами, солнечное тепло на коже. И его руки. Реально чувствовала. Я села, обняла колени, уткнулась лбом в них. Господи, ну почему именно он? Почему, из всех людей, которых могла оставить в прошлом — именно он прилип к моей голове, как проклятие? Я ведь всё решила. Я — инженер, рационалистка. Я верю в цифры, схемы и силу кофеина. Я не должна скучать по мужчине, который жил тысячи лет назад. Который, между прочим, мог бы сдать экзамен только по «диктаторству с отличием». Но сердце, мерзавец, не знает хронологии. Оно просто помнит. Я выругалась тихо, почти шёпотом, чтобы не разбудить соседку по общаге: — Ну конечно, Аэлита. Все нормальные девушки мечтают о стажировке или плохом парне, а ты — о фараоне. Ну и вкусы, может к психологу сходить? Я подняла взгляд на окно. Снаружи — ночь. Тихая, городская, с шумом машин вдалеке. На часах — 2:47. Я потерла лицо руками, пытаясь стереть остатки сна, но тепло на коже не уходило. Браслет-змея… Я машинально тронула запястье. Металла нет, но место под часами горит, как будто там всё ещё что-то спрятано. Почему я всё ещё чувствую это? Прошёл год. Год! Никаких древностей, никаких богов, никаких пророчеств. Я строю мосты и схемы, а не судьбы. Так почему внутри всё время — как будто я оставила кого-то недосказанным? Я опустила голову, глядя на свои ладони. На левой — бледный шрам. Тонкий, как ниточка, но иногда он покалывает. Когда скучаю. Когда думаю о нём. — Перестань, — сказала я себе. — Всё. Хватит. Он — сон. Прошлое. История, которой не должно было быть. Ты — здесь. В настоящем. Но чем больше я пыталась убедить себя, тем сильнее где-то в груди отзывалось другое — то, что не поддаётся логике. Ностальгия по невозможному. По жаркому воздуху. По золотому свету. По тому, как он произносил моё имя, хотя я отдёргиваю себя тем, что я обманула его с именем. Я выдохнула, легла обратно на подушку. Сон уже не возвращался. Зато возвращалось всё остальное — гул в голове, ощущение пустоты и едва слышный стук сердца, похожий на отдалённый барабан. Я закрыла глаза и прошептала в темноту: — Прекрати приходить. Прошу. Но где-то в ответ, едва слышно, будто из-под век, раздалось: «Ты обещала вернуться.» Я сжала простыню, перевернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. Если это и было проклятие — оно знало, как звучать правдоподобно. Сон — результат стресса, кофеина и перегрева мозга. Не более. И тут телефон завибрировал. Резко. Вдруг. Так, что я чуть не уронила его с тумбы. Свет экрана ударил в глаза. Одно уведомление. Сообщение. Номер — неизвестный. Без имени, без аватара. Я моргнула и открыла. «Я знаю, через что вы прошли. Я знаю про золотой браслет. И про Древний Египет. Мне нужно с вами поговорить. Встретимся после ваших пар рядом с вашим корпусом. Я буду ждать вас в спортивном костюме.» Я застыла. Просто смотрела на экран, не моргая. Сердце ударило раз. Потом ещё. Громче. Экран тускло светился в полутьме, отражаясь в моих глазах. Пальцы сами набрали ответ: Кто вы? Я отправила сообщение и мгновенно получила ответ: Я ваш друг. Выглядит стрёмно. Рационально — шутка. Случайный спам. Кто-то взломал. Или… Как? Откуда кто-то знает? Я медленно перевела взгляд на шрам. Он будто чуть покраснел. И в этот миг мне показалось, что кожа под ним — тёплая. Слишком тёплая. Я выключила телефон, положила его экраном вниз и уставилась в потолок. Сон возвращаться не хотел. Где-то за окном завывал ветер. А внутри меня снова шевельнулось старое, знакомое чувство — как будто мир опять начал дышать в ритме барабанов.

***

После последней пары Аэлита шла по пустынному двору университета. Листья хрустели под ногами, ветер играл с волосами, и всё казалось обычным… до того момента, как она заметила его. Спортивный костюм, руки в карманах, голубые глаза, которые светились так, что хотелось одновременно отвернуться и смотреть неотрывно, и исиня-чёрные волосы, слегка взъерошенные. Он выглядел старше, чем её одногруппники, но «старше» здесь ощущалось скорее как внутренний вес, уверенность и та самая опасная харизма, которая заставляла тело непроизвольно напрягаться. — Аэлита Коваль? — его голос был тихим, ровным, с таким оттенком уверенности, что сердце Аэлиты подпрыгнуло. — Да… кто вы и почему выглядите так, будто украли мою домашнюю работу, мои нервы и половину нормальной жизни? — выдала она с сарказмом, пытаясь не показать дрожь в руках. «Отлично, — подумала она, — сегодня я встречаю суперзнатока мистических событий, и он явно не случайно здесь. Ладно, будем дружить с паникой». — Тот, кто знает, что с тобой случилось, — сказал он спокойно, делая шаг ближе. Аэлита прищурилась. Никто из её мира — ни родители, ни друзья, ни преподаватели — не мог знать того, что произошло с ней в музее… и тем более в Египте. — Конкретнее, пожалуйста, — сказала она колко, делая вид, что остаётся спокойной, хотя в мозгу раздавался тревожный сигнал «паника!». — Или мне всё-таки верить, что у кого-то есть сверхъестественные способности и тайная досье на всех студентов инженерного факультета? Он улыбнулся чуть мягче, но это была улыбка человека, который знает, что делает, и в которой скрыта лёгкая, почти неуловимая игра. — Можно и так сказать, — спокойно ответил он, и в его голосе было что-то непостижимо уверенное. Аэлита закатила глаза. «Да, конечно. Я просто студентка, а это уже прям фильм про приключения с фараонами, супергероями и браслетами. Мозг, спасибо за креативность». — Хорошо, — продолжила она, прищурившись. — Итак, вы супергерой, тайный историк или просто случайно шпионите за мной? Он сделал шаг ближе, аккуратно вынул из кармана платок и развернул его. На ладони блеснул золотой браслет в виде змеи с рубиновыми глазами. — Этот браслет, — сказал он спокойно, — с помощью которого ты изменила судьбу Рамзеса Второго. Аэлита замерла. «Подождите, подождите-ка. Я изменила судьбу мужчины, которого в глаза не видела?» — мысленно воскликнула она. «Мой мозг, похоже, устроил прямой эфир сюрреализма». — Извините, вы только что сказали, что я… изменила судьбу фараона? — спросила она, морщась и пытаясь добавить колкости. — Простите, но как, черт возьми, я это сделала? Он улыбнулся мягко, не спеша, глаза чуть блеснули. — Прочитай информацию ещё раз. Всё в исторических хрониках. Подумай, что было описано о Рамзесе и Нефертари. И прочитай что сейчас. Аэлита фыркнула: «Да, конечно. Теперь я исторический герой, вмешалась в судьбу фараонов и всё это приправлено мистикой. Прекрасно. Сюжет нормальный, только кофе мне бы ещё». — Нужно ли тебе возвращать браслет? — спросил он, взгляд не отводя. Аэлита отрицательно кивнула, стараясь держать «обычное лицо», хотя внутри мозг кричал: «О боже, это реально происходит, и сарказм почти не помогает». — Тогда мне не стоит спрашивать, как именно вы подделали камеры видеонаблюдения в музее и не испытываете угрызения совести за то, что подставили невиновных людей, — ответила Аэлита. Парень усмехнулся и посмотрев на неё сказал: — Ты умная, хотя немного наивная. — Вы уверены в этом утверждении, я ведь месяц прожила в Древнем Египте, где мне могли отрезать голову, если не вышла лицом? — спросила она. — Никто бы тебе голову не отрезал, -сказал парень. — Вы этого фараона не видели, он же псих конченный, — сказала Аэлита. — Они все такие, — ответил он, шагнул ближе, осторожно взял её за руку, протянув лист бумаги с номером телефона. — Асин. Меня зовут Асин, — сказал он, и голубые глаза смотрели прямо на неё. — Забавное имя для русского, — ответила Аэлита, на что он ответила: — А я и не русский. Сказав это и он ушёл. Она мысленно прокручивала все варианты: «Ладно, Аэлита, не теряй сознание. Просто парень, который знает про твоё приключение в Египте, выкупил браслет, держит тебя за руку и ещё как-то выглядит, будто только что вышел из фантастического романа. Всё нормально». Она с трудом оторвала взгляд от браслета и посмотрела на него. Смешались шок, недоверие и странное чувство волнения. — Ну и как теперь жить с тем, что мой спаситель в спортивном костюме — Асин? — пробормотала она про себя, пытаясь усмехнуться. Внутри что-то тихо отозвалось, старый ритм, знакомый как барабаны в её снах. Хоть она пыталась быть саркастичной и отрицать происходящее, сердце шептало: «Аэлита, это ещё далеко не конец истории».

***

Поздний вечер. В комнате темно, лишь экран ноутбука светится, отражаясь в её глазах. Аэлита сидела, укутавшись в одеяло, с видом человека, который вот-вот откроет Википедию и случайно подтвердит, что прожил альтернативную версию истории. В поисковой строке: «Рамзес II — годы правления» Страница загрузилась. Она пролистала вниз — и замерла. «Рамзес II — фараон XIX династии. Правил всего два года. За это короткое время лично возглавил несколько военных походов — в Нубию, Сирию и на границу с Хеттским царством. Известен участием в битве при Кадеше, где одержал спорную, но героическую победу.» Аэлита хмыкнула. — Ну конечно. Едва появился на троне — и сразу в бой. Классика: сначала размахай мечом, потом думай. Она откинулась в кресле, устало потерла глаза. — Видимо, даже там, где я вмешалась, ты всё равно не мог спокойно сидеть. Бифету — человек-буря. Всегда нужен повод ударить копьём по проблеме, вместо того чтобы поговорить. Дальше — новый абзац. «Несмотря на краткое правление, хроники отмечают, что Рамзес II проявил себя как выдающийся стратег. Его тактика при Кадеше спасла египетское войско от разгрома, однако вскоре после этого фараон отказался от дальнейших завоеваний, сосредоточившись на строительстве храмов и восстановлении разрушенных городов.» Аэлита вскинула брови и сказала: — Отказался от завоеваний? Вот уж не похоже на тебя, мой любимый тиран. Значит, всё-таки хватило мозгов устать от крови. Или просто кто-то шепнул тебе, что не все войны ведутся мечом? — Она усмехнулась. — А может, просто совесть проснулась… хотя нет, у тебя это не диагноз, а явление природы. Дальше в тексте: «Источники отмечают необычную деталь: во всех своих храмах Рамсес II изображал рядом с собой одну женщину — Нефертари. Согласно летописям, он отказался от политических браков и заключения династических союзов, чем вызвал недовольство совета. После её смерти фараон якобы распорядился запретить женщинам это имя по всей стране.» Аэлита замерла. В горле стало сухо. — Запретил имя, — прошептала она. — Господи, ну ты и упрямый идиот. Сначала добейся, чтобы все тебя боготворили, потом запрети напоминание о женщине, без которой не можешь жить. Гениально. Египетский стиль: всё или ничего. Она прочитала дальше, уже почти не моргая: «Рамсес II умер молодым, после внезапной болезни, наступившей вскоре после кончины Нефертари. Его тело найдено в гробнице, украшенной стихами, посвящёнными ей. Археологи называют его «фараоном, умершим от любви». *Один из переводов надписей на стене гласит: «Я даровал жизнь тысячам, но она — даровала её мне.» (Из хроник, найденных в Фивах.)»* Аэлита закрыла лицо рукой и выдохнула: — Фараон, умерший от любви. Прекрасно. Раньше ты хотя бы орал и командовал, а теперь… романтический символ. Браво. Вот чего не хватало в моей биографии — бывшего тирана, ставшего героем любовной трагедии. Она горько усмехнулась, перевела взгляд на боковую панель с хронологией. «Походы Рамсеса II: Битва при Кадеше (Сирия), Кампания против нубийцев (на юге), защита дельты от ливийских набегов.» — О, да, ты, как всегда, в форме. Ишь, герой. Только почему-то в хрониках не пишут, что воевал не только за Египет, но и с собственным сердцем. Она чуть усмехнулась и предположила: — А может, потому что учёные не любят писать о мужчинах, которые разрушают себя из-за любви. Пальцы застучали по клавиатуре. «Рамзес II — личная жизнь» «Известно, что фараон имел лишь двух наложниц, назначенных по воле отца, но не проявлял к ним интереса. Все документы и барельефы, созданные в период его правления, посвящены Нефертари. Некоторые исследователи считают, что он страдал от посттравматического синдрома после гибели возлюбленной.» — Посттравматический синдром, — повторила Аэлита с усмешкой и злобным оскалом. — А ты подонок редкостный, только попадись мне под руку и я клянусь что разорву тебя на части. Ты посмотри что удумал, совсем страх потерял? Правитель не может умереть из-за любви, дебил две тысячи летний. Она откинулась в кресле, глядя на экран, где в миниатюре высвечивалось фото барельефа — он, Рамзес, в бою. Меч в руке, лицо спокойно, будто смерть — просто часть ритуала. — Да, великий воин. Великий дурак. Я спасла тебя от одного безумия, а ты создал другое — вечное. Она провела пальцами по экрану, по его вырезанным в камне чертам. — Но знаешь… ты хотя бы стал тем, кем хотел быть. Не богом, не воином, а человеком, который любил. Пусть всего два года. Зато по-настоящему. В комнате стало тихо. Только вентилятор ноутбука гудел, будто ветер пустыни. А где-то под кожей, под часами, лёгкое покалывание — будто змея, спящая в венах, чуть шевельнулась. Аэлита устало улыбнулась и прошептала: — Ну что, мой солнечный фараон… теперь ты, наконец, заслужил свою вечность. Только я всё равно на тебя злюсь. Пауза. — И, кстати, ты всё ещё тупой. Её пальцы всё ещё дрожали, когда экран погас и комната погрузилась в полумрак. Только отражение ноутбука мерцало в стекле окна, а на душе поднималось что-то странное — не злость, не тоска… совесть. Та самая, которую она давно пыталась игнорировать. — Молодец, Аэлита, — сказала она себе. — Разрушила историю, влюбила в себя древнего фараона, влюбилась, вернулась, а теперь сидишь, как идиотка, обсуждаешь диагнозы двухтысячелетней давности. Аплодисменты, просто аплодисменты. Она закрыла глаза, выдохнула и набрала короткое сообщение: Асин, завтра после пар. Принеси браслет. Нужно закончить то, что началось. Секунду колебалась — палец завис над кнопкой «Отправить». — На недельку пропаду, — пробормотала она, — вернусь… если, конечно, этот идиот снова не решит устроить апокалипсис в мою честь. Сообщение улетело. Она посмотрела на экран, где отражалось её лицо — усталое, но решительное. Где-то внутри уже рождался план. «Вот увижу тебя, Бифету… — подумала она с мрачным удовольствием. — Размажу по песку, заставлю выслушать лекцию о здравомыслии, потом подожду, пока осознаешь, что виноват, и только потом, может быть, подумаю — простить или запустить в тебя чем-нибудь тяжёлым». Она злобно усмехнулась и произнесла: — Да, Аэлита, отличная стратегия. Научный подход к мести.