Хищные овцы

……не было ни понятия жизнь, ни понятия смерть, ни космоса, только тьма, способная жить только в самой себе. Дочерью этой тьмы была пустошь, которая звалась Икалаль, и была эта пустошь бескрайней и беспощадной. Не было в её золотых песках ничего, кроме пустоты, которой также, как и пустыне, не было конца. Пока Тьма дремала, явилось Солнце и обратило свои ясные лучи на песок Икалаль. Согрелась та, разморило её. Подобно матери, дремлющей столетия, Икалаль решила отдохнуть недолго. И пока она спала, Солнце запустило руки в её пески и извлекло оттуда первого дракона, и назвало его именем Альбус. Когда дракон издал свой первый рёв, Икалаль проснулась. В ярости возопила она, что больше не являлась единственным дитя во всём мире. Её отчаяние полилось реками на землю, закрывая Солнце ненадолго, и из разверзшихся трещин, бездонных и мрачных, в небо взмыл Нокс, сын Икалаль и брат Альбуса. Узнав об этом, Тьма рассердилась, но Солнце укротило её ярость своим светом, не позволив убить новоявленную жизнь под крыльями братьев-драконов. Тогда, опустив глаза на расцветающую под слезами дочери землю, Тьма ударила по ней ладонью и тотчас умер первый родившийся на свет мотылёк. И сказал тогда Тьма: «Коли зародил ты жизнь, то плати за неё смертью!» Услышав это, Солнце горестно накрыло собой тело рыдающей Икалаль, и прильнула та ласково к груди солнечной, и прошептала: «Не плачь, великое Солнце! Ты подарило мне покой и любовь, за что я отвечу тебе любовью в миллион раз больше! Наши дети будут жить, их будет находить смерть, но стоит ей найти их, на место упокоившихся придут новые». Тогда, в объятиях Солнца и Икалаль, зародился Космос, а в центре его — Земля, и охраняли её Альбус и Нокс, дитя света и тьмы».

Отрывок из сборника мифов и легенд Соляриуса, ч.1, песнь 1-я.

      Император пришёл к ней на рассвете, когда Миленда заплетала рыжие волосы в изящную высокую причёску, убирая их в крупную шишку, на манер имперцев. Руфаланда начала понемногу привыкать к этому, хотя и скучала по временам, когда могла носить незатейливую косу. Иногда она ещё позволяла себе подобное, когда никто её не видел — впрочем, с этим дела обстояли сложно. Где бы Руфаланда не появлялась, её вежливо приветствовали и называли «солари», но на этом всё заканчивалось, и после она становилась для всех вокруг невидимкой.       «Солари — почётный статус, госпожа», — говорила Миленда, расчёсывая непослушные волосы. — «Но вы не Солнце, а только его отблеск. В этом вся суть».       Она была права, и Руфа знала это. Она была очень высоко, но застряла между вершиной и обрывом, навсегда в этом положении. Руфаланда пыталась вспомнить, как ей стоило бы начать разговор при встрече с кем-то при дворе. Нужно вежливо поздороваться, поддержать светскую беседу, украдкой спросить о делах государства, будто ей есть до этого дело. Будто она хочет разобраться в этом, а не быть глупым украшением в руках Вильгельма. Заметят ли её тогда? Нет, подсказывал внутренний голос. Не заметят, потому что большим она быть и не должна.       «Если они почувствуют мою слабость, то разорвут на части», — пронеслось вихрем в Руфиной голове. Будь сильной, повторяла она себе каждое утро. Будь сильной — ведь пока ещё ты просыпаешься в отдельных покоях, но скоро будешь делить ложе с императором.       Когда Вильгельм II зашёл, Миленда поспешно опустила голову и присела в реверансе. Невысокая ростиком, она была совсем маленькой рядом с императором. Вильгельм даже не повернулся к ней, небрежным взмахом руки отсылая прочь. Девушка послушно ретировалась, напоследок бросив Руфе беглый взгляд, который мог означать как сочувствие, так и предостережение.       — Ваше Величество, — Руфаланда присела в реверансе, избегая смотреть императору в глаза.       Тот фыркнул и, подойдя к ней, оказался так близко, что Руфаланда могла почувствовать его дыхание — кислое и болезненное.       «Он болен!» — шепнуло ей подсознание. — «Может быть, он и умрет раньше?»       За такие мысли её бы повесили. Или бы убили знаменитой казнью имперцев — вонзили бы раскалённый меч прямо в сердце. Хорошо, что пока в Соляриусе не было мастеров, способных показывать чужие мысли.       — Выпрямись, — приказал каркающим голосом император. Руфаланда подчинилась. Водянисто-голубые глаза Вильгельма изучали её, с ног до головы. — Твоя прислуга не очень расторопна. Хотя бы язык у неё не слишком длинный?       На мгновение Руфа растерялась. С чего вдруг император недоволен Милендой? Или он всегда такой и со всеми? Что ей ответить?       — Она хорошая фрейлина, Ваше Величество! — заверила императора Руфа. Вильгельм фыркнул и отмахнулся от неё.       — После смерти моей жены пришлось разбираться и с её прислугой. Делать мне будто нечего, согласись?       Он будто ждал ответа и, не зная что сказать, Руфаланда поспешно кивнула.       — Наш Великий Логофет посоветовал мне послать за прислугой покойной жены. Нашли, привели, допросили. И знаешь, что выяснилось? Эта дура подавала моей жене чай с мёдом, а на мёд у моей супруги аллергия. Я, конечно, принял меры. Не хотелось бы, чтобы ты тоже такого чайку отведала. У тебя же нет аллергии на мёд?       — Нет, Ваше Величество, — пробормотала Руфа.       — Чудно, — кивнул император и вдруг усмехнулся. — Да хватит трястись, как лист осиновый. Когда я тебя выбирал, ты посмелее была. Наговорили тебе уже чего, да? К концу предложения он нахмурил брови и стал похож на очень мрачного старика. По спине Руфаланды пробежали мурашки. Она злилась сама на себя: за неуверенность, за то, что уговаривала себя, что она сильная, а на самом деле была слабачкой. Набравшись смелости, Руфа ответила как можно твёрже:       — Никто ничего не наговаривал мне о вас, Ваше Величество. Все славят вас, как великого императора.       Вильгельм бросил на неё взгляд — Руфе показалось, что удивлённый, — а затем фыркнул.       — Говоришь складно. Тем лучше для иностранки.       А вот это было уже неприятнее. Руфа почувствовала себя так, будто её гладили, а затем ударили, что есть силы. К глазам подступили слёзы обиды, но она заставила себя проглотить любые слова, которые могли сорваться с её языка. Тем временем император обошёл её покои, будто высматривал в них что-то. Осмотрел цветы у окна, провел пальцами по подоконнику, после чего со скучающим видом подошёл к книжной полке и безо всякого интереса задержался взглядом на механической розе под стеклянным колпаком. Пока он делал это, Руфаланда стояла ни жива, ни мертва. Она думала, нужно ли ей что-то сказать, но ничего дельного на ум не приходило.       — Ты знала, что эта роза принадлежала моей покойной жене? — спросил император тоном, не подразумевающим никаких эмоций. Руфа вздрогнула. — Нет, Ваше Величество. Я… Я не достойна этого… — Я сам решу, достойна ты или нет, — резко оборвал её Вильгельм, оборачиваясь к ней и впиваясь в девичью фигуру пристальным взглядом. От этого взгляда Руфаланда чувствовала себя почти что голой. — Подойди.       Пришлось повиноваться. Совершенно не к месту ноги не желали слушаться, и Руфа рисковала упасть, когда подходила к императору. Было бы величайшим позором упасть у его ног, хотя, так или иначе, у его ног она всё равно окажется. Приблизившись к Вильгельму, девушка замерла. Краем глаза она заметила, как сухая рука поднялась к её лицу и коснулась скулы. Прикосновение было властным и пустым — словно трогали нежно любимую, но всё же кобылу.       — Свадьба будет через неделю, — произнёс Вильгельм, убирая руку. — Прикажи своей прислуге подобрать тебе хорошее платье. Нет, стой. Я сам пришлю его тебе. У девки едва ли есть вкус, а ты должна выглядеть, как имперка, когда выйдешь на люди.       — Так почему вы не выбрали имперку, Ваша Светлость? — этот вопрос сорвался с губ прежде, чем Руфаланда успела захлопнуть рот. О, Свет и Тьма, ну что за глупости она творит! Этого не стоило говорить.       Она посмотрела на помрачневшее лицо императора, ожидая худшего. От него исходил холод — морозный, как ветра во Фрейгарде и Арьегарде, как снег Хребта Великана. Как ледяной водопад у предгорий, где не было ни солнечного света, ни жизни — только камни и лёд, а ещё кости тех, кто осмелился поднять копья и паровые пушки на высокогорные народы Севера.       И посреди этого безобразия — Соляриус, ни Запад, ни Север, ни Юг, ни Восток. Чуть ли не середина, где города у стены были холодными и продутыми ветрами с одной стороны, и умасленные лучами солнца с другой.       Ах, если бы она могла ускользнуть в эту прореху, между Севером, Югом, Западом и Востоком!.. Но куда? Не теперь, когда её телом куплен её же собственный дом.       — Потому, — медленно проговорил император, и наклонился к лицу Руфы так близко, что она могла разглядеть каждую трещинку на его губах, — что я выбираю, что хочу и получаю всё, что пожелаю. Такова участь наместника Солнца.       Он помедлил, и следующие императорские слова звучали куда холоднее:       — Или ты предпочтёшь вернуться в Дориц? Я с радостью отзову солнечную армию, отдав твой дом чёрным всадникам. Может быть, тебе по душе такое?       — Нет! — выкрикнула торопливо Руфа, заметив, как при этом император самодовольно улыбнулся. — Нет, Ваше Величество. Простите, мой вопрос был глупым. Я… Я с нетерпением жду нашей помолвки.       Если бы лицо императора было способно превращаться в слова, то Руфаланда бы уже прочитала о себе сотни нелицеприятных слов. Она умела лгать, но лгать отцу о съеденных до обеда ягодах одно дело, а лгать императору — совершенно другое. Глупая, глупая чужестранка…       — Я тоже жду, — улыбнулся Вильгельм.       Его рука скользнула по плечу Руфаланды, медленно опускаясь к талии. Она не дышала, когда Вильгельм прошёлся ладонями по изгибам её фигуры под тонким платьем, задержавшись у молодых грудей, потом чуть ниже. Пару раз его ладонь поднималась и опускалась и, наконец, её прикосновение исчезло. Руфаланда даже не заметила, как действительно перестала дышать и начала лишь тогда, когда послышался хлопок двери. Император ушёл, и тогда, только тогда Руфаланда бессильно упала на пол. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли — только тело трясло и билось, как загнанное, сердце. Ничего ведь не произошло, говорила Руфа себе, это просто мужчина, даром, что император. Думай о нём, как о муже. Как о своём мужчине.       Нравы на Юге были простые. В тринадцать лет девушка уже могла познать мужчину, но на землях западнее дела обстояли иначе, и уж тем более ближе к Северу, где любовные связи происходили по каким-то неведомым северным законам, в которых разбираться страшно и опасно. Ни один северянин не осквернил бы девушку до восемнадцати — или не сносить ему головы. Руфаланда слышала, что в Лунном королевстве законы были ещё строже. Впрочем, любовь в Луне была сном самой Луны — чужестранке, опять же, этого не понять.       И вот, вновь Соляриус. Котёл традиций и древних верований. Быть серединой не так плохо, когда придерживаешься меры, а Геррхарды никогда меры не знали. Руфаланда могла поверить в то, что девушек запрещалось трогать до восемнадцати с таким же успехом, как могла поверить и в обратное.       «Мы живём в мире, где мораль зависит от территории и статуса», — напомнила она себе, когда дрожь перестала сотрясать её.       Она встала, отряхнула платье и вернулась к зеркалу. В отражении пряталась девушка с серо-зелёными испуганными глазами, в которых застыли кристаллики слёз. Руфаланда не заметила, когда начала плакать. Может, она и не плакала вовсе, а это — её собственные иллюзии? Быть испуганной девочкой проще, чем девочкой, плачущей о брачном ложе. «Будь сильной!» — прозвучали в голове слова отца.       Просидев так неизвестно сколько, Руфа дождалась прихода Миленды. Та прошмыгнула в покои незаметно, как мышка, и тут же принялась спрашивать, всё ли в порядке. Конечно, отвечала Руфа. Конечно. Всё в порядке.       Её огненные волосы, наконец, были убраны, а два вьющихся локона обрамляли лицо. Люди Соляриуса любили вьющиеся волосы, хотя у большинства из них были прямые. После приготовлений и лёгкого завтрака (Руфаланда отметила, что в Соляриусе очень любили есть варенье из одуванчиков и мясо, обжаренное в глине, запивая настойкой из ягод, трав и эля) она вместе с Милендой вышла на улицу. Их сопровождали стражники, два солнечных гуарда. Облачённые в золотистый панцирь, они безмолвно следовали за солари и её фрейлиной на почтенном расстоянии, но в любой момент готовые броситься на защиту, как обученные псы. Их панцирь отличался от тех, что носили тагарцы (и, к стыду своему, только о них Руфаланда и знала в достаточной степени, чтобы судить о защитном облачении). Золотистые пластины, как подозревала Руфа, были выполнены из латуни (спасибо брату за то, что он делился с ней хотя бы какими-то знаниями) и стали. Плавные линии панциря образовывали рельеф, напоминающий перья, а плащ из тончайшего материала закреплялся эмблемой скрещенных крыльев.       Солнечные гуарды все были на одно лицо. Точнее, лица их были закрыты пластиной из белого золота, похожей на птичий клюв. Нечто похожее носили рыцари Восьми в своём полном облачении. Из-за этой маски Руфа не могла воспринимать гуардов как людей с личностью — ей казалось, что они даже говорят одинаково, с лёгкой хрипотцой и усталостью. Некоторые же вовсе молчали. В последнее время такие солнечные гуарды устраивали Руфу больше всего.       Они прошли через ворота дворца, столь огромные, что в них, пожалуй, могли бы поместиться те самые драконы из мифов. Возможно, они и построили эти ворота, ведь как люди могли сотворить нечто настолько громоздкое? За мостом, как на ладони, лежал город, золотой, богемный Золлен. Ближе к дворцу Восьми Лучей и центру дома были высокие. Блестящие башни в железном и каменном панцире тянулись в небо наперегонки со строительными машинами. Даже дым, который изрыгали эти машины, не портил общую картину.       В городе было много мест для посещений. Руфаланда мысленно сказала себе, что обязательно посетит абсолютно все места, чтобы знать Золлен в совершенстве. Выбор пал на площадь Амона, названную в честь основателя Соляриуса — Миленда сказала, что там можно найти много всего интересного, в том числе и к грядущей помолвке. Об этом она говорила, стыдливо опустив глаза. Руфа её не винила.       — Да, — согласилась она, будто ни в чём не бывало. — Да, стоит посетить площадь. Может быть, что-то из местных товаров придётся мне по душе.       На улице светило солнце — яркое и тёплое, ещё не успевшее похолодеть к грядущим осенним листьям. Лето, рассказывала Миленда, пока они шли, это пора веселья и жизни, но осень — время Солнца, потому что оно окрашивает всё в жёлтый и красный. Всё, что есть на земле, снимает свои одеяния и предстаёт перед ликом Солнца нагим. В период огненных листьев каждый человек обнажает своё нутро, и только Солнце увидит, дурное и червивое оно или же чистое.       Миленда знала много мифов наизусть. Удивляло то, как чётко она помнила те или иные предания, хотя знатной её семья не была. Руфаланда знала, что в дворцовые фрейлины не брали совсем простолюдинок, однако Миленда не имела ни титула, ни земель, ни людей — только старого отца где-то вне Золлена и его верную собачку Пегс.       Они оделись в плотные платья. Руфаланда остановила свой выбор на огненно-золотых оттенках, а Миленда не изменяла голубым тонам. Несмотря на то, что искреннем желанием Руфаланды было не выделяться, она понимала, что это невозможно. Да и что таить: ей нравилось выбирать наряд, не отказывая себе в материалах. Неужели она уже начала становиться истиной имперкой, в чьих жилах. по преданиям, течёт расплавленное золото и солнечный свет?       Площадь располагалась ближе к центру Золлена. Чтобы пройти к ней, нужно было пересечь территорию Дворца Восьми Лучей и выйти в Солнечные ворота — непомерно огромные, из чистого золота, с двумя мощными колоннами и полукруглой аркой наверху. На них виднелись барельефы в виде драконьих тел и крыльев, а дальше, на золотой поверхности, была выгравирована вся история, от прихода Солнца до первого императора Соляриуса Амона и его детей, Ганзель и Греттен. Если подойти и остановиться у самого выхода из ворот, можно увидеть весь город, как на ладони. и не увидеть лестницу под ногами.       Солнечные гуарды провели их по относительно оживлённым улицам, вымощенных камнем. Здесь было много широких дорог, которые резко сужались и ютились между высокими каменными домами, прятались рядом с полукруглыми арками и мостами с каналами. Нижняя часть домов состояла из грубого тёмного камня, а верхняя варьировалась от светлого дерева до камня с бережно оштукатуренными стенами. Окна и арки имперцы из обеспеченной прослойки общества любили украшать каменными скульптурами грифонов и драконов. Ставни тоже украшали, но чаще чешуйчатым узором. Руфаланда припоминала, что дома, в Дорице, знать любила цветочные украшения. Маленькой Руфе не нравились эти украшения: они были помпезные и совсем не вселяли трепет.       — Они и не должны вселять трепет, они должны увеселять глаз! — убеждал её старший брат, но он был неправ.       Когда-то маленькая Руфа сбежала от отца в лес, куда ей запрещали ходить. Уже тогда с тагарской стороны доносились неблагополучные вести, да и лес тот был топью. И всё же, Руфа ослушалась отца, ведь она верила, что лес не причинит ей вреда. Вот только через пару часов малышка поняла, что потерялась, и дороги назад ей не найти — начинало смеркаться. Ночной лес опаснее в сто раз дневного, а трава коварнее змеи. Один неверный шаг — и топи поглотили бы её на веки вечные. К счастью, Руфа наткнулась на старую хижинку, в которой она нашла приветливую на вид старушку. У той было много всего в её хижине, но ярче всего Руфе запомнилось переплетение из веток и перьев, висящее над её креслом.       — Это совиные перья, — пояснила тогда старушка и улыбнулась беззубым ртом. — Ты тоже маленький совёнок, девочка. Маленькая хищная птичка.       — Я не птичка! — возразила Руфа. — И я не хищная.       — Ещё как хищная. Молодые совята кажутся нелепыми и совсем не опасными, но, стоит им вырасти, другим пташкам лучше прятаться по кустам.       Ах, если бы она и впрямь была совой! Тогда, обратившись в птицу, она могла бы воспарить в небо и улететь из проклятого Соляриуса домой, и никто бы её не нашёл!.. И тогда Тагар бы уничтожил Дориц. Возвращаться было бы некуда. Руфаланда снова забыла, что выхода в её ситуации не существовало — стоило отпустить это. Она не сова, она просто девушка с большим самомнением. Пора бы его притупить. Ради дома, ради брата и ради отца.       На площади было много народа. Массивные механические шатры изнемогали дымом. Пестрели платья и где-то латы. Миленда сказала, что городская стража любит «ловить солнечный свет» на площади. Нетрудно было догадаться, какой солнечной ласки они хотели. Впрочем, девушки не выглядели смущёнными таким вниманием, многие из них даже игриво смеялись в ответ, накручивая на палец светлые локоны, и Руфа сделала вывод, что городской стражник — неплохая перспектива для многих не столь богатых, но амбициозных юнцов. Она сказала об этом Миленде и та, зардевшись, потупила глаза.       — Может, и неплохая, но не для аристократии. Те, кого вы видите — не из знатных семей, моя солари.       — Ты обещала обращаться ко мне на «ты», — недовольно поправила её Руфа. Может, ей и стоило начать привыкать к подобному обращению, но не с Милендой. Не с её единственной подругой.       Та покорно исправилась:       — Да, точно. В общем, эти девушки не из аристократических кругов, не из крупных знатных семей, так что…       — Но они не выглядят простолюдинками.       — В центре Золлена их нет, — невинно улыбнулась Миленда. — Их сюда просто не пустят. Они не богаты, но и не просят хлеб на улицах. Я одна из них, так что знаю, о чём говорю.       Они прошли мимо одной воркующей пары, и краем глаза Руфа заметила, как стражник притянул девушку к себе за талию и подарил ей поцелуй.       — Нет никакой разницы, если она понесёт от стражника ребёнка, — шепнула Миленда. — Часто так и происходит, никто её не станет осуждать. Но, откровенно говоря, было бы больше смысла понести ребёнка от солнечного гуарда или от рыцаря Ордена, но те, как известно, дают обет безбрачия, а солнечные гуарды более избирательны, чем их городские товарищи.       — То есть, всем наплевать на то, что девушка понесёт от гуарда вне брака?       — Это так. Слишком часто такое происходит, но приличия, конечно, требуют, чтобы брак всё же был заключён. Видишь ли, Руфа, Соляриус даривает лучами многих и все, кто смотрит на них, думают, будто все люди Империи купаются в золоте. Они забывают о главном: Солнце светит не для всех, а тех, кому оно не светит, не разглядишь в тенях. Так что не удивляйся, что имперцы предпочитают не замечать очевидных проблем.       На площади Амона было много прилавков и шатров с иностранными пряностями и травами, тут и там разномастная расцветка полотнищ сообщала о принадлежности к разным землям. были торговцы из северных государств, Фрейгарда, Красного Креса, торговали мехами и диковинными украшениями, вины Умбрассилониума заполонили целый ряд, а вместе с ним и их пряности. Были здесь и гости из свободолюбивого Континента и даже из песочных стран Ноктиуса, Дисмониуса и вольных народов пустыни Охры, которые не имели своих гербов и стояли под знаком белой ласточки, символом свободы. Но, разумеется, большую часть занимали лавки, прячущиеся под знаком в виде оскаленной мордочки соболя на красном фоне. Это, как объяснили Руфе, были люди «Алого бархата», и уж у них не было недостатка в покупателях. Люди говорили, что в других государствах торговцев из «Алого бархата» ещё больше, и все они — соболиный люди.       — Точнее, сорочьи, — хихикнула тихонько Миленда. — Уж не знаю, кто додумался дать люмену Кингли такое прозвище, но чего у него не отнять, так это любовь к блестяшкам и театральности. Впрочем, вряд ли ему это понравится. Видишь, рядом с шатрами шуты? Их нанимают специально, чтобы зеваки, наслаждаясь зрелищем, заходили к шатрам в тень и брали что-то. А вон там, чуть подальше, шатры торговой гильдии помельче, «Тигриный рык». Неудачное название, как по мне, да и после восхождения «Алого бархата» им достаются одни объедки.       Почему-то Руфаланде сделалось грустно от этих слов. «Это не моё дело!» — укорила она себя, но, вопреки этому, пошла прямо к шатрам «Тигриного рыка», оторвавшись от Миленды и солнечных гуардов. Жаль этих бедняг, рассудила она, к ним действительно почти никто не заходит. Внимание людей приковано к соболиным шатрам да чужеземным диковинкам. У одного из шатров «Тигриного рыка» стоял хмурый мужчина со светлыми короткими волосами и трёхдневной щетиной. Он был одет в чёрный камзол, который не слишком-то сходился у него в талии, и расшит серебристыми нитями. Люмен, догадалась Руфа, судорожно вспоминая, что говорила ей Миленда о них — одеты в тёмные камзолы с серебренной вышивкой, у каждого уникальный узор, нет знаком солнца на ткани, но могут быть плащи, меха, иногда даже кинжалы на поясах. У этого мужчины серебряный узор был вышит в виде саламандр, изрыгающих огонь. Кинжала на поясе Руфаланда не увидела, зато перстней на коротких пальцах мужчины хватало.       Несмотря на его угрюмый вид, Руфаланда доброжелательно улыбнулась ему и поздоровалась вежливо сложив руки «замком» в качестве сдержанного жеста уважения, принятого в Соляриусе. Так, по крайней мере, говорили книги. Согласно нормам этикета, люмен должен был ответить тем же, но он не сдвинулся с места. Руфаланда неловко застыла, а взгляд люмена тем временем окатил её с ног до головы. Он даже не убрал сложенных рук с груди, с обидой подумала Руфаланда.       — Доброй торговли вам, люмен, — она решила не отступать от правил, несмотря на маленькое поражение.       Люмен хмыкнул.       — Какая уж добрая. Вы видите тут добрую торговлю?       Руфа неловко огляделась.       — Нет.       — Вот и я нет, — крякнул мужчина, потерев ухо. — Проклятый Феллафель никуда не годится, старый хрен… Может, раньше он и вёл дела так, что мы обогащались даже во сне, но теперь он потерял хватку и пасует перед крысами и сороками. Сказав это, он сплюнул себе под ноги и уставился на Руфаланду так, будто это она была виновата в его бедах. Крысы и сороки, прикинула в голове Руфа, это «Алый бархат» и сам магистр Кингли. Чего ещё она ожидала, спрашивая о торговле с бедствующими конкурентами ведущей гильдии? Может, чуточку учтивости, с обидой пронеслось у неё в голове.       — Хотите, я попрошу за вас у моего супруга? — предложила Руфа, пытаясь смягчить удар. Ей всё ещё казалось, что мужчина просто устал, а потому озлоблен. Может быть, сейчас он смягчится и скажет ей спасибо. Может, она, как приличная солари, заведёт себе нового друга, да ещё и среди люменов.       Но люмен не выказал счастья, более того, его угрюмое лицо искривила насмешка.       — Вы новая солари Его Солнечного Величества? Точнее, ещё не солари, прошу прощения, — усмешка его стала грубее. — И как вам наша столица, госпожа?       Госпожа, подумала Руфа, не солари.       — Красиво, — холодно ответила она. — Мне здесь нравится.       Люмен хохотнул.       — Ещё бы! — фыркнул он. — В стенах Восьми Лучей всегда красиво. Люмены, вроде меня, там бывают редко, и куда чаще видят столицу немного с иной точки зрения. Может быть, однажды я этой точкой зрения с вами поделюсь.       Последние слова торговец выделил так, что у Руфы по телу пробежали мурашки. Голодный взгляд впился в неё, и ей стало не по себе. Теперь-то Руфа горько жалела, что отошла от солнечных гуардов и Миленды. Сама виновата, неосторожная дура. Чужестранцы все глупы, и она тоже глупая. Лицо люмена помрачнело и усмешка исчезла с его губ.       — Оставь свои обещания, солари! — презрительно бросил он. — Мне не нужны подачки. Да он нам их и не даст. Вы можете просить у Его Величества сколько вашей душе угодно — но это не значит, что вы получите, что хотите. Посмотрите на меня. Это вам будет уроком.       Этого Руфа стерпеть уже не могла. Какая наглость, подумала она возмущённо, чувствуя, как от гнева и обиды трясутся кончики пальцев. С момента её прибытия в Соляриус люди смотрели на неё по-разному — кто-то с интересом, кто-то с жалостью, а кто-то и вовсе сквозь неё, но ещё никто не смел смотреть на будущую солари с таким пренебрежением.       Люмен уже потерял к ней всякий интерес и вернулся к своим делам, когда Руфа шагнула ему навстречу.       — Я — супруга императора, луцея Вильгельма Геррхарда! — произнесла она дрожащим от еле сдерживаемой ярости и обиды. Ещё немного и она ударит этого наглеца, что будет огромной глупостью, но она сделает это. — Я пришла к вам с добрыми намерениями, а вы смеете оскорблять меня грязными словечками и недостойным поведением! Я… Я могла бы казнить вас за это!       Люмен ответил ей скучающим взглядом.       — Не могла бы. Император мог бы, но зачем ему снисходить до нас? У него за пазухой только один люмен, и хорошо, если пока что не в штанах.       С этими словами люмен вновь отвернулся, окончательно ставя точку в разговоре, оставляя Руфаланду бессильно хватать ртом воздух от злости. Подумать только, даже её громкие слова не возымели никакого действия! От обиды Руфа была готова заплакать. Через несколько секунд она уже пожалела об этой мысли — неужели она и правда собралась проливать слёзы из-за какого-то купца без единого солла за душой? Да пусть его «Тигриный рык» провалится под землю, Руфа не станет плакать из-за этого! Подхватив юбки, Руфа резко развернулась и стремительно направилась прочь, довольно быстро находя Миленду недалеко от прилавка с украшениями странников Охры. На лице девушки читался неподдельный, даже благоговейный восторг перед, в сущности, не слишком примечательными побрякушками. На прилавке были разложены гладкие камни, исписанные яркой краской на грубых шнурках красного и синего цвета. Тут же в одной связке можно было увидеть на таких же шнурках эмалированные когти и зубы диких зверей с причудливым переплетением перьев вокруг. Бойкий продавец с шоколадной кожей, на которой змеились узоры серебристой краски, на беглом имперском рассказывал легенды о своих товарах, предлагая впечатлительным девушкам взять тот или иной артефакт от сглаза колдунов, проклятий лесных отшельников и духов, ночных чудовищ, приносящих дурные сны, и от несчастной любви. Последнее пользовалось особой популярностью, и вскоре у языкастого торговца не осталось ни одного камушка в виде сердца.       Они прошли чуть дальше, и было ещё много того, что привлекало взор — не только чудные украшения, но и дрессированные зверьки на золотых цепочках. В одном из шатров, украшенном тёмно-красным бархатным ковром с золотыми кисточками, нашёлся хитрый мужчина-иностранец, предлагающий продать птицу за баснословные деньги, но стоило ему снять накидку с клетки, становилось ясно, отчего цена так велика. В золотой клетке сидела огромная птица, вид который ужасал и восхищал одновременно. Огненно-золотые перья топорщились, длинный хвост сиял, словно был по-настоящему отлит из драгоценного металла. Мощные крылья бились о прутья и казалось, что вот-вот эти прутья сломаются. Больше всего впечатляли глаза птицы — рубиновые и такие тоскливые, словно птица каждый день засыпала под грубой накидкой и мечтала о родных просторах, далеко за Охрой и Соляриусом. Это птица из Красного Креса, подсказала Миленда. Гордый златокрыл, чудесная птица, рождённая из слёз и огня. В Красном Кресе говорили, будто златокрылы способны исполнять любые желания.       Жестоко держать птицу ради одного эгоистичного желания, заметила Руфа. Торговец возразил: не ради одного желания, а ради сотни. Берите, солари, берите.       Она отказалась, но взгляд птицы ещё долго преследовал её и в конце-концов Руфа подозвала одного из солнечных гуардов и приказала ему вернуться за птицей.       — Они дикие и необузданные, — сказала Миленда. — Златокрылов нельзя приручить. Да и в неволе их перья рано или поздно погаснут. Впрочем, возможно, желания она и правда исполняет. Отпускать златокрыла нельзя, он привезён сюда явно нелегально.       — Тогда пусть арестую торговца, — пожала плечами Руфа, и солнечный гуард тотчас подчинился. Эти были безмолвны и послушны, но до тех пор, пока её слово не противоречит слову императора.       А император…       А император стоял на площади, в самом её центре — высокая фигура, отлитая из золота, меди и уникальных металлов Соляриуса. Говорили, что в блеске этой статуи можно было заметить переливы солнечной эссенции, но это было ложью — слишком большая трата на такой огромный и бесполезный кусок угасающей памяти. Этот Вильгельм выглядел величественно. Прямая спина, молодое, но жесткое лицо, слегка вьющиеся волосы, длинная мантия с перьями и чешуёй, развивающаяся на его мощных плечах (ложь: он сухой и невысокий, а ещё хрупкий, как тоненькая веточка). Рука Вильгельма указывала в стороны Луны, и нельзя было сказать, скрыта ли в этом жесте невысказанная угроза или то просто совпадение, из которого вытекают ныне все остальные слухи.       — Он смотрит в сторону Луны, — Руфа прищурилась, когда свет солнца начал жечь ей глаза. — В сторону Востока, в сторону Запада и Севера. Кажется, что его взгляд можно поймать со всех сторон, но не здесь, где стоим мы. Он смотрит поверх, но не на нас.        — Он стоит выше нас всех, — пожала плечами Миленда. — Так зачем ему глядеть под ноги?

***

      Когда Руфаланда и Миленда вернулись во дворец Восьми Лучей, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая золотые шпили в багрянец, словно кровь драконов из древних песен. Тяжелые створки Солнечных ворот дрогнули, пропуская их, и Руфа невольно задержала взгляд на барельефе, где Альбус и Нокс, белый и черный драконы, сплелись в вечной борьбе. Их чешуя, вырезанная в золоте, казалась живой под последними лучами, и Руфе на миг почудилось, что глаза Нокса следят за ней — холодные, как у императора.       — Ты заметила, как тихо стало? — шепнула Миленда, поправляя голубой подол платья. Ее голос дрожал, будто она боялась спугнуть тишину дворцовых коридоров. — После площади кажется, что весь мир затаил дыхание.       Руфаланда кивнула, но не ответила. Площадь Амона все еще мелькала в её мыслях — звонкие голоса торговцев, блеск украшений, тоскливый взгляд златокрыла в клетке, которого солнечный гуард принёс ей в её покои. И слова того люмена…        «Вы можете просить у Его Величества сколько угодно – но это не значит, что получите, что хотите».       Она стиснула кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он был прав. Она всего лишь украшение, пешка в игре, где правила пишут другие. Коридоры дворца встретили их прохладой и запахом полированного мрамора. Солнечные гуарды, как тени, следовали за ними, их латунные доспехи посверкивали в свете хрустальных светильников, подвешенных к потолку. Каждый шаг эхом отдавался под сводами, и Руфаланда невольно замедлилась, когда они проходили мимо статуи Амона, первого императора. Его бронзовое лицо, суровое и неподвижное, держало в руках солнечный диск, а на плечах покоилась мантия, усыпанная чешуйками, напоминающими о драконах из мифа. Руфа вспомнила строки из песен: «Солнце дало жизнь, но Тьма потребовала смерти». Неужели и ее жизнь — лишь плата за чей-то долг?       — Миленда, — тихо позвала Руфа, остановившись у статуи. — Ты когда-нибудь думала, что было бы, если бы Икалаль не пролила слез? Если бы не было ни Альбуса, ни Нокса? Фрейлина замялась, бросив быстрый взгляд на гуардов, будто боялась, что те услышат. Ее голубые глаза потемнели, и она ответила, понизив голос:       — Тогда не было бы Соляриуса. Не было бы нас. Но… — Она запнулась, теребя край рукава. — Иногда я думаю, что Икалаль плакала не от ярости, а от одиночества. Она была пустыней, но хотела быть чем-то большим. Как ты, Руфа. Руфаланда отвернулась, пряча лицо. Как ты. Миленда не хотела ее обидеть, но правда жгла сильнее, чем солнце Золлена.       В покоях Руфаланды было тихо, только тикали механические часы на камине, отмеряя время до свадьбы, как приговор. Она опустилась в кресло, все еще чувствуя на себе взгляд статуи Вильгельма с площади — не живого, но бронзового, того, что смотрел поверх всех. Миленда, устроившись у окна, расчесывала волосы Руфы, напевая что-то из песен Красного Креса.       — Миленда, — вдруг сказала Руфа, глядя на механическую розу под стеклянным колпаком. — Ты слышала о союзе с Луной, который заключил посол Соляриуса? Фрейлина замерла, щетка выпала из ее рук и тихо звякнула о пол. Она подняла взгляд, и в ее глазах мелькнула тревога, быстро сменившаяся привычной осторожностью.       — Вы что-то… Ты слышала о Марсиусе Штерне?       — Марсиус Штерн? — задумчиво пожевала губу Руфаланда, вспоминая. — Да, я слышала это имя. Это ведь он предложил некое соглашение императору, которое помогло наладить торговлю с Луной?       — Да, — кивнула Миленда, несколько взволнованно, тяжело дыша. Её голос сорвался на горячий, судорожный шёпот. — Но дело не только в этом. Он первый заставил короля Луны пойти на этот шаг.       — Ты думаешь, это шантаж? — усомнилась княгиня.       — Нет. Нет, не шантаж. Его бы… Ну, знаешь, что делают с неугодными. Устранили бы. Нет, он вряд ли шантажировал короля. Я думаю, он вообще вёл переговоры не с ним. Возможно, он предложил что-то за то, что Луна согласится на это. — И он дал то, что обещал, иначе бы всё сорвалось. Но что он мог дать Луне, что вообще он мог ей предложить, что было…       Они произнесли это почти одновременно: у Вильгельма.       Получалась совсем уж сложная картина. Выходит, посол Штерн не просто лоббировал интересы Солнца в Луне. Он заставил Луну проглотить нечто солнечное, что король принял за дар. Это был не дар. Это был вирус, занесённый им под кожу.       — Подожди, — Руфаланда прижала пальцы к вискам, старательно унимая разболевшуюся голову. Поток внезапной информации разрывал её несчастное сознание. — Штерн прибыл в Луну ещё при Бакире, верно? То есть, мирный договор он заключал с ним? Фрейлина покачала головой.       — Не совсем. Бакир был болен, а потому дела за него фактически вёл его сын, ныне правящий король Асфарт. Думаю, это совпадение, и Штерну просто повезло — Асфарт был куда более либеральных идей, чем его отец. По крайней мере, так кажется со стороны.       — Значит, текст документа был составлен при Бакире, но ратифицирован при Асфарте, — резюмировала Руфы и оглянулась на Миленду. — Его ведь не любят при дворе, не так ли? Почему человека, который подарил мир с величайшим врагом, так ненавидят на родине?       — Не знаю, солари, — ответила Миленда.       Руфа разочарованно вздохнула. Само собой, фрейлина знать правду не могла, но теперь эта загадка в лице Марсиуса Штерна зудила, как заживающая рана. Она теперь солари, а значит, должна понимать смысл этой игры. Однако правда продолжала ускользать от внимания Руфы, не желая складываться: пренебрежение в речах рыцарей, которое она слышала издалека, нежелание говорить самого императора. Ведь это же странно: если тебе преподносят мир, ты радуешься, а не плюёшься ядом.       Тут в памяти Руфы всплыли слова совсем не императора, а того самого магистра, о котором как-то упомянула Миленда. Кажется, магистр Кинги. Он сказал, что Луна не желает торговать с «Алым бархатом», и даже если произнесено это было будничным тоном, в нём определённо была угроза. Гениальный дипломат, умелый переговорщик направляется в Луну и император Соляриуса сам даёт на это согласие, но при этом всем видом показывает неприязнь. Луна отвечает сотрудничеством — но не соглашается на торговлю. Разве это так работает?       — Спасибо за помощь, Миленда, — улыбнулась Руфа, чувствуя, что прямо сейчас ей жизненно необходим покой, а главное — одиночество. — Ты можешь идти. Я побуду одна, хорошо?       — Тебе не нужно спрашивать, — поклонилась ей Миленда и исчезла, немедленно исполняя руфино желание.       Однако в покоях Руфаланда не осталась. Переждав какое-то время, будущая солари взяла в руки механического светлячка и направилась прямиком в библиотеку. Память всё ещё не охватила целиком запутанные коридоры дворца Восьми Лучей, но кое-что Руфа уже успела понять. Стараясь не встречаться ни с кем по пути, она два раза пришла не туда, но в итоге обнаружила высокие ворота, покрытые червонным золотом. Они были выполнены словно под великанов, чересчур массивные и крепкие для внутреннего помещения. И все же, открылись они от одного только Руфиного касания. Стоило ей дотронуться до металла, по нему мелькнуло нечто, похожее на молнию — словно глубоко под «кожей» этого металла, и двери дрогнули сами по себе, распахивая своё нутро. Солнечная эссенция, благоговейно подумала Руфа. Точно солнечная эссенция — что ещё может так чудесно реагировать на человеческое касание, запоминая его? Теперь, когда она коснулась её, дверь запомнит Руфу и будет реагировать соответствующе. Стоит чужаку коснуться металла, содержащего солнечную эссенцию, его поразит мышечная судорога. Никто так и не раскрыл, что солнечная эссенция представляет из себя, но этот дикий, необузданный материал можно было укротить, если постараться.       Внутри библиотека выглядела… грандиозно. Стены, высокие и потемневшие от времени, покрывали железные окантовки, на котороых проезжали туда-сюда механические машинки, которые вели учёт книг и поставляли информацию хранителю библиотеки. Золотые колонны, испещрённые сеткой черных вен, поддерживали высокие потолки, украшенные сюжетами древних летописей тонкими золотистыми гравировками в виде шестерёнок с крыльями и извивающимися телами драконов, инкрустированные мерцающими кристаллами из города Примы, которые излучали мягкий янтарный свет, не наносящий урона книгам. Стены, облицованные полированным тёмным мрамором с желтоватыми прожилками, отражали этот мягкий цвет и пожирали его в себя. Пол представлял собой чудесное панно из тёмно-изумрудного камня и золотых плиток, складывающихся в сложные угловатые узоры в виде лучей солнца. Массивные дубовые стеллажи, покрытые чёрным лаком и украшенные латунными вставками, простирались до потолка. Между ними с тихим звуком передвигались механические платформы, приводимые в движение специальным двигателем, которые с мягким урчанием доставляли книги с самых верхних полок.       В центре зала возвышался громадный бронзовый глобус, в центре которого был воткнул золотой стержень, показывающий местонахождение Соляриуса, а сам шар обвивали золотые кольца, напоминающие обручи или ауру света, создавая иллюзию сияния. Как бы не были величественны залы, Руфа хотела быть как можно дальше от центра — как можно ближе к теням, где можно спрятаться в одиночестве даже от механических помощников. Поблуждав, будущая солари выбрала место возле небольшого камина. Огонь мирно трещал за решёткой, поддерживаемый насосом. Вокруг не было ни души, и, взяв с полки совершенно случайную книгу по истории древних правителей, Руфаланда заняла одно из кресел возле камина.       Голос, раздавшийся почти позади неё, заставил Руфаланду едва ли не подпрыгнуть в кресле:       — Огонь священен не только в Соляриусе, но и в Красном Кресе, но служат ему люди по-разному, вы знали об этом, солари?       Она резко обернулась, сразу встречаясь взглядом с тем, кого увидеть в это время и в этом месте думала меньше всего. Высокая, стройная фигура в чёрном камзоле с соболиным мехом моментально должна была сообщить Руфаланде о статусе гостя — люмен, не иначе, но золотые пластины на шее, ровно восемь штук, говорили о личности этого человека лучше всего. Руфаланда видела такие пластины лишь раз, когда совершила свой не самый удачный «светских поход». Человек носил эти пластины одновременно с гордостью и так посредственно, словно они были частью его организма, не более. Руфаланда едва удержалась от желания вскочить. Ей это было не по статусу, но её рефлекторно тянуло встать. Слова Миленды набатом раздавались в ушах: «Вы говорили с самим магистром Кингли!»       — Вам негоже вставать, солари, — заметив порыв Руфы, Валериус улыбнулся и, прикрыв глаза, поклонился.       — Люмен Кингли, — она, как её учили, наклонила голову в качестве приветствия, досадуя на себя за слишком очевидную реакцию.       Валериус прищурил глаза, спрятанные за красными стёклами очков. Ещё в первую их встречу эта деталь смутила Руфаланду, однако она не посмел озвучить свои мысли.       Кажется, ей нужно было быть аккуратнее. Магистр «Алого Бархата» был куда внимательнее, чем ей казалось. Впрочем, вопреки своей угрожающей ауре, что ему создавали другие, сам люмен Кингли не казался таким страшным, как о нём говорили. У него были русые волосы, темнеющие к корням и вискам, и где-то в середине одна прядь выделялась сединой. Однако он не был стар, даже напротив — Руфаланда просто не могла определить его возраст.       — Что привело вас сюда? — спросила Руфаланда.       Валериус мягко улыбнулся и прошёл внутрь зала, хотя и не услышал от Руфаланды приглашение. Оно, казалось, подразумевалось само собой. Если бы Руфаланда хотела, она могла бы возмутиться, но, во-первых, у неё не было на это сил. И, во-вторых, она всё ещё была в своём уме и не собиралась устраивать скандал с тем, о ком совершенно ничего не знает.       По правде сказать, она ни о ком не знала достаточно. Это было проблемой.       — То же, что привело и вас, — проговорил Валериус. — Любопытство и желание скрыться от надоедливой суеты и излишнего притворства.       — Я не скрываюсь от притворства. Люди в Золлене очаровательные…       — Не больше, чем очарования у обезьянок, которых привезли послы в подарок вашему супругу, — Руфаланде показалось, то в голосе Валериуса промелькнуло презрение, но учитывая, что лицом люмен не изменился, она решила, что, может быть, ей почудилось. Откровенная речь Валериуса привела Руфу в замешательство. Она не знала, как правильно реагировать на неё: возмутиться? Согласиться? Или вообще игнорировать? Первое неуместно, второе — грубо, третье вовсе противоречит её манерам. Она не дочь фермера, она дочь бургомистра, которая знала, как вести себя с людьми. Правда, не с такими, как при дворе Восьми Лучей.       Решив не выбирать ни то, ни другое, Руфаланда выдавила из себя улыбку и спросила как можно непринуждённее:       — Герб вашей семьи соболь, не так ли? Символ богатства. Вам очень подходит. Я слышала, вы унаследовали торговую гильдию отца, обогатили её и своими руками создали «Алый Бархат», став величайшим из магистров Соляриуса.       — Величие ещё не делает из нас великих людей, — тихо рассмеялся Валериус, — не спорю, мне лестно, что слухи скачут впереди меня. Впрочем, слухи дело хитрое. Никогда не знаешь, каким из них довериться.       — Этим слухам можно верить?       — Этим — можно.       Руфаланда ощутила, что не знает, что сказать. Под пристальным взглядом люмена Кингли она тушевалась. Ей хотелось одновременно сбросить с себя этот взгляд и заставить его отвести глаза первым. Однако, он не смотрел на неё, как большинство при дворе. Иными словами — как на дикарку из Дорца. Дорц не был глушью, но для такого гиганта, как Соляриус, Дорц был не крупнее песчинки в борьбе с Тагарским королевством. Интересно, если бы император не выбрал её, то что было бы дальше? Они бы попали под опалу Тагара, потом какой-нибудь тагарец взял бы её — в жёны или просто так.       От этой мысли Руфаланду невольно передёрнуло. Тагарцы пугали её: дикий и необузданный народ, ведомый жрецами и таинственными рунами. Их воины, облачённые в абсолютно чёрные доспехи, наводили ужас гораздо больше, нежели сталь с золотом у имперцев. Тагарцы не знали усталости, не знали сочувствия. Их бледные лица и тёмные волосы воронова крыла напоминали Руфаланде сказания о призраках и оживших мертвецах.       Её няня, старушка с серыми, как пепел, волосами, рассказывала, что тагарцы — дети самой смерти. Они не прощают измен, а предателей вытаскивают на площадь и казнят самыми ужасными способами — выкалывают им глаза, отрезают язык и, если король будет милосерден, несчастного убьют, отсекая его голову. Если же король милости не окажет, предателя оставят в живых, но выбросят за пределы королевства. Нет нужды думать, как долго протянет несчастный в полной темноте и тишине.       — Ваша свадьба уже через неделю, не так ли? — невинно поинтересовался Валериус, разглядывая корешки книг. Они мало волновали его, если говорить начистоту.       Руфаланда коротко кивнула.       — Всё так, люмен Кингли.       — Вы можете звать меня Валериус, солари, не настолько я привередлив, как мой отец, — он хохотнул. — Итак, что вы ощущаете?       Мысль о замужестве снова впилась в разум Руфы. Она едва не застонала от бессилия и накатывающей обиды.       — Я счастлива, — заученный ответ, как и полагается солари.       Этот ответ Валериуса не устроил.       — А если говорить честно, солари?       Она не знала, что с её стороны будет честным ответом. Поморщившись, Руфаланда спросила:       — Чего вы хотите, люмен Кингли? — она бросила на него усталый, раздражённый взгляд, который уже не было сил скрывать. Мысли о брачной ночи, когда она должна будет зачать дитя, выкачали из неё последние силы. — Чтобы я призналась вам, что не люблю Его Величество, Светлейшего Вильгельма? Чтобы я сказала вам, что одна мысль о замужестве повергает меня в дрожь?!       — Туше, солари Руфаланда, — Сорока поднял руки. Впервые он назвал Руфу по имени, и это прозвучало так интимно, что Руфаланду почти передёрнуло. Ей будто залезли прямо под платье и сжали в своих когтях. — Такие вещи нельзя говорить вслух, даже своим друзьям. А меня вы и за друга не считаете, хотя, должен заметить, мы не враги. А меня предупреждали о вас, хотелось завопить Руфаланде, предупреждали, что вы опасный! А вы не выглядите опасным, и это сбивает, путает!       Ничего из этого она не произнесла. Сказанное люменом Кингли было не лишено здравого смысла — само собой, то, что Руфаланда сказала, было эмоциональным порывом и могло повлечь за собой кару, если Валериус решит доложить об этом императору. Искорка любопытства блеснула в глазах Руфы. Она ощутила, как что-то, похожее на интерес, шевельнулось в её груди. А доложит ли люмен Кингли? Если нет… почему?       Любопытство изводило Руфаланду и она, оглянувшись, удостоверилась, что их никто не подслушивает. Это, кажется, позабавило люмена.       — Вы недоверчивы, — одобрительно кивнул он. — Это делает вам честь. Но я не из тех людей, что рискуют разговором. Пока я здесь, наш разговор строго конфиденциален. Нас слушают только пыльные фолианты и свитки, и, может быть, крысы — но уж с теми, простите, я ничего не могу поделать.       Она видела себя словно со стороны: растерянная, испуганная, раздражённая своим непониманием. Вместе с тем, Валериус казался уверенным, и рядом с ним Руфаланде также передавалась эта уверенность.       — Крысы пока не научились человеческому языку, — медленно проговорила она. — Только люди знают крысиный. Но вы внимательны к ним, не так ли, люмен Кингли? Почему вас так интересует моё замужество?       — А кого не интересует? — пожал плечами Валериус.       Руфаланда продолжала сидеть в кресле, а Валериус мягко обошёл её, пальцем проведя по корешкам книг. Ненадолго он остановился возле одной из полок, затем достал из тугой стены корешков одну из книг, причём не самого примечательного вида. Её обложка была потрёпанной, красный цвет выцвел и стал коралловым и бледным, но на поверхности ещё можно было разглядеть золотистую гравировку солнца, опоясанного телом с чешуёй и перьями. Смутно эти два драконьих тела — одно белое, а другое чёрное — показались Руфаланде знакомыми, но она никак не могла взять в толк, откуда. Люмен Кингли подошёл к ней и протянул книгу, предварительно отряхнув её от пыли.       — Мифы и легенды Соляриуса, — он постучал по обложке. — Если меня не подводит память, страница 190, Песнь II.       Руфаланда послушно открыла книгу на нужном месте. Не потому, что ей так хотелось, а потому, что она не видела большого выбора. Новый аристократ решил поиграть с ней в головоломки, от которых он уже успела устать. И так будет постоянно. Только теперь Руфа поняла, что оказалась в капкане, из которого ей не выбраться до самой смерти. Ради дома. Ради семьи.       Дом вообще её помнил?       — И, когда океан разверзся, и из недр его показалась голове Левиафана, Душа Калипсо предложила ему: «Ты, великий повелитель морей и океанов, ты могущественен и мудр, ты можешь дотянуться до Солнца и докричаться до Тьмы, ты способен вспенить воды и сделать сушу мокрою. Ты, великий воин, победивший душу Дракко, моего любимого брата, вне всяких сомнений достоин его тела и сердца. Отведай же его и прими это, как дар мой и знак моего подчинения!» И когда Левиафан вылез из воды и потянулся к телу, принесённому ему, то душа первая вскочила ему на шею, а душа Дракко тотчас поднялась и повесила на шею цепь, и сказали души Левиафану: «Век ты будешь спать на дне морском, охраняя покой наш, а когда позовут тебя Альбус и Нокс, когда почернеют души, вспомни же наш приказ — и пусть вода выйдет из берегов!»… И зачем мне это, люмен Кингли? Вы хотите, чтобы я вам вслух почитала?       — Дракко и Калипсо. Знакомые имена каждому имперцу, — Валериус поправил очки, пряча весёлый взгляд за стёклами. — История стара, как мир, но сказ о первых душах, осмелившихся подчинить сына драконов, остаётся на устах каждого.       — Это должно меня впечатлить? — Руфаланда кивнула на пыльные страницы. — Эта книга?       — Не совсем, — спокойно парировал люмен. — Вы уже заметили, что люди в Империи склонны к излишней драме. Я бы сказал, что имперцы чересчур впечатлительны. Имперцы любят истории, но ещё больше они любят верить, что они могут воплотиться в жизнь, как пророчество. В этом есть своя ирония, солари: люди Луны живут метафорами, но люди Солнца живут верой в метафоры. Никто ещё не был близок к тому, чтобы стать Дракко, но не он первым подчинил морского змея. Не он, а Калипсо. Руфаланда захлопнула книгу. Пылинки поднялись в воздух, но она не обратила на это никакого внимания.       — И при чём здесь я, люмен Кингли? Мягкая улыбка Валериуса дрогнула, и на её место пришла сталь — даже за стёклами очков Руфаланда могла видеть её и даже рисковала порезаться. Ей показалось, что этот взгляд пронзает её насквозь, что его руки сжимают её, как канарейку в клетке — и давят, давят, пока она не испустил последний вдох. Ей захотелось взять слова назад, спрятаться, но Руфа и сама знала, что Валериус не лгал — в библиотекек, кроме них и крыс, никого не было. Уж он-то об этом позаботился.       Свет и Тьма, как же она успел влезть в это!       Пока паника накатывала на Руфаланду прохладными волнами, Валериус потянулся за книгой и забрал её из занемевших пальцев солари. Покрутив сборник в руках, Валериус усмехнулся, точно придуманная в его голове шутка была куда важнее нынешнего диалога.       — Видите ли, солари Руфаланда, воплощать мифы в жизнь — это часть моей работы. И так уж удачно сложилось, что вы — удивительная копия Калипсо.