Цветок Бога Ра

«Дворец фараона — идеальное место для прогулок: шаг влево — дерзость, шаг вправо — забвение, а остановка на месте считается подозрительной»

Мы шли по дворцу долго, и с каждым шагом я всё отчётливее понимала: здесь ничего не происходит случайно, даже дыхание будто подчинялось невидимому распорядку. Я держалась чуть позади и сбоку — на расстоянии, которое здесь называли почтением, но которое на деле было точкой равновесия между безопасностью и вниманием. Ближе — и тебя сочтут дерзкой. Дальше — и ты исчезнешь. Каменный пол был прохладным, гладким, отполированным так, будто по нему веками скользили не ноги, а судьбы. Колонны поднимались вверх, расписанные соколами, солнечными дисками и сценами побед, и я ловила себя на мысли, что все эти изображения — не украшение, а напоминание: здесь живут те, кто переписывает мир под себя. Красиво. Опасно. И совершенно не про свободу. Бифету шёл спокойно, уверенно, не оглядываясь, словно был уверен: если я здесь, значит, я никуда не денусь. В его движениях не было резкости, только сдержанная сила человека, который знает, что ему не нужно доказывать своё право на власть. Белый лён подчёркивал плечи, золото на груди ловило свет, а уреус на лбу казался не символом, а предупреждением. Я посмотрела на его лицо и тут же отвела взгляд. Ну да. Конечно. Такой мужчина просто не может быть простым. Бифету уж точно, с его манией величия... Хотя у него оно вполне оправдано, в отличие от многих других мужчин. Его глаза были тёплого янтарного цвета, но в этом тепле не было уюта. Это был взгляд человека, который привык видеть людей насквозь и не торопится с выводами, потому что знает: правда сама выплывёт, если дать ей время. Он смотрел чуть в сторону, будто видел не меня, а то, кем я могу стать — и это раздражало сильнее, чем прямой допрос. — Ты идёшь слишком уверенно, — сказал он внезапно. — А следует спотыкаться? — отозвалась я, не удержавшись. Он остановился. Я мысленно выругалась, но внешне лишь склонила голову, придавая лицу спокойное выражение. — Люди, возвращающиеся после долгого отсутствия, обычно осторожнее, — произнёс он. — Осторожность — не всегда признак страха, мой фараон, — сказала я. — Иногда это просто привычка выживать. Он повернулся ко мне, и теперь смотрел прямо. Взгляд был тяжёлым, внимательным, почти осязаемым. — Ты говоришь так, будто знаешь, как это делается. Потому что знаю. И не в одном тысячелетии. — Я говорю так, как меня научила жизнь, — ответила я. — А она редко бывает мягкой и милосердной. Он усмехнулся и произнёс: — Ты изменилась. — А вы — нет, — ответила я прежде, чем успела подумать. Мгновение повисло между нами, и я поняла, что перешла грань, но отступать было поздно. — Смелое заявление, — сказал он наконец. — Особенно для той, кого я не мог найти пять лет. Вот оно. Бифету достаточно злопамятный человек и так просто не прощает, а я свалила в никуда и бросила его, а он мне пообещал весь мир. Наверное, я бы тоже обиделась. Спокойно. Главное сейчас, это не защищаться и не оправдываться. — Возможно, — сказала я медленно, — вы искали не там, где меня оставили боги. — Или ты просто не хотела, чтобы тебя нашли, — возразил он. — А если и так? — я подняла на него взгляд. — Разве желание быть незамеченной — преступление? Он смотрел долго, и я чувствовала, как его внимание буквально ощупывает меня, пытаясь найти трещину. — Ты не выглядишь беглянкой, — сказал он. — Ты даже не выглядишь, как человек который испытывает чувство вины. Вот тут ты ошибаешься, Бифету. Потому что вина была. Глубокая, неприятная, как заноза, о которой стараешься не думать, но она всё равно даёт о себе знать. Он действительно меня любил — не как образ, не как миф, а как женщину, которая когда-то исчезла, а теперь снова стояла перед ним. И это чувство делало меня не победительницей, а должны цей. Это временно, — убеждала я себя. История знает такие вспышки: Рамзес умел любить щедро, но не навсегда. У него будет Маатнефрура, Нефертари Меренмут, Иситнофрет, Меритамон, которая является его дочерью от Иситнофрет... Инцест это конечно отдельный тип кринжа в фараонских семьях... Но это исторический факт, который менять нельзя. Дальше кто у нас, Бент-Анат, тоже его дочь...Пи*дец. Маатхорнефрура, которую я видела, а ещё Небеттави и Хенутмира, но они не особо значимые. Я не отнимаю у него будущее — я просто нахожусь здесь сейчас. И если я буду помнить об этом, я смогу сделать то, ради чего вернулась. — Где ты собираешься жить? — спросил он резко, меняя тему. — А у меня есть выбор? Где правитель скажет, там и буду, — спросила я в ответ. Уголок его губ дрогнул. — Восточное крыло гарема, — сказал он. — Светлые комнаты, отдельный двор, охрана. Ты будешь под моей защитой. — Под вашей — значит, на виду, — заметила я. — Значит, в безопасности. — Иногда это одно и то же, — сказала я. — Иногда — совсем нет. Он рассмеялся негромко. — Тебя будут обучать, — продолжил он. — Письму, истории, музыке, танцу, языкам, обычаям двора, управлению домом, храмовым ритуалам и… терпению. — Терпение у вас — универсальный предмет, — заметила я. — Его изучают пожизненно? — Некоторые — да, — ответил он. — Некоторые не выдерживают экзамена. Я посмотрела на него внимательно и спросила: — А если я не хочу быть одной из «некоторых»? — Тогда тебе придётся учиться больше, чем другим, — сказал он спокойно. Он шагнул ближе, и я почувствовала его дыхание, его тепло, его уверенность — и вина снова шевельнулась. Он любит. Сейчас. По-настоящему. Но это чувство не вечное — я знаю это из учебников, из хроник, из собственных знаний. Будут дети, союзы, войны, памятники. Я лишь эпизод. И мне нужно помнить об этом. — Зачем ты вернулась? — спросил он тихо, почти устало. Я вдохнула глубже и ответила: — Потому что Ра не гасит свет, если он ещё нужен. Потому что Маат не терпит пустоты. Потому что Исида возвращает утраченное. Потому что Анубис не позвал меня за собой. Потому что моё место здесь ещё не заняли. Он смотрел на меня долго, потом внезапно притянул к себе. — Нефертари, только останься со мной, — сказал он. — Я дам тебе всё, что пожелаешь. И в этот момент я поняла: спор выигран, но цена будет выше, чем я рассчитывала. Оторвав голову от моего плеча и посмотрев на меня, он улыбнулся улыбкой, что сияло словно солнце и вдруг я почувствовала что он схватил кисть моей руки. Золотой браслет. Он отвёл мою руку в сторону и теперь злобно посмотрел на браслет, что впился мне в руку. — Я знаю, что это выглядит отвратительно, — сказала я. — Это не то, что я хотел сказать, — ответил он. — А какая разница? Теперь золотое украшение стало частью меня и я не могу его снять, — ответила я. Он мрачно пару секунд смотрел на мою кисть и будто думал о чем-то своём. Пожалуй, Бифету единственный мужчина, чью мысли для меня загадка в прямом и переносном смысле. С одной стороны, он действительно очень простой и способ его мышления очень предсказуемый как для правителя так и для обычного мужчины с магией величия, с другой стороны — опасный и непредсказуемый, он всегда показывает только какую-то часть своего мыслительного процесса, а потом действует так будто знает предсказывает будущее. Неудивительно, что он стал величайшим фараон в династии; удивительно, искусство его игры. Ведь даже я не до конца понимаю, где игра, а где его настоящие чувства? Хотела бы я сказать, что это не важно, однако дабы немного почувствовать себя порядочным человеком мне нужно хоть немного понять его. Наверное, это и будет самое тяжёлое.

***

Я вошла в покои — и первое, что почувствовала, было не восхищение, а раздражение. Тягучее, липкое, почти профессиональное. Потому что эти комнаты были слишком правильными. Не жилыми. Не личными. А выверенными до последней детали, как музейная экспозиция или номер в отеле для особо важных персон, где всё должно внушать комфорт, но никогда — ощущение дома. Пространство было большим, почти демонстративно большим, и расстояние между предметами ощущалось так же остро, как и сами предметы. Стены тёплого песочного оттенка украшали рельефы: Маат с весами, Ра в сиянии солнечного диска, процессии людей, идущих в идеальном порядке. Ни одной случайной линии. Ни одного сомневающегося лица. Всё выглядело так, будто камень сам знал, какую мысль нужно вложить в голову вошедшему. Прекрасно, — подумала я с кривой усмешкой. — Комната, где даже стены на стороне фараона. Я подошла к нише у стены. Алебастровые сосуды были вытянутыми, холодными на ощупь, идеально отполированными. Масла пахли сложно и дорого: мирра, ладан, цветочные ноты, от которых хотелось либо расслабиться, либо насторожиться. Это были запахи не для повседневной жизни — это был набор для ритуалов, для случаев, когда тебя будут рассматривать, а не просто видеть. — Значит, меня будут красиво нюхать, — пробормотала я себе под нос. — Уже приятно. Почти. Украшения лежали рядом, аккуратно разложенные, будто их никогда не касалась человеческая рука. Золото, фаянс, сердолик. Я машинально взяла одно — и тут же поспешно положила обратно, потому что оно оказалось непристойно тяжёлым. — Ладно, — признала я. — Возможно, это всё-таки дорого. Сундук у стены был массивным, с резьбой и медными накладками. Внутри — ткани. Лён такой тонкий, что казался почти прозрачным, цвета выверены до идеала: белый, охра, лазурь. Всё новое. Всё без истории. Это не гардероб, — отметила я. — Это стартовый комплект персонажа. Я уже собиралась отвернуться, когда взгляд зацепился за столик у дальней стены. Он не бросался в глаза — наоборот, стоял так, будто его специально не выделяли. И именно поэтому внутри неприятно ёкнуло. На нём лежала золотая пектораль. Я замерла. Нагрудное украшение царского уровня — массивное, тяжёлое, с чётко выбитыми картушами Рамсеса II и изображением Ра-Хорахти в центре. Золото не блестело — оно светилось тем особым, глухим сиянием вещей, которые слишком долго были частью власти и слишком редко — частью чьей-то жизни. Вот теперь здравствуй, тревога, — подумала я. Я наклонилась ближе, чтобы рассмотреть её, стараясь дышать как можно осторожнее, и в этот момент браслет на моей руке зацепился за край столика. Звук был тихий. Почти невинный. Но я замерла так резко, что, наверное, выглядела как статуя. — Нет, — прошептала я, удерживая пектораль на кончиках пальцев. — Только не это. Я не хочу войти в историю как женщина, уронившая символ власти фараона. К счастью, пектораль осталась на месте. Я медленно выпрямилась и отступила, выдыхая так, будто только что пережила покушение. — Так, — сказала я себе строго. — Руки за спину. Ты здесь гость. Временный. Очень живой гость. Теперь всё стало ясно: это были не просто покои, это комната в моей психбольнице. Напоминание о том, по чьей воле я здесь нахожусь и кому принадлежит всё — от золота до моей безопасности. Я отвернулась — и тут заметила ещё одну дверь, почти спрятанную в стене. Любопытство победило осторожность, как обычно. За дверью оказалась купальня. И вот тут я окончательно выпала из исторического контекста. Камень под ногами был тёплым — не «нагретым солнцем», а именно тёплым, словно здесь постоянно поддерживали температуру. В центре располагалась большая купель с плавными краями, вокруг — бронзовые кувшины, масла, ткани. Стены украшали лотосы и папирус так тонко, что хотелось проверить, не настоящие ли. Я медленно огляделась. — Простите, — сказала я в пустоту, — а что делает персональная спа-зона в центре дворца бронзового века? Это было слишком интимно. Слишком заботливо. Такое строят не случайно. Такое строят, чтобы тело привыкло к теплу и перестало хотеть обратно. — Бифету, — пробормотала я с нервным смешком, — ты либо гений манипуляций, либо у тебя очень странное представление о романтике. Я вернулась в основную комнату уже с чётким пониманием: всё здесь — ловушка. Красивая, умная, почти нежная. И именно поэтому опасная. И именно в этот момент дверь тихо открылась. Вошла девушка в аккуратном льняном платье, с плетёной повязкой на голове и золотыми браслетами на запястьях. Она двигалась уверенно, без прежней суетливости, и когда подняла глаза, я узнала их мгновенно. — Госпожа… — сказала она тихо. — Я давно не видела вас. Мерит. Живая. Взрослая. Изменившаяся. Радость, шок и злость сплелись в один узел так резко, что на секунду перехватило дыхание. Потому что пять лет назад я сделала всё, чтобы она ушла отсюда. Болезнь. Слабость. Исчезновение. Всё — чтобы спасти. — Ты должна была быть далеко отсюда, — сказала я тихо. — Я знаю, госпожа, — ответила она. — Но я осталась. — Тебя не отпустили? — спросила я прямо. Она покачала головой: — Нет. Я осталась по своему желанию. Я усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — По своему желанию, — повторила я. — Во дворце фараона. — Ради вас, — добавила Мерит. Чёрт, — подумала я. Вот этого я не просчитывала. Я отвернулась, чувствуя, как злость на Бифету вспыхивает с новой силой. Если он знал — а он, конечно, знал — значит, это была не забота. Это был рычаг давления на меня. — Ты понимаешь, что остаться здесь — значит стать уязвимой? — спросила я, не оборачиваясь. — Здесь даже стены слушают. — Я научилась быть незаметной, — ответила она. Я повернулась и посмотрела на неё внимательно. Она действительно изменилась. Взгляд стал жёстче, движения — экономнее. Это была уже не просто служанка. Это был человек, прошедший через дворец и не сломавшийся. И от этого стало не легче, а больнее. — Я тогда хотела, чтобы ты ушла, — сказала я тише. — Потому что ты была мне дорога. Мерит молчала. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Слёзы подступили неожиданно — злые, горячие, унизительно живые. Одна сорвалась. Отлично, — подумала я с горькой усмешкой. — Вернулась домой и сразу плачу. Стабильность. — Я знала, что вы вернётесь, — сказала Мерит. — Такие, как вы, не исчезают. Я вытерла слёзы, глубоко вдохнула и собрала себя обратно — быстро, жёстко, по привычке. — Подойди, — сказала я. — И сядь. Она повиновалась. — Нам нужно поговорить, — добавила я. Если она осталась здесь ради меня, значит, я отвечаю за неё вдвойне. А я слишком хорошо знаю историю, чтобы недооценивать цену привязанностей во дворце фараона.

***

Когда дверь за Мерит закрылась, покои наконец-то действительно стали тихими. Настоящая тишина здесь, впрочем, была условной — я прекрасно знала, что за стенами кто-то дышит, кто-то слушает, кто-то считает мои шаги. Но, по крайней мере, больше не нужно было держать лицо. Я медленно подошла к ложу, сняла сандалии и подчеркнуто аккуратно поставила их рядом, словно этот жест мог убедить вселенную, что я всё ещё контролирую происходящее. Лён под пальцами оказался прохладным и гладким, почти успокаивающим. Я легла, вытянувшись не сразу, а осторожно, как человек, который не доверяет даже мебели. Итак, — подумала я, глядя в потолок. — Первая ночь. Самая опасная и показательно. Царские особы любят подтверждения того, что они особенные. Потолок был расписан звёздами. Не абстрактно — точно, выверенно, с пониманием небесного порядка. Кто-то очень постарался, чтобы, засыпая, я смотрела вверх и чувствовала себя частью космоса, а не женщиной, которая только что вернулась из будущего и отчаянно пытается не угодить в постель к величайшему фараону эпохи. Бифету, — мысленно фыркнула я. — Конечно, ты позовёшь меня на ужин. Конечно, он будет «приватным». Конечно, это будет выглядеть как честь, а не как приглашение без права отказа. Я перевернулась на бок, подложив руку под голову. Валики были удобными — подозрительно удобными. Всё здесь словно нашёптывало: расслабься. И именно поэтому я напрягалась ещё больше. Так, — начала я мысленно раскладывать ситуацию, как делала это всегда. — Какие у меня есть варианты? Первый: притвориться больной. Рабочий вариант. Классика. Проверено веками. Но слишком очевидно — и, главное, не с Бифету. Он из тех, кто придёт проверить лично. А потом ещё и велит жрецам. Второй: сослаться на усталость после возвращения. Сработает ровно один раз. И, скорее всего, только наполовину. Он слишком долго ждал, чтобы удовлетвориться вежливым отказом. Третий: религия. Всегда религия. Очищение, воздержание, знаки богов, неподходящий день, неподходящее расположение звёзд. Египет — рай для такого рода аргументов. Главное — выбрать правильного бога и не перепутать миф. Ра, Маат, Исида… Анубис лучше не трогать, — хмыкнула я про себя. — Не тот настрой для романтического вечера и первого секса. Я вздохнула и закрыла глаза. Тело, вопреки нервам, требовало сна. Он действительно меня хочет и если бы его действами руководоли исключительно сексуальное желание мне было бы легче. И от этого становилось не лучше, а тяжелее. Потому что манипулировать чувствами человека, который тебе дорог, — всегда хуже, чем играть с тем, кто тебе безразличен. Ничего, — сказала я себе жёстко. — Это временно. Ты здесь не ради любви. Ты здесь ради истории. Ради того, чтобы всё пошло так, как должно. Я повернулась на спину, уставившись на звёзды. Где-то там, за этими росписями, было настоящее небо. А под ним — будущее, которое я знала лучше, чем кто-либо в этом дворце. — Переживала и не такое, — прошептала я, чувствуя, как сон наконец начинает подкрадываться. С этой обнадёживающей мыслью я всё-таки позволила себе закрыть глаза, прекрасно понимая: это был не отдых, а короткая передышка перед следующим раундом. Через час такой бесполезной попытки уснуть, я уловила что-то странное. Сначала — почти ничего. Лёгкий, неуверенный шорох, словно ветер зацепился за балконные занавеси и не знал, имеет ли право существовать. В таком дворце любой звук сначала притворяется случайностью. Я не пошевелилась. Даже дыхание сделала ровнее — медленное, сонное, образцовое. Нет. Если это слуга — уйдёт. Если это охрана — заглянет и убедится. Если это… кто-то ещё — тогда тишина мой лучший союзник. Я лежала, уставившись в звёзды, и мысленно поставила галочку напротив пункта «притвориться идиоткой». Рабочая стратегия. Шорох повторился — уже ближе. Чуть тяжелее. Не ткань. Не птица. И точно не кошка, какими бы экзотичными ни были дворцовые зверушки. Это был звук осторожного веса, который стараются распределять так, чтобы его не услышали. Отлично, — подумала я без паники, но с нарастающим интересом. — Либо мне снится очень странный сон, либо кто-то сейчас серьёзно облажался. Я не открыла глаз. Не повернула голову. Только мысленно начала придумывать отмазки. Я сплю... храплю... лунатик и, если меня разбудить, начну говорить о будущем и налоговой системе Нового царства. Последний вариант особенно грел душу. И тут я услышала дыхание. Тяжёлое. Глубокое. Слишком близкое, чтобы быть случайным. Не учащённое, но напряжённое — как у человека, который долго шёл, а теперь остановился и прислушивается, решая, продолжать ли. Вот здесь я напряглась по-настоящему. Потому что это было не дыхание Бифету. Я слишком хорошо знала его присутствие. Он входил в пространство, как солнце: без сомнений, без скрытности, без необходимости проверять, услышали ли его. Он не крался. Никогда. А это… это было другое. — Так, — мысленно сказала я себе. — Интересно. В голове тут же всплыли вопросы, один хуже другого. Как он вообще попал во дворец фараона? Как прошёл охрану? Почему он ещё жив? И, пожалуй, самый неприятный: Почему он стоит на моём балконе? Я медленно, почти лениво повернулась на бок, будто во сне. Простыня тихо шуршала — специально. Я даже слегка вздохнула, добавив в дыхание ту самую сонную небрежность, которую невозможно подделать, если не умеешь. Ноль реакции. Дыхание за спиной не исчезло. Напротив — стало чуть ровнее, будто наблюдатель убедился, что я не проснулась. — Плохо, — мысленно отметила я. — Очень плохо. Если бы это был слуга — он бы уже сбежал. Если бы вор — давно бы действовал. Если бы Бифету… я бы уже чувствовала его руку, голос, давление присутствия. Но это был кто-то, кто знал, чего ждёт. И кто не спешил. Я позволила себе едва заметно нахмуриться, словно сон стал беспокойным. Потом — ещё один «случайный» вздох. И только после этого медленно приоткрыла глаза. — Мм?.. — пробормотала я хрипло, нарочно растягивая звук. — Мерит?.. Имя прозвучало тихо, сонно, без тревоги. И в тот же миг дыхание на балконе изменилось. Едва уловимо. Но я уловила. Кто бы это ни был — он не ожидал этого имени. Вот теперь стало по-настоящему интересно. Я открыла глаза полностью. И на секунду мир дал трещину. На балконе, в полосе солнечного света, стоял мужчина. Чёрные волосы — спутанные, слишком тёмные для здешней аккуратной красоты. Голубые глаза — не небесные, не мягкие, а холодные, режущие, как осколки стекла в воде. Такие глаза не принадлежат тем, кто склоняется. Их носят те, кто выживает вопреки. На нём была одежда раба — грубый лён, истёртый, местами потемневший от крови и пыли. Ткань липла к телу. Он держался за бок, прикрывая ладонью рану, из-под пальцев медленно проступала тёмная влага. Дышал тяжело, неровно, будто каждое вдохновение приходилось буквально вырывать у тела. И всё равно он стоял. Я села слишком резко. Сердце ударило где-то в горле, мысли рассыпались, как бусины с порванной нити. — Ты… — начала я и тут же поняла, что мозг временно отключился. — Ты заблудился? Прекрасно, Аэлита. Просто блестящие. Во дворце фараона и с раненым незнакомцем. Если бы меня волновала репутация чистой и не порочной жены фараона, то у меня была бы истерика. Он посмотрел на меня — и уголок его губ медленно приподнялся. Ухмылка вышла кривой, болезненной, но опасной. Такой улыбаются не от радости, а от того, что боль уже перешла грань и стала чем-то вторичным. — Если бы я заблудился, — произнёс он хрипло, с заметным усилием, — я бы не стоял именно здесь. Голос был низкий, сорванный, но уверенный. В нём не было ни почтения, ни страха. Только контроль — над собой и ситуацией, даже в таком состоянии. Я невольно сглотнула. — Это… — я обвела взглядом его одежду и кровь. — Это частные покои. Ты понимаешь, где находишься? — Прекрасно понимаю, — ответил он и сделал шаг вперёд. Я напряглась мгновенно. Он остановился сам — не потому что я была опасна, а потому что, вероятно, тело больше не позволяло. Ладонь сильнее прижалась к ране, дыхание сбилось, но взгляд оставался цепким. — Тогда объясни, — сказала я уже тише, осторожнее, — как раб с такими ранами оказался в покоях наложницы фараона. Он коротко выдохнул — почти смешок. — Раб, — повторил он. — Забавно. Все так думают, пока я не решаю иначе. Он поднял на меня глаза — и в них мелькнуло что-то тёмное, предупреждающее. — Ты закричишь — и я не уйду живым, — сказал он спокойно. — Но тогда кровь будет не только моей. Тишина после этих слов стала плотной, вязкой. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри медленно возвращается холодная ясность. Страх был — живой, настоящий. Но поверх него уже поднималось другое чувство. — Ты ранен, — сказала я наконец. — Тяжело, однако всё равно пришёл сюда. Он прищурился, словно оценивая, насколько я опасна уже для него. — Значит, — продолжила я, — либо ты отчаянный идиот… Я сделала паузу. — …либо тебе нечего терять. Ухмылка на его губах стала шире. — Умная, — сказал он. — Мне это нравится. Но не обольщайся, Нефертари, — сказал он тихо. — Даже если ты самая прекрасная женщина под солнцем, светловолосая, с глазами цвета неба, и сам фараон смотрит на тебя как на живое чудо, это не делает тебя недосягаемой. Любовь владык не спасает, когда боги решают иначе. — Забавно, что ты это говоришь истекая кровью. Неужели у тебя так много сил? — спросила я. — Если ты решишь сыграть против меня, — добавил он тихо, — я заберу с собой всё, что тебе дорого. Даже если сам не выйду отсюда. Вот теперь стало по-настоящему ясно. Я поняла, кто это может быть и зачем этот человек тут. Возможно, это будет моим шансом помочь Бифету издалека и не спать с ним. Я гений! — Не стану. Более того, я пойду с тобой, — сказала я, встав со своей кровати, улыбаясь ему. Он замер. По-настоящему. Не из-за боли — из-за слов. Голубые глаза расширились на долю секунды, прежде чем он снова собрал лицо в привычную маску насмешливого контроля. — Ты… что? — выдохнул он, будто не был уверен, что правильно расслышал. А потом уголок его губ дёрнулся вверх. — Вот это поворот, — хрипло усмехнулся он. — Прекрасная наложница фараона добровольно уходит с окровавленным «рабом». Я либо умираю, либо попал в очень странную легенду. Я подошла ближе, оценивающе, уже профессионально, и вдруг поймала себя на совершенно неуместной мысли: Чёрт. Лицом он очень сильно похож на Асина. Та же линия скул, тот же холодный разрез глаз… только Асин был вежливым, ухоженным и не истекал кровью в моей комнате. — Не обольщайся, — сказала я вслух. — Ты всё ещё ранен и всё ещё в моих покоях. А значит, пока что правила мои. — Люблю женщин с правилами, — отозвался он. — Особенно когда они их нарушают. — Сядь, — коротко приказала я. Он приподнял бровь, но подчинился, опершись на каменный край балкона. Я подошла к сундуку, разорвала край своей льняной накидки — ткань поддалась с сухим, резким звуком — и вернулась к нему. — Ты сейчас либо потеряешь сознание, либо позволишь мне помочь, — сказала я, опускаясь перед ним. — Выбирай. — Помогай, — ответил он после короткой паузы. — Но знай: я ничего не делаю просто так. — Взаимно. Я осторожно отвела его ладонь от раны. Крови было много, но рана — не смертельная, если действовать быстро. Лезвие. Скользящий удар. Пытались не убить, а остановить. — Значит, — сказала я, очищая рану, — ты знал, куда идёшь и кого ищешь. Он стиснул зубы, но не издал ни звука. — Ты слишком спокойна для женщины, которой угрожали и проникли в покои, — заметил он. — А ты слишком разговорчив для человека, который теряет кровь, — парировала я. — Как тебя зовут? Он посмотрел на меня сверху вниз — долго, внимательно, будто взвешивал, стоит ли доверять даже имя. — Яли Агнор, — сказал он наконец. Имя легло в воздух тяжело, как камень на весы. Я кивнула, продолжая перевязывать рану, будто это было просто ещё одно имя в длинном списке опасных мужчин моей жизни. — Хорошо, Яли Агнор, — произнесла я спокойно. — А теперь расскажи мне, зачем ты пришёл именно ко мне. Он некоторое время молчал, наблюдая за моими руками, за тем, как я работаю с раной — аккуратно, слишком уверенно для «наложницы». Потом медленно выдохнул и, будто решившись, заговорил: — Ты мне нужна не как женщина и не как слабость фараона, — сказал он глухо. — Ты — цена. Я хочу обменять тебя на несколько точек, которые Рамзес удерживает слишком крепко. Кадеш, Амурру и переправы вдоль Оронта. Мир внутри меня щёлкнул, как идеально вставший пазл. Кадеш не был победой. Он был историческим спектаклем. Красивым, громким, спасительным для репутации Рамзеса — и смертельно опасным для тех, кто поверил в легенду. Хетты всегда играли иначе. Не силой — временем. Не победой — условиями. И если Яли Агнор пришёл ко мне, истекая кровью, значит, у них не осталось другого хода. А значит, моя ценность была выше, чем он даже предполагал. Амурру. Вечная кость в горле. Оронт. Логистика и жизнь армии. Он думает, что я разменная монета. Я же знаю — я рычаг. Я выпрямилась, отпуская его, и позволила себе короткий, почти усталый вдох. — Ты ошибаешься в одном, — сказала я уже спокойнее, длиннее, почти рассудительно. — Я не боюсь, что ты повезёшь меня к своему царю. И не боюсь, что ты позволишь себе угрожать Рамзесу моим именем. Я боюсь только одного — что ты сделаешь это плохо Я медленно подняла на него взгляд. — Значит, — произнесла я тихо, — ты хочешь обменять меня на Кадеш, южные крепости Амурру и контроль над переправами Оронта. На то, что Рамзес будет защищать до последнего, потому что без этого он не «победитель», а просто царь, которому повезло выжить. Он не ответил. Только напрягся. Я сжала его раненое плечо резко, без предупреждения. Он дёрнулся и впервые за всё время выдохнул сквозь зубы — коротко, зло. Я наклонилась ближе, так, чтобы он слышал только меня. — Плохо ты знаешь нынешнего фараона, Яли Агнор, — прошептала я устрашающе спокойно. — Он не отдаст земли, а утопит их в крови. И если ты думаешь, что сможешь торговать мной, как куском меди на рынке, — ты ошибся. Я чуть сильнее сжала плечо. — Потому что если ты попробуешь это сделать, — продолжила я холодно, — я стану не твоей валютой. Я стану причиной, по которой твой царь проиграет ещё до начала войны. Он посмотрел на меня пристально, настороженно. — Я поеду с тобой, — продолжила я. — Добровольно. И да, ты можешь использовать меня как повод для угроз. Но если ты сорвёшься, если сделаешь это грубо, примитивно, по-мужски… Рамзес уничтожит вас всех и назовёт это защитой порядка. Я шагнула ближе. — А если ты сделаешь это правильно, — добавила я тише, — он будет вынужден слушать. Я резко развернулась, схватила его за запястье и потянула вглубь покоев. — Но для этого, Яли Агнор, — бросила я через плечо, — мы должны выглядеть так, будто выбора у меня не было. Я начала действовать быстро. Сдвинула столик — тот самый, с безупречно разложенными украшениями. Алебастровый сосуд упал и разбился. Ткани соскользнули с сундука на пол. Я нарочно сорвала покрывало с ложа, опрокинула бронзовый кувшин, расплескав воду. Красиво. Хаотично. Достаточно убедительно. — Свидетели любят беспорядок, — сказала я, не глядя на него. — Он помогает им поверить. Я остановилась, осмотрела картину и недовольно поморщилась. — Мало. Я взяла один из бытовых инструментов — и, не позволяя ему вмешаться, быстро провела им по коже ног. Боль была резкой, но контролируемой. Кровь — ровно настолько, чтобы остались следы, но не больше. — Нефертари… — начал он. — Молчи, — отрезала я спокойно. Я опёрлась на край ложа, выровняла дыхание и посмотрела на него — уже другими глазами. Собранными. Холодными. — Теперь, — сказала я, — ты не просто хетт, который пробрался во дворец. Ты человек, который вырвал женщину у фараона из рук. — А я… — я коротко усмехнулась, — я та, из-за кого он будет готов говорить, прежде чем прикажет убивать. Я шагнула к нему вплотную. — Пойдём, Яли Агнор. Нам нужно бежать и тебе будет тяжело меня нести.