Лохматый

      Дорожники. Люди, которые вызывали у Константина больше всего вопросов. Мало того, что эти южные ребята как-то не мерзли в мерзком северном климате, так еще и умудрялись делать свою работу настолько плохо, что казалось, будто и не делали вовсе.       «Дураки и дороги — главный бич России» — выражение с которым Константин был полностью согласен. Родину он любил, но это не мешало ему тихо, глубоко в душе, надеяться уехать куда-нибудь в Европу. Ничего ему не мешало, кроме, пожалуй, сантиментов.       Возле дома была огромная яма. Выбоина, оставшаяся на относительно ровном асфальте еще с лихих девяностых. Константин помнил как в детстве упал в неё с велосипеда и сломал руку. С тех пор он перестал её любить.       Она мешала всем жителям дома. Таксисты дальше неё не ездили, а всю осень, особенно после таких ливней как минувшей ночью, она превращалась в маленькое озеро, которое было очень сложно обойти. Приходилось балансировать на узком бордюре, при падении выбирая из двух стульев: или Лужа, ставшая уже местной достопримечательностью, или чёрно-серая грязь лужайки. Все пенсионеры и особо активные мамочки регулярно писали на неё жалобы. Которые городские службы успешно игнорировали вот уже несколько десятилетий.       По привычке легко обойдя Лужу, Константин наконец завернул к своему подъезду. Колено наконец прошло и позволило перепрыгнуть через ступеньку, измазанную чем-то подозрительным. Он замер, рассматривая объявления: скупка золота, ремонт компьютеров от какого-то подозрительного мастера, шугаринг и распродажа шуб. Уже неделю ничего не менялось. Константин всегда увлекался рекламой. Его занимало как люди, самыми разными и необычными способами пытались продать свой, на самом-то деле совершенно бесполезный, товар. Но он не позволял себе долго заострять на этом внимание. Незачем лишний раз травить душу. В редакции на него обычно сваливали колонку со сплетнями — самую мерзкую, по его мнению, работу. Главред — высокий толстый мужик с ранними залысинами, мерзкими квадратными очками и большой любовью к скандалам не желал и слышать никаких просьб и доводов.       Пискнул домофон и Константин вошел. При свете дня все выглядело по-другому, но в общем-то, мало что изменилось       В подъезде пахло сигаретами и чем-то протухшим. Кто-то опять оставил пакет с мусором. «Свиньи — подумал Константин. — Чёртовы свиньи. Не имеющие ни совести, ни уважения. — Подобное хамство он понять не мог. — Ну нахрена?» — Помойка была прямо во дворе. Но Тоха, алкаш со второго этажа — проходя мимо его двери Константин в очередной раз поморщился — поленился пройти эти несчастные десять метров. «Потом опять будут со всего подъезда собирать на травлю тараканов. Или того хуже — крыс»       На третьем этаже пришлось задержаться. «Это становится традицией» — мелькнуло у него в голове. С ним поздоровалась Валентина Федоровна. Старушка, на вид — божий одуванчик, на самом деле могла дать фору взрослому мужику. Как выяснилось, она направлялась на рынок. По ней было заметно. Пучок из длинных седых волос, был спрятан под яркой малиновой шапкой «GIRL» Короткая блестящая куртка, голубые джинсы и макияж, скрывающий морщины — все, чтобы у продавцов не возникло желания ее обмануть. Нет, Валентина Федоровна умела быть старушкой в традиционном понимании этого слова, но скрывала свой возраст она профессионально. В таком виде ей не дашь больше пятидесяти — очень круто, когда на самом деле тебе слегка за семьдесят. — Костик! Куда пропал? — мягкий, слегка хриплый голос, присущий всем таким старушкам и подслеповатый, но теплый лучистый взгляд голубых глаз под тонкими веками, были единственным, что ей не удавалось скрыть. — Я вчера закатала последние помидоры. Зайди вечером, у меня и для тебя баночка есть! — откуда у нее помидоры Константин не знал. Женщина, в таком виде язык не поворачивался назвать ее старушкой, с завидным упорством отмалчивалась. Она жила на пятом этаже и была, пожалуй, единственным человеком, которым Константин по-настоящему дорожил. У нее не было ни мужа, ни детей, только одна, непременно серо-полосатая, кошка. Эти кошки жили у нее ее еще с тех пор, когда мать, уходя на работу, оставляла с ней маленького Костю. — Все работа, проклятая, все она. Но я обещаю исправиться! — он по-солдатски отдал честь. Женщина любила такое ребячество. На самом деле заходить он не хотел. Нет, соседка был хорошим человеком, Константину всегда было приятно и интересно с ней пообщаться. Она много рассказывала о жизни после войны. Именно она привила Косте любовь к готовке: ребёнок восхищался как из совершенно невкусной и непонятной сырой бурды женщина создавала что-то невероятное. Мать, забирая Костю домой, не могла нарадоваться на сына, который уже в десять лет взял всю кухню на себя. Сейчас все его мысли были заняты хомяком. Но лишний раз рассказывать о нем Константин не хотел. Чтоб не сглазить. Этому его тоже научила Валентина Федоровна.       Женщина видела, что Константин куда-то торопится. Клетку, торчащую из тонкого дешевого пакета она тоже заметила. Но ничего не спросила. Была слишком вежливой для того, чтобы лезть в жизнь своего взрослого практически сына. «Не отстанет» — подумал Константин и мысленно закатил глаза. Иногда она была чересчур надоедливой. Только иногда.       Спешно распрощавшись и еще раз пообещав непременно зайти, Константин поднялся еще на один этаж. Старую дверь он открывал со страхом. Состояние хомяка (он никак не мог принять то, что маленькие лысые существа тоже хомяки) его настолько беспокоило, что он не сразу попал ключом в замок. Пришлось повозиться. Наконец, он, скинув ботинки и лишь захлопнув, не запирая, дверь, прошел на кухню. Было тихо. Хомяки спали, не шебурша. Константин со страхом подошел к коробке слегка ее приоткрыл. Все было в порядке, вопреки его опасениям, животные были на месте. Как обработать разорванное ухо Константин не знал. Нет, чисто теоретически последовательность необходимых действий он понимал, но вот как при этом не навредить маленькому существу, не представлял. Он осторожно опустил руку в коробку, пытаясь схватить хомяка.       Спустя два прокушенных пальца, некоторое количество возмущенных писков и множество тихих ругательств, ухо все-таки было отмыто от запекшейся крови.       К обеду с переселением было покончено. Насыпав корм в яркую крышку от банки с дурацкой фотографией огурцов, Константин грустно взглянул на остатки макарон и кусок засохшей колбасы. Мысленно прикинув сколько осталось до зарплаты, Константин вздохнул и достал кастрюлю. Занимать у коллег Константин не любил — считал это ниже своего достоинства. Но в этом месяце похоже придется. Он вздохнул и посмотрел на клетку, нашедшую свое место в углу стола. Выходные пролетели незаметно.       Противный звонок будильника заставил разлепить глаза. За окном, освещая комнату оранжевым пятном, проехала машина. Яркий голубой свет экрана заставил зажмуриться. Константин тихо выругался. Конечно, каждый вечер напоминал себе уменьшать яркость и каждый вечер забывал. Вставать не хотелось, одеяло, казалось, весило тонну, а тонкая перьевая подушка была идеально-мягкой. Но часы неумолимо показывали семь утра. Константин прикрыл глаза и уткнулся в подушку.       Зайдя на кухню, Константин на мгновение завис. Клетка выбивалась из привычного интерьера. Он все еще не мог к ней привыкнуть. Константин грустно посмотрел на хомяка, который не открывая глаз, поднял нос, когда он подошел. Сверху, через решетку, насыпал корма, надеясь попасть в миску и отвернулся. Глубоко в душе он им завидовал. Кормят, поят и никуда не надо. Идеальная жизнь.       В темном провале окна отражалась кухня и сонный Константин. Яркие шкафчики тонули в желтом свете лампы. Холодный ноябрьский ветер бил в окно, заставляя плечи покрываться противными мурашками. Фонари еще горели, освещая, затянувшиеся тонкой коркой льда, лужи. Холодное утро понедельника, обещающее тяжелую рабочую неделю. Зашумел, закипая, чайник. За окном показались первые лучи рассвета.