Цветок Бога Ра

«Когда ты просыпаешься в Древнем Египте без будильника, интернета и плана — это уже не путешествие во времени. Это квест на выживание без подсказок.»

Я проснулась от такой тишины, что она казалась не отсутствием звука, а самостоятельной упругой субстанцией, которую можно потрогать и даже уронить себе на ноги. Тишина лежала на комнате тяжело, как если бы сама ночь решила ещё немного полежать поверх меня. Стоило мне вздохнуть — и она дрогнула, как туго натянутая струна, прошитая по всей комнате. Мне показалось, что если я сейчас пошевелюсь, то разорву её, и Египет в радиусе пары километров будет знать, что странная девушка в глиняной коробке снова жива и шевелится. Я медленно распахнула глаза и почувствовала, как мир наваливается сверху целиком и сразу, как тяжелое одеяло, к которому не положили инструкцию. Циновка подо мной скрипнула так, будто тоже решила выразить недовольство моим существованием. Жёсткая, неровная, усталая, она ощущалась под спиной примерно так же приятно, как полка в поезде, только без поезда. Потолок над головой был потрескавшийся, как древняя карта мира, рисованная ребенком: линии трещин переплетались в странные созвездия, будто кто-то пытался обозначить на них путь, а потом передумал. Пыльная сухость воздуха царапала горло, как наждачка, а глаза щипало настолько, что я автоматически потянулась потёреть веки. И всё во мне ожидало, что следом за этим раздастся будильник, злое «пииии», и я пойму, что опоздала на пару, и бегом понесусь к университету. Но будильника не было — зато был запах земли, влажной, живой, настолько настоящий, что XXI век показался странным сном, нелепым миражом с пластиковыми окнами и кофе из автомата. И тут я окончательно осознала: я снова здесь. В Египте. Прекрасно. Великолепно. Просто замечательно. Если бы у судьбы был отдел обратной связи, я бы сейчас написала туда гневное письмо. Мне «выделили дом». Дом — это громко сказано, если честно. Домом это называют здесь, где глиняные стены, тростниковая крыша и корзина углами — это роскошь, достойная благодарности богам. В XXI веке дом — это ипотека, документы, ремонт, который никогда не заканчивается, и хлам, который никуда не помещается. Здесь дом — это, по сути, своеобразная коробка, где каждая вещь одинакова по важности, потому что их всего три: кувшин, корзина и циновка. И всё. Минимализм, достойный премии на выставке современного искусства. Староста деревни вчера смотрел на меня так, как смотрят на странный предмет, который выкинуло Нилом: не дух ли, не проклятье ли, не ошибка ли богов. Но вслух сказал уверенно: «Девушка точно живая». Потрясающе. Теперь это мой официальный статус. Живая — но странная. Комната была маленькой, но невероятно уверенной в себе, будто знала, что предназначена для того, чтобы быть домом, и точка. Никаких сомнений, никаких вопросов: вот светильники, вот хлеб, вот финики, вот окно, через которое утренний свет пытался протиснуться осторожно, как вор, который ещё не решил, его рады или нет. Я приподнялась на локтях — и тело отозвалось полным набором болевых сигналов. Казалось, что меня всю ночь использовали вместо дороги для тренировок колесниц. Если перемещение во времени и существует, то оно совершенно точно не проходит проверку безопасности и качества. И тогда я посмотрела на него. Браслет. Золотой. Гладкий. Цельный. Он сидел на моей руке так, будто не был надет, а врос в меня с рождения. Ни застёжек, ни моего шрама — просто золото, будто часть моего тела. Я подняла руку к свету, и поверхность браслета холодно блеснула, словно наблюдая за мной. Внутри меня тут же возникла мысль: Бифету, чтоб тебя Ра осветил до хрустящей корочки. — Прекрасно, — сказала я вслух, хотя говорить это было абсолютно некому. — В XXI веке у меня был просто шрам, а здесь — встроенный аксессуар с функциями «ты влипла» и «назад дороги нет». Спасибо, Египет. Я в восторге. И именно в эту секунду — память. Не тихая, не плавная, не ласковая. Словно кто-то сбросил весь архив на мой мозг сразу. Песок на зубах. Гул толпы. Ладан, прожигающий воздух насквозь. Знамёна, трепещущие над головами. Голос. Его голос. Бифету. Человек. И вместе с этими чувствами во мне поднялись знания, которые я считала забытыми или заглушенными: его история. Его будущая — и одновременно уже сломанная — судьба. Всё то, что я когда-то слушала в аудиокнигах во время бессонных ночей, когда пыталась сделать курс, который вообще-то требовал трёх часов сна, двух литров кофе и полного отсутствия душевных связей. Всё вернулось сразу. Я вспомнила его военные походы, описанные так пафосно, что диктор аудиокниги будто сам ходил рядом с армией, держа копьё. «Рамзес II восстановил власть Египта в Сирии, Финикии, Палестине…» — говорил он, и я в тот момент закатывала глаза, потому что это звучало так, будто он делал это между завтраком и обедом. Но — чёрт — он действительно мог. Он брал крепости, которые считались не то что неприступными — а скорее теми, куда только дураки идут воевать: Аскалон, Дапур, Арвад… Дапур, особенно Дапур — я так хорошо помнила это название, что оно стучало в висках как барабан. Он вёл войны в Нубии, усмирял племена, выбивал угрозы в Ливии, и делал это не лениво, а методично, как человек, который решил: «Египет будет велик, и точка». А битва при Кадеше… О, это была любимая глава в аудиокниге диктора, который рассказывал о ней так, будто лично держал щит в первом ряду. «Рамзес II, оставшись почти один, поднял знамя и повёл войска…» — вдохновленно гремел его голос, и я тогда думала: «Ну да, конечно, герой, как же иначе». Но даже если отбросить художественные преувеличения — битва была такой невероятной, что впору снять серию фильмов. Именно он должен был подписать первый в истории мирный договор. Первый. Настоящий. Он должен был править шестьдесят шесть лет. Построить города. Храмы. Стены. Переписать географию мира под себя. Вырастить десятки детей. Быть тем самым фараоном, чьи статуи будут пугать туристов в музее. Всё это — его. Его путь. Его эпоха. И всё это рухнуло. Потому что я была там. Потому что я исчезла. Потому что реальность решила: если убрать маленький элемент, то вся конструкция упадёт.

Он умер на второй год правления. На второй год! На второй год, Карл.

От любви. От потери Нефертари.

Потому что, видимо, любовь разрушает королей сильнее, чем войны. Я стала той ошибкой и мне теперь исправлять это. Я подошла к окну, глядя на деревню. Здесь всё было настолько простым, что я почувствовала резкий удар контраста — почти физический. Он — во дворце, окружённый стражами, жрецами, войском, золотом и интригами. Я — в глиняной хижине, где максимум власти — у старосты, который вчера трижды перепутал меня с духом. Между нами — пропасть. Между нами — эпоха. Между нами — судьба, которая смотрела на меня как строгий учитель: «Ты сделала ошибку — теперь исправляй». И я начала думать. Если история — программа, а я ввела неверную переменную, то как её исправить? Это не лабораторная работа, где можно стереть и переписать. Не игра, где есть кнопка «загрузить сейв». Это живая структура. И я должна — моё любимое слово — разобраться. Первое: нужно найти точку сбоя. Не просто «когда всё пошло не так», а конкретный момент, где моё появление изменило направление. Но временная линия — не бетонная балка: на трещины не укажешь. Второе: мне нужно исчезнуть из его жизни настолько чисто, чтобы история больше не отклонялась. Это звучало просто — до тех пор, пока я не вспомнила, что я уже однажды стала для него достаточно важной, чтобы он умер. Прекрасно. Это значит, что мне нужно стать невидимой в его глазах. Всегда быть рядом, но в тени. Как Ментос и Литах. Человеком, которого никто не вспомнит. Нужно попасть во дворец, но в качестве кого и как? Может переодеться мужчиной и попробовать войти в ряды его личной стражи? Не вариант, я не умею драться, я даже от собак с визгом убегаю. Чтобы войти в ряды зодчих и учёных, нужно быть аристократов, или чтобы кто-то из аристократов меня заметил. На это могут пойти годы, а у меня каждая минута на счету. Пойти по пути жреца, тоже не вариант. Я ничего об этом не знаю… Остаётся только одно: войти в гарем и стать служанкой может его сестры или какой-то придворной, хотя это опасное дело. Однако какой у меня выбор? Допустим я так решу сделать, а как мне получить пропуск во дворец? Сука… У меня мурашки по коже, ведь единственный вариант из всех доступных — рынок рабов. И чем больше я думала о том, как, чёрт побери, я вообще доберусь до дворца, тем сильнее нарастал холод внутри, тяжёлый, вязкий, ледяной — тот самый, который знает только человек, переживший что-то настолько страшное, что мозг пытается отгородиться от воспоминаний стенкой в сто километров толщиной. Потому что правда была такой: обычная деревенская девушка не попадает ко дворцу. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Туда ведут только три дороги — по крови, по должности… или в цепях. И как бы я ни пыталась отвлечься, эта мысль возвращалась снова, как нож, который кто-то невидимый медленно поворачивает в ребрах: единственный способ, который я уже знаю, единственный путь, который когда-то привёл меня к нему — это рабство. Работорговцы. Верёвки на руках. Силуэты мужчин, запах пыли и пота, грубые голоса, пальцы, которые хватают за запястья так сильно, что кожа лопается. Тогда я была до жути напугана, в ужасе, в отчаянии, и даже не осознавала, что попала в историю — просто хотела выжить. Я почувствовала, как внутри накатывает волной — не мысль, не воспоминание даже, а ощущение, словно меня снова тащат по песку, как вещь, как мешок с зерном. Горло сжалось так сильно, будто внутрь засунули кулак. Я сидела в тёплой, безопасной вроде бы комнате, а руки дрожали — лёгкая дрожь, но от неё невозможно было избавиться. Глаза сами потяжелели, и я уткнулась лицом в ладони, потому что слёзы поднялись внезапно, как будто прорыли себе путь через все мои попытки держаться. «Нет… нет-нет-нет…» — пронеслось в голове. Только не снова. Только не этот путь, но реальность не хотела подстраиваться под мои желания. И я знала: другого пути может не быть. Я попыталась сделать вдох, но воздух застрял где-то посередине груди, как камень. Ни один человек не должен проходить через рабство дважды. Ни один. А мне даже мысль об этом приносила такую боль, что всё тело отзывалось слабостью, будто внутри меня снова девочка, которую тащат туда, где она никому не принадлежит, кроме тех, кто держит её за цепи. Я вспомнила их лица и их смех. Своего страха было так много, что казалось, он сам по себе мог заполнить комнату до потолка. Я выдохнула, пытаясь остановить дрожь, но тело предало меня — слёзы потекли, тихие, тяжёлые, те, которые вырываются не от жалости к себе, а от старой боли, рваной, как плохо заживший шрам. Я не хотела плакать. Ненавидела плакать. Но это было сильнее меня. Недожитое, непрожитое, пережитое — всё сливалось в одно. И мысль снова звучала в голове, жестокая и острая: Если мне действительно нужно попасть ко дворцу… то мир снова подтолкнёт меня туда же. Туда, куда я боялась даже смотреть в памяти. И эта мысль ломала меня гораздо сильнее, чем все знания о перемещениях во времени. Потому что я могла представить битву при Кадеше, я могла представить походы через пустыни, я могла представить политические интриги, но я не могла представить себя снова в цепях. Я обхватила плечи руками, будто пытаясь держать себя собранной, и прошептала так тихо, что слова услышала только глина вокруг: — Я не хочу туда. Не хочу. Не выдержу второй раз. Но подступивший страх не спрашивал, что я хочу. Он просто сидел внутри, тяжёлый, тёмный, знакомый и где-то под этим страхом — слабая, но упрямая мысль: если это действительно единственный путь, если цена эпохи — моя боль, то мне нужно будет решить, смогу ли я пройти его снова или я сломаюсь, и история сломается вместе со мной. Через несколько минут, я смогла успокоится и взять себя в руки. Слезами делу не поможешь и нужно исходить из того, что есть. Третье: я должна помнить каждое событие, которое должно произойти. Кампании, договоры, походы — всё. Это не просто знание — это руководство по судьбе, составленное из обрывков аудиокниг, чьих-то лекций и моих собственных воспоминаний. Четвёртое: я не имею права вмешиваться. Ни в одно решение. Никаких спасений, раскрытий заговоров, предупреждений, даже если буду видеть опасность. История — хрупкая. А я — та, кто уже один раз её сломала. Пятое никакой привязанности. Ни от него ко мне, ни от меня к нему. Потому что чувства — вот они-то как раз и оказываются самой разрушительной силой. Иронично, что сражения, договоры и политики он переживал, а вот любовь — нет. Я стояла у окна, слушая, как деревня спорит о рыбе, о сетях, о том, кто сегодня пойдёт за водой. Мир жил своей простой жизнью, и в этой простоте я вдруг почувствовала, насколько я маленькая — и насколько огромной стала моя задача. Мне нужно вернуть на место эпоху. Мне, человеку, который боялся звонить декану. Браслет на руке слегка дрогнул, будто сказал: «ты правильно думаешь». — Ладно, — сказала я тихо. — Значит, я попробую. История, держись. Мы с тобой разберёмся. Как-нибудь, но в мыслях я добавила: Бифету, если ты ещё раз решишь умереть не вовремя — я лично выпишу тебе лекцию о недопустимости самодраматизации. Я вдохнула глубоко, открыла дверь и шагнула наружу, навстречу солнцу, которое било в лицо как барабан начала марша. Первый день моей новой войны начинался и ставка здесь — не зачётка, а эпоха. Солнце ударило в лицо без предупреждения — так бьют только те, кто уверен, что имеет на это полное право. Я зажмурилась, сделала шаг вперёд и тут же остановилась, потому что мир вокруг оказался слишком… настоящим. Громким. Живым. И абсолютно не интересующимся тем, что я вообще-то сейчас спасаю эпоху. Песок под ногами был холодным — ненадолго, я это знала. Воздух пах рекой, глиной и чем-то ещё, органическим и древним, словно сама земля тут жила дольше любых богов и смотрела на меня с лёгкой насмешкой: ну давай, попробуй. Я постояла так несколько секунд, просто привыкая к ощущению, что назад дороги нет. Потом заставила себя оглянуться. Деревня была… обычной. До обидного обычной. Никакой торжественности момента, никаких фанфар: несколько глиняных домов, люди, занятые своими делами, дети, которые орали так, будто именно от этого зависел мировой порядок. Никто не знал, что сегодня начинается моя персональная война со временем. И это, пожалуй, было к лучшему. — Так, — пробормотала я себе под нос. — Не паникуем. Паника — это для тех, у кого есть запасной план. Я сделала ещё шаг, потом ещё один — медленно, аккуратно, как человек, который не уверен, куда именно поставит ногу. В теле всё ещё жила утренняя скованность, но хуже было другое: мозг работал слишком быстро. Мысли толкались, перебивали друг друга, и ни одна не выглядела достаточно умной, чтобы ей довериться. «Итак, план», — сказала я себе мысленно, потому что вслух разговаривать с собой на улице в Древнем Египте — не лучший способ слиться с фоном. План был… условный… Абсолютно. Потому что я дупля не отбиваю, как мне следует поступить. Первое: не умереть сегодня. Второе: не привлечь внимание. Третье: понять, куда я вообще попала в социальном смысле, а не только в историческом. С историей, кстати, всё было хуже, чем мне хотелось бы признать. Я внезапно очень чётко осознала, что мои знания о Древнем Египте — это набор обрывков, аккуратно упакованных в уверенность, которой они совершенно не заслуживали. Да, я знала имена. Даты. Основные события. Но это всё было… сверху. Как смотреть на город с самолёта и думать, что теперь ты знаешь, где там жить. «Так», — мысленно перечисляла я, — «женщины могут владеть имуществом. Это плюс. Рабство существует. Это минус. Социальная мобильность — примерно как лифт без кнопок: иногда едет, но никто не знает почему». Я шла медленно, делая вид, что мне просто нужно пройтись, но на самом деле прислушивалась к каждому звуку, каждому голосу. Египет не был молчаливым — он говорил постоянно, просто не со мной и именно это меня раздражало. — Отлично, — тихо пробормотала я. — Я в одной из самых известных цивилизаций мира и мне… скучно. Мысль была почти кощунственной, но честной. Здесь не было привычного шума информации, к которому я привыкла. Никаких новостей, никаких книг, никаких случайных знаний «между делом». Если ты что-то хочешь узнать — иди и спрашивай, а если спросишь не то и не у того — могут и запомнить. Навсегда. Я опустила взгляд на руку. Браслет всё ещё был там. Спокойный. Наглый. Слишком заметный. — Нет, — решила я почти сразу. — Так мы далеко не уйдём. Я остановилась у стены одного из домов, будто просто решила передохнуть, и осторожно стянула с плеча кусок ткани, который использовала как накидку. Пальцы работали быстро, привычно — завязать, перекрутить, спрятать золото под слоями грубой материи. Через минуту браслет превратился в нечто, что вполне можно было принять за повязку. Бедно. Неприметно. Идеально. Я посмотрела на результат и кивнула сама себе и произнесла: — Вот так. Будешь тайной. Не всем же знать, что ты у меня тут — символ судьбы и источник проблем. Если браслет и обиделся, то вида не подал. Я снова подняла голову и огляделась. Мир никуда не делся. Эпоха всё так же нависала надо мной, тяжёлая и равнодушная. И в этот момент меня накрыла ещё одна мысль — тихая, неприятная и очень честная. Я знаю слишком мало. Не «мало» в смысле «ну, подучим по ходу». А по-настоящему мало. Я знала, как всё должно закончиться, но почти не знала, как именно люди здесь живут, думают, боятся, выживают. А без этого любой план — просто красивая фантазия. — Прекрасно, — вздохнула я. — Я спасаю историю, не имея даже инструкции по эксплуатации эпохи. Я сделала глубокий вдох и шагнула дальше, вглубь деревни. Ладно. Значит, будем учиться. С нуля. На месте. На собственной шкуре — но, надеюсь, без цепей и драматических смертей. Первый день только начинался, а я уже чувствовала, что он будет длинным. Деревня привыкала ко мне постепенно — так же, как кожа привыкает к новому украшению: сначала чешется, потом просто перестаёт замечать. Я всё ещё ловила на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда настороженные, — но в них больше не было того напряжения, которое бывает перед изгнанием или побоями. Скорее вопрос: что с ней делать? Меня звали Сатия. В этом времени имя было чем-то текучим, а менять его значило — выживать. Мужчины почти не обращали на меня внимания и это было прекрасно. Они были заняты лодками, сетями, скотом и бесконечными разговорами о Ниле — как будто он был капризной женщиной, с которой все давно в браке, но всё ещё не понимают, чего она хочет. Женщины смотрели чаще. Кто с подозрением, кто с лёгкой иронией, кто — с тем особым выражением лица, которым оценивают: можно ли на неё положиться, если прижмёт. С детьми всё сложилось сразу. Я помогала Нефру и маленькой Тий следить за младшими, носила воду вместе с ними, завязывала на их запястьях защитные узелки — не потому что верила, а потому что так было принято. Они носили простые льняные накидки, выгоревшие на солнце почти до белизны, и бегали босиком, как будто песок никогда не бывает горячим. — Ты неправильно держишь, — хмуро сказала мне Хенут, одна из молодых женщин, когда меня усадили учиться плести корзины. Она была худощавая, с тёмной кожей, коротко остриженными волосами и взглядом человека, который плёл корзины с тех пор, как научился сидеть. На ней была простая льняная юбка и ожерелье из глиняных бусин — скромно, но аккуратно. — Я держу, — возразила я, искренне стараясь повторить движение. — Просто… с душой. Корзина ответила мне неблагодарно — тростник выскользнул, конструкция перекосилась, и всё это произведение моего труда медленно, но решительно начало распадаться. — Она сопротивляется, — пробормотала я. — У нас конфликт мировоззрений. Хенут фыркнула. Потом рассмеялась. Потом рассмеялись остальные. — У тебя руки писца, — сказала пожилая женщина по имени Мерит, сидевшая чуть в стороне. — Для счёта и слов, а не для плетения. — Отлично, — кивнула я. — Я всегда подозревала, что мои руки слишком интеллектуальны для корзин. Смех стал громче. Не злой — живой. Такой, который принимает, а не отталкивает. После этого мне перестали давать корзины. И это было лучшим решением дня. Меня использовали там, где не требовалось мастерства: подержать, принести, присмотреть за детьми, отнести кувшин. Я слушала разговоры — о том, что уровень воды в Ниле в этом году странный, что жрецы опять требуют подношений, что фараон усиливает гарнизоны. Именно в этот момент — ленивый, пыльный, почти мирный — к нам и прибежал мальчик. Его звали Пахери. Я знала это, потому что он однажды украл финик и потом два дня рассказывал об этом с таким видом, будто совершил государственный переворот. Сейчас он бежал так, будто от скорости зависела его жизнь. Он остановился перед нами, согнувшись, хватая воздух ртом, как рыба на берегу. — Пахери, — сказала я раньше всех, присев рядом. — Дыши. Не умирай. Это плохая стратегия для сегодняшнего дня. Он попытался вдохнуть. Не вышло. Попробовал ещё раз. — Вот так, — я показала, медленно, преувеличенно. — Ты мне ещё нужен живым. Он наконец выпрямился. — Генерал… — выдохнул он. — Генерал Ментос. Имя ударило по тишине, как камень по воде. Женщины замерли. Кто-то машинально схватил ребёнка за плечо. — Он здесь, — продолжил Пахери, уже увереннее. — По приказу фараона. Я почувствовала, как что-то холодное и острое скользнуло внутри. — За девушкой, — мальчик посмотрел прямо на меня, — с золотыми волосами. Мир сузился до одного мгновения. Все взгляды — ко мне. Я могла бы притвориться глупой и могла бы спросить, какой ещё генерал, могла бы испугаться, но я просто кивнула. — Это я, — сказала спокойно. Снаружи — напряжённая тишина. Внутри — короткий, почти неприличный всплеск радости. Повезло. Очень, очень повезло. Если уж история решила меня заметить, то сделала это аккуратно. Без верёвок. Без криков. Без рынка. Генерал Ментос. Приказ фараона. Я выпрямилась, чувствуя, как на меня снова смотрят — уже иначе. С осторожностью. С уважением. С вопросами. И где-то глубоко внутри я позволила себе одну-единственную мысль: Ну что ж, эпоха. Первый ход за тобой.

***

Генерал Ментос появился не эффектно — без фанфар и театральных жестов, — но так, что пространство вокруг него будто само выстраивалось в порядок. Люди расступались не потому, что он кричал или угрожал, а потому что знали: так надо. Он шёл по деревне в сопровождении четырёх воинов. Лёгкие кожаные доспехи, потёртые, но ухоженные; копья, на которых не было ни одного лишнего украшения; шаг ровный, уверенный. Не парад — рабочий выезд. Человек, который привык исполнять приказы без истерик и лишних вопросов, и всё равно он был заметен. Этим он похож с Бифету. Ментос изменился и не изменился одновременно. Какое странное чувство, это даже забавно. Пять лет назад он был огнём. Ярким, резким, почти неудобным для окружающих — тем самым человеком, который смеётся громче всех, дерётся первым и говорит правду даже тогда, когда это категорически неуместно. Тогда его огненно-рыжие волосы казались вечным вызовом солнцу, а зелёные глаза — слишком живыми для военного. Сейчас в нём появилось спокойствие. Не усталость — нет. Скорее тяжесть опыта. Волосы всё так же отливали медью, глаза оставались зелёными, но взгляд стал глубже, осторожнее. Человек, который видел достаточно, чтобы перестать торопиться. Он остановился, увидел меня — и сразу узнал. Я поняла это по тому, как он замер на долю секунды дольше, чем требовал этикет. Потом он шагнул вперёд и… поклонился. Так кланяются не богам и не равным — а тем, чей статус не обсуждается. — Наложница Нефертари, — произнёс он громко и ясно. Вокруг разом стало тихо. Так тихо, что, кажется, даже песок перестал шуршать. Я улыбнулась. Спокойно. Почти лениво. Ну конечно, — подумала я. — Почему бы и нет. Спасать эпоху — так сразу с титулом. — Генерал Ментос, — ответила я, чуть наклонив голову. — Рада видеть, что вы всё ещё умеете производить впечатление. Особенно на деревни, где максимум власти — это староста с палкой. В его глазах мелькнуло что-то очень знакомое. Искра старой дружбы, как бы то ни было, мы часто общались во дворце и мы были друзьями. — Вы не изменились, — сказал он после короткой паузы. — Лестно, — кивнула я. — Обычно мне говорят обратное. Он позволил себе едва заметную усмешку — ту самую, прежнюю, огненную, но теперь аккуратно спрятанную за военной выправкой. — Я ожидал… большего сопротивления, — признался он. — Простите, — развела я руками. — Я сегодня не планировала бежать, прятаться или устраивать драму. Очень плотное расписание, а ты против? Он тихо хмыкнул и ответил: — Ни чуть. Деревня замерла окончательно. Люди смотрели на нас так, будто перед ними разворачивалась сцена из мифа, который они ещё не успели придумать. — Фараон требует вашего присутствия, — сказал Ментос, переходя к делу. — Немедленно. — Как невежливо, — вздохнула я. — Ни «как вы добрались», ни «не хотите ли воды». — Я могу приказать принести вам воду, — тут же ответил он. — Не стоит, — улыбнулась я. — Тогда это будет выглядеть так, будто я действительно важная персона. Он посмотрел на меня пристально и спросил: — Разве это не так? Я наклонила голову, будто раздумывая. — Зависит от того, кого спросить. Историю — возможно. Меня — я бы сказала, что мне просто очень везёт оказываться не в тех местах и не в то время. — Пять лет назад, — сказал он тише, — вы тоже так говорили. Я рассмеялась — коротко, негромко. — И посмотрите, куда это нас привело. Он вздохнул и ответил: — Вы понимаете, что я обязан доставить вас во дворец, даже если вы передумаете? — Понимаю, — кивнула я. — Поэтому я и не передумаю. Вы бы расстроились, а мне не хочется портить вам день. Ментос посмотрел на меня ещё раз — внимательно, почти с уважением. — Вы всё такая же сумасшедшая, — сказал он. — А вы всё такой же серьёзный, — парировала я. — Стареете, генерал. — Это называется «мудрость». — Нет, — покачала я головой. — Это называется «вам больше не дают поджигать всё подряд». Он усмехнулся — уже открыто. — Собирайтесь, — сказал он. — Мы выходим немедленно. Я оглянулась на деревню. На женщин, которые ещё вчера смеялись над моей корзиной. На детей, которые смотрели на меня с восторгом и страхом. На мир, в котором я успела стать почти своей. — Ладно, — сказала я. — Пойдём. Только предупреждаю: если во дворце снова решат, что я всё сломала, я буду отрицать свою причастность. — Как раньше? — Именно. И когда я шагнула к нему, к военным, к дороге, ведущей во дворец, я поймала себя на неожиданной мысли: Если уж судьба решила играть по-крупному — хорошо. Я тоже умею.

***

Дорога заняла почти целый день. Сначала я считала шаги коня, потом — удары сердца, потом просто перестала считать вообще. Мир сузился до ритма движения: скрип кожаной сбруи, мягкий стук копыт, сухой ветер, который то ласкал лицо, то хлестал песком по щекам. Солнце медленно ползло по небу, будто издевалось, проверяя, сколько ещё мы выдержим. Я сидела позади Ментоса, укрытая его плащом и тенью его плеч. Он ехал ровно, спокойно, так, как ездят люди, для которых дорога — не приключение, а работа. Иногда он оборачивался, будто проверяя, на месте ли я. Я каждый раз ловила себя на том, что это странно… и почему-то успокаивает. Запомни это чувство, — говорила я себе. — Оно редкое. По пути попадались селения — больше деревни, меньше города. Люди останавливались, смотрели на нас с той смесью любопытства и почтения, которая возникает, когда видят военных. Я чувствовала их взгляды даже через ткань плаща. Кто-то кланялся. Кто-то просто отворачивался. Никто не подходил. Вот она, — думала я, — социальная магия формы и оружия. К вечеру земля стала плотнее, дорога — шире, а воздух — насыщеннее запахами. Камень сменил глину. Пыль — дым. Шум стал другим: многоголосым, сложным, живым. Город. Он не бросался сразу. Он наваливался постепенно, слоями. Сначала стены — огромные, светлые, с барельефами богов и фараонов, чьи лица были слишком спокойны для людей, которые когда-то приказывали убивать. Потом — башни, крыши, колонны. Всё выстроено так, чтобы ты чувствовал себя маленьким и знал: это не случайно. — Мемфис, — сказал Ментос. Я медленно выдохнула. — Скромное местечко, — пробормотала я. — Если вдруг понадобится спрятаться, думаю, никто не заметит. Он усмехнулся — едва заметно — и жестом велел подать мне плащ. Ткань была тонкой, дорогой, пахла чем-то древесным и чужим. — Здесь слишком много глаз, — тихо сказал он, наклоняясь. — И не все из них безопасны. Я накинула плащ, закрывая волосы, и вдруг остро почувствовала, как это — снова быть скрытой. Руки затряслись и я пыталась взять себя в руки. Хорошо, — решила я. — Пока побудем тенью. Мы въехали в город через рынок. Это был удар по всем чувствам сразу. Люди, крики, запахи, животные, ткани всех цветов, металл, золото, специи. Женщины в льняных платьях — от простых, почти прозрачных, до ярко окрашенных, с поясами и ожерельями. Мужчины с загорелыми плечами, выбритыми головами или аккуратными косами. Украшения поблёскивали на солнце так, будто каждый хотел сказать: я живу хорошо, посмотри. Я ловила взгляды. Некоторые задерживались слишком долго. Ментос чуть сместил коня, закрывая меня собой. — Как трогательно, — прошептала я. — Вы делаете это из чувства долга или по привычке? — По опыту, — ответил он. — Дворец не любит неожиданностей. — А я, значит, неожиданность, — вздохнула я. — Как приятно это осознавать. Когда рынок остался позади, пространство вдруг стало другим. Чище. Тише. Камень под ногами был холоднее, ровнее. И тогда я увидела ворота. Они были массивными, тёмными, окованными металлом, с золотыми вставками и резьбой. Не украшение — заявление. Когда они начали открываться, звук прошёлся по телу, как низкая вибрация и навстречу нам вышли слуги. Десятки. Ровные ряды, идеально выстроенные, белые льняные одежды, аккуратно уложенные волосы, украшения, отмеренные с точностью. Они двигались синхронно, как часть живого механизма. Я застыла. Зачем… столько? — пронеслось в голове. — Это обязательно? — прошептала я. — Он правда считает, что пафос укрепляет государство? Рамзесу всегда был расточительным, но это уже перебор. «Товарищ Бифету, я посажу вас на диете на 300 золотых. Мне больно до физического, когда я вижу на что он тратит столько денег.» Ментос кашлянул. Очень сдержанно. Он остановил охрану, спешился и помог мне слезть с коня. Камень под ногами был холодным и твёрдым — резкий контраст с дорогой. — Чёрный Лёд, — сказал он, погладив коня. — Конечно, — пробормотала я. — Даже у лошади имя звучит надёжнее, чем моя текущая позиция. Мы стояли у входа во дворец. Воздух стал плотным. Я чувствовала запах камня, золота, масла для волос, благовоний. Власть пахнет именно так — дорого и безразлично. — Нефертари, — тихо сказал Ментос. — Что бы ни случилось… ты не одна. Я посмотрела на него и кивнула, тогда он появился. Он вышел из глубины двора легко, будто пространство само расступалось перед ним. Высокий, стройный, в одеждах из тончайшей ткани, расшитых золотом. Украшения были подобраны безупречно — ничего лишнего, всё на своём месте. Длинные тёмные волосы и карие глаза. Улыбка — тёплая, открытая и опасная. Бифету. Я знала это лицо. Знала, каким оно станет потом. И увидеть его сейчас — живым, молодым, сияющим — оказалось почти физически больно. Я не смогла улыбнуться. Не смогла сразу вдохнуть. Соберись, — приказала я себе. — Ты здесь не ради этого. Он подошёл ближе: — Нефертари. Ты вернулась. В груди что-то сжалось и тут же отозвалось теплом. Я сглотнула, выдавила из себя улыбку и сказала, как умела — спасаясь шуткой: — Как видишь. И, честно говоря, я рассчитывала на менее масштабный приём. Но раз уж ты решил показать всю мощь казны — надеюсь, ужин будет соответствующий. Он замер, а потом рассмеялся. И от этого смеха мне захотелось одновременно улыбнуться и сбежать. Вот почему всё и пошло не так, — мелькнула мысль. — Ты слишком живой для истории. И я вдруг поняла самое отвратительное: самое трудное ещё даже не началось.