Шанс

— Ты о чем? — голос Антона дрожит и нелепо скачет. Смотреть на Пятифана становится слишком тяжело, и еще хуже, когда он думает о том, как же сильно Роме нравится Морозова, что он готов ради нее на такие поступки. В груди что-то предательски начинает ныть, и Петров совсем теряет возможность понимать происходящее с ним. — Вчера говорил, что вы просто друзья, а сегодня уже обжимаетесь? — каждые его слова пропитаны ядом, и он без всякого зазрения совести наступает, заставляя Антона, как пугливого зайца, пятиться назад. Петрову впервые захотелось сбежать, казалось, что вот-вот лезвие мелькнет перед его глазами, как он думал об этом вчера. Но если тогда все самые плохие события обошли его стороной, то сейчас же нахлынули с головой. — Что? Я не понимаю, Ром, — Тоха все еще продолжает надеяться, что это не то, о чем он изначально подумал, хотя шансы чрезвычайно малы. Пятифан в ответ на его слова недовольно скалится, и Петров уже во всей красе представляет, как стальная бабочка будет порхать у него в животе, как Ромка разрежет его от пупка до глотки. К горлу подкатывает тошнота только от мысли о собственной крови, а голова начинает идти кругом. Антон не спускает взгляда с ножа, который Пятифан все еще сжимал в руках. — Думаешь я не видел, как ты с Полиной у ворот… — хулиган кусает губы, не найдя себе силы договорить. Слова забываются сами собой, заставляя Рому оборвать мысль на середине, однако и этого хватает, чтобы Петров уловил суть. Антон чувствует, как его бросает то в холод, то в жар. Он услышал именно то, чего боялся больше всего. И теперь кажется, что все потеряно. Не бывать никакому второму шансу, прежней дружбе, таким простым, но интригующим разговорам, ему больше будет недозволенно увидеть эту невероятно красивую улыбку Ромы, которая будет адресована именно ему. Теперь между ними появится стена, которую он уже ничем не сможет пробить. Петров вдруг понимает, насколько же сильно не хочет этого терять. В руках товарища раскрывается тот самый нож, и весь мир вокруг Антона опять пошатывается. Ему хотелось все отрицать, выставить все дело так, словно хулигану это почудилось, однако он бесспорно оказался свидетелем. И делать, увы, было нечего, кроме как пытаться безнадежно себя оправдать. — Признавайся, ублюдок! Она тебе нравится? — Пятифан и сам с трудом стоит на ногах, внутри все верх дном, полный хаос. Петров не знает, что отвечать. Голова начинает кружиться, и Тоха чувствует, как земля начинает уходить из-под ног. Он пошатывается, будто пытаясь остановить это безумие. — Ты не правильно все понял… — лепетал Антон, переживая о том, как бы случайно не напороться на нож. И Рома, кажется, тоже замечает неладное, но не вмешивается, лишь смотрит на жалкую попытку Тохи защитить свою честь в его глазах, — С Полиной мы правда просто друзья, это было недоразумение! — Петров пытается придать своему голосу уверенности, — Она меня на прощанье обняла. Я даже с ней гулять отказался, чтобы тебя не расстраивать, Рома! — признается в этом Антон, словно это было чем-то постыдным. Но Пятифан и впрямь удивляется. Петров готов был пасть на колени в этот момент. И он действительно не понимал, почему. Не должно было так быть, чтобы Тоха ставил Рому превыше всего. — Я не верю тебе, не верю! — продолжает протестовать он, не понимая даже своих чувств. Ромка, пожалуй, в какой-то мере действительно не понимал, почему ведет себя именно так, и почему ему не все равно. Он бы мог гореть желанием оградить Полину от Антона, но в какой раз все получается наоборот. Пятифан чувствовал острую потребность ограничить Тоху в общении с Морозовой, точно он желал сделать его своей личной собственностью, а не ее. Его в какой-то мере забавляла и ужасала одновременно мысль, что уже который раз он хотел прикончить Петрова, но что-то каждый раз мешало ему, раздирая изнутри. — Послушай, мне незачем отбивать у тебя Полину, — Антон замечает, как по лицу течет капля холодного пота, а сам он, похоже, сделался очень бледен. Петров ничего не мог желать в этот момент, кроме того, чтобы Ромка ему поверил. Хотя бы одного раза ему будет достаточно, чтобы почувствовать последнюю надежду, пусть даже она будет ложной и уже в следующее мгновение он может лишиться жизни. Зато не с такой пугливой гримасой на лице и на руках Ромы. Пожалуй, цену жизни слишком завышают, порой даже кратковременный момент оказывается дороже. И эта мысль сводила с ума. Петрову казалось, что он еще не настолько безумен, но грани начинают стираться, опуская его в безграничную пропасть. Пятифан замечает, что что-то не так. Глаза его сверкают, по одному взгляду чувствуется напряжение. Он будто опасается слов Антона, сомневаясь в его искренности. Но Рома то и своим собственным словам не верил, не мог отличить и понять свои чувства, желания. Чем Петров хуже него, если он врет даже самому себе? Пятифан, увы, не может ответить на этот вопрос. Он убирает нож-бабочку в карман. Но гнев Ромы ни капли не утих. Хулиган больше не желал верить не единому слову Тохи точно так же, как и своим. С него довольно. — Не нужна мне Полина! — выкрикивает Ромка, не подумав. Эмоции рвутся наружу, и он тут же жалеет о том, что не может их удержать в себе. Осознание приходит к нему не сразу, он впадает в какой-то ступор. Пятифан опять, очень по-глупому проболтался уже второму человеку за последний проклятый час. Хотя он и не был уверен, сколько времени прошло с того момента. И всему виной то, что ему тяжело удается контролировать себя. Хотя, может, и не в этом проблема. Все эти события знатно извели Пятифана за последнее время. Ему бы очень хотелось пожить как раньше без особых забот. Но то время, когда даже весь мир был ярче, вряд ли можно вернуть. Иногда казалось, что жизнь начинала налаживаться, но только казалось. Всегда следом происходило что-то сокрушающие, оставляя очередную рану на сердце. И Ромке уже не сосчитать их все. Слишком много. Все говорят о том, что неприятные ситуации закаливают и делают тебя сильнее, но почему-то многие умалчивают, какие сильные бывают последствия. — Ром, у меня голова кружится… — это были его последние слова перед тем, как чуть не упасть в обморок. Он толком и не имел возможности сейчас осмыслить слова, сказанные Пятифаном. Тоха пошатывается, выпадая из реальности. Перед глазами расстилается пелена. Петров сильно разнервничался, вообразив себе конец света, а тревожность спровоцировала ухудшение физического состояния. Впрочем, проблема действительно казалась ему такой масштабной. Антон почему-то был уверен, что не сможет прожить так больше ни дня. От мысли о том, что он потеряет Рому, волосы вставали дыбом. Петров не сможет, совсем не сможет без Ромки! А если он уйдет, Петров совсем один останется. И неясно ему самому, что он тогда делать будет. Может быть, наложит руки на себя, или еще чего похуже. — Блять, Тоха…! — Пятифан не на шутку пугается и хватает Антона за рукав куртки, реагируя почти мгновенно, когда тот чуть не падает в снег, — Держись давай,— командует он, пытаясь поставить Тоху крепко на ноги. Но Антон в шаге от того, чтобы потерять сознание. Его обмякшее тело удерживает Пятифан, и это даже не пугает. — Дыши глубоко. Давай, — он кладет ему руку на грудь. Подобные приступы и раньше случались с Петровым, однако повторялись так редко, что он почти забыл про их существование. Антон молча следует указаниям, краснея и надеясь, что Пятифан не ощущает стук его сердца. Мысли постепенно начали приходить в порядок, все не спеша вставало на свои места. — Лучше? — спрашивает Рома, не переставая держать Петрова, но ослабляя хватку. — Да… спасибо, — благодарит его Антон, по непонятной причине улыбаясь. Почему то сделалось так хорошо от мысли, что Рома все же за него переживает, что улыбка сама расплывалась на лице. И совсем неважно, если Пятифан помог Тохе только ради того, чтобы не загреметь в ментовку. И увидя эту улыбку, хулиган вновь почувствовал жжение в области сердца. Весь мир начал теряться, а сам он так раскраснелся, будто признавался девчонке в любви. Очертание губ Петрова врезалась в память настолько, что Ромке казалось, будто он никогда не забудет этого момента. Ему даже не хотелось думать, почему он вновь так странно реагирует. Сейчас существовало лишь бурное и неподвластное желание впиться в эти розоватые губы, сминать их и подставлять под себя. И лишь тело выдавало это настолько грешное и необъяснимое желание его. А именно — кончики пальцев, что слегка дрожали, так и желая вцепиться в куртку Антона, а также горящие губы, источающие желание. Рома отдергивает себя, с трудом возвращая себе контроль. В мыслях полный бардак, да такой, что и потонуть в нем можно. Он, наконец, отпускает Петрова, не сводя с него ошарашенного взгляда. Антон пугается, когда видит, что на него так пристально пялится Пятифан. Чувство эйфории сменялось страхом, и наоборот. Петров не знал, останется жив в следующее мгновение или умрет от удара ножом. Но с каждой секундой становится легче, и тяжелые мысли начинают отступать. Он вспыхивает вновь, когда осознает, куда все время пялился Рома. Пятифан смотрел на его губы. И от этого чуть вновь не закружилась голова, а давление, кажется, подскочило. Его собственные губы жгло, но он не мог догадаться, зачем Ромка это делал. Петров хочет поддаться этому манящему желанию, совершить роковую ошибку опять, но к нему резко приходит осознание еще одной вещи. Слова хулигана, сказанные на эмоциях тогда, эхом раздаются в голове. «Ему не нравится Полина!» — щелкает в голове Антона. И весь мир переворачивается, становится под совсем другим углом. Однако от этого только больше вопросов. — А зачем тогда этот спектакль был? — в груди разливается странное чувство, а мысли будто не в порядке. Петрову не хотелось медлить, хотелось завалить Ромы вопросами, узнать все. И тогда, может быть, он еще сможет надеяться на второй шанс! Но этот вопрос ставит Пятифана в ступор, он теряется, словно не зная русского языка. Первой мыслью было соврать, притвориться, что все это вышло совершенно случайно. Однако врать уже не было смысла. Сказать правду хотя бы ради себя. — Я перед ней покрасоваться хотел. Ну, чтобы знала, кого потеряла, — с неким стыдом сознается Ромка, потупив взгляд о землю. Он знал, к чему приведет все это. Появится еще больше вопросов, на которые даже сам Пятифан не сможет ответить. Он и в последнее время часто находил в своих действиях и ответах какую-то хаотичность, что каждый раз нарушала связь. И пока Антон не успевает еще что-либо сказать, Рома в очередной раз говорит быстро, почти не думая. — Тоха, я готов дать тебе второй шанс, — Петров упорно молчит, словно ожидая какого-то продолжения. Внутри все не пропадает странное чувство, — Но одно условие, перестань подпускать к себе так близко ее! — заключает Ромка, выдвигая свои требования. Но неясно, почему этого хочет Пятифан, если ему не нравится Морозова. Антон нерешительно кивает, пытаясь все это переосмыслить сейчас. Он ждал этого весь день и всю ночь, но почему-то вместо радости он испытывает лишь смятение, и еще что-то настолько мутное и неизведанное, что Петров не может это ни с чем сравнить. У него начинает появляться сомнительная теория. — Хорошо… — соглашается он, и Рома достает из пачки сигарету, поджигает. Они единогласно направляются прочь от школы, но никто больше не говорит ни слова. Снова появляется эта гнетущая тишина, и разбавляет ее в какой-то мере только запах сигарет. Идя вдвоем, рядом с хулиганом, Антон отчасти начал догадываться, что это за чувство такое. Однако сомнения были его слишком велики. Помнится ему, в первый раз он испытал что-то подобное к девушке с города, к своей однокласснице, что очаровывала взглядом и хранила на душе что-то тайное. Петров тогда впервые почувствовал на себе, что такое влюбленность. На тот момент ему было около четырнадцати, но и спустя время все моменты помнились красочно и в мельчайших подробностях. Петров с первого дня отметил то, каким симпатичным казался Рома. Тогда он произвел на него хорошее впечатление, а его оскал сводил с ума. Но Антон и догадаться не мог, что после всего это может превратиться во что-то более серьезное. Он сам и не заметил, как покраснел от собственных мыслей. Ему нравился Ромка! Тот самый Ромка, что чуть не убил его тем вечером, что уже не раз злился на Антона. Но все плохое стиралось из памяти, и Петров ужасается от того, что готов ему все простить. Но кажется, разговаривать им больше не о чем. — Ну, я, наверно, пойду, — Рома останавливается, он не осилил и пол пути вместе с Антоном. Все это время его что-то гложило изнутри. Чувство, что он совершил ошибку, не покидало его ни на миг. Действительно ли он готов простить Петрова, Пятифан не знал. Но он понимал, что не сможет без Тохи. И сейчас ему невыносимо хотелось уйти, чтобы все обдумать. Сигареты даже не расслабляли, кажется, что они утеряли эту возможность навсегда. Все тело будто сковало, оно изнывало от напряжения. Рома знал, что Антон чувствует сейчас то же, что и он. Им не о чем говорить после этого события, требуется все обдумать. И неясно точно сколько времени это займет. Может быть час, три, целый день. И хулиган решил, что так будет лучше, пусть даже когда он останется один, навязчивые мысли о Петрове поглотят его заживо. Нельзя точно сказать, какой вариант будет лучшим, ведь сейчас в груди продолжало что-то болезненно ныть. Пятифан надеялся, что если уйдет , это невыносимое чувство оставит его в покое, но нутром он ощущал, что ошибается. И он действительно терялся во всем этом, разрываясь, боясь сделать неправильный вздох. Антон останавливается тоже, смотря на Ромку. Ему было мучительно слышать эти слова. Его будто прошибает током. Зрачки Петрова непроизвольно расширяются, будто он глядел в непроглядную тьму, по телу пробегают мурашки, а в груди что-то трепещет. Антон чувствует свою слабость и беспомощность в этот момент, что-то внутри него скреблось изнутри. Он не хочет оставаться один, не хочет отпускать Пятифана. И пусть, они не будут физически близки, или вокруг всегда будет царить мертвая тишина. Главное — ощущать его присутствие. И Тохе хочется вцепиться в Ромку, никуда его не отпускать. Однако, вряд ли Антон сможет удержать его. Рома… он же как неуправляемая буря. Но Петров не перестает надеяться, он хочет хотя бы попытаться. — Ром, не уходи! — с трепетанием сердца просит Антон, и Пятифан поднимает на него удивленный взгляд. Лицо его, кажется, совсем не выражало никаких эмоций. Хулиган думал, что Петров просто хочет расспросить его. — Проводи меня, пожалуйста, — искренне просит Тоха, убирая потеющие ладони в карманы. Вспоминаются все моменты. Первая встреча, вступление в команду, спектакль, горькое предательство, и тот вечер! Вечер, который можно было назвать мистическим. Тот рисунок все еще лежал на столе у Антона, а остальные быстрые зарисовки находились в тетрадках. Вспоминается угрюмый взгляд Пятифана, и в груди что-то начинает сдавливать. Неприятное, но до чего же интересующие чувство. Но Рома лишь усмехается в ответ на слова товарища. — Тебе что, страшно одному идти? — Пятифану хочется нервно рассмеяться. Ему хотелось окунуться с головой в снег, сломать себе пальцы. Насколько же было абсурдно все происходящее, что в какой-то момент Рома перестал ощущать реальность. И это точно было одно из самого ужасного, что можно было почувствовать на себе. По крайней мере, так казалось Ромке. Он бы развернулся и ушел, но что-то вновь останавливало его. Ноги будто вросли в землю. — Нет. Просто с тобой лучше, — смысл, вложенный в эти слова Петровым, остается загадкой. И чуть пораскинув мозгами, можно было бы прикинуть сотни вариантов. Хулиган не хочет морочить себе голову. Он лишь хмыкает, поджимая челюсти и со злостью сжимает ладони в кулаки, да так, чтобы больно было. Пятифан ненавидел это чувство. Чувство принуждения, невозможности отказаться из-за внутренней преграды. — Только быстрее тогда. Я обещал сегодня пораньше вернуться, — Рома делает еле слышимый, но достаточно ощутимый вздох, закатывая глаза. Он соврал. Никому он не обещал возвращаться пораньше. Просто иначе Ромка с ума сойдет, не выдержит он этого сладостного мучения рядом с Антоном. Петров улыбается, чувствуя облегчение. — Идем! — бодро восклицает Тоха, беря стоявшего как столб Пятифана за рукав и ведя за собой, постепенно переходя на быстрый шаг. У Ромы сердце пропускает удар, и он действительно не понимает, на кой хуй ему этот Антон сдался. Однако Ромке хотелось быть рядом. Всегда и никогда. Они так и продолжают идти. Петров боится, что хулиган улизнет в последний момент. Скажет, что время уже подходит, или что передумал. Но впрочем, неважно. Сейчас они идут вместе, почти бегом, и хватка Антона на рукаве Ромы начинает слабеть. Пятифан чувствует все так, будто Тоха касался голой кожи. Настолько реально, что голова может начать идти кругом. Ромка все прекрасно чувствует, и ему бы вновь хотелось схватить. Если надо будет — насильно держать Петрова. Но это возможно лишь в его фантазиях, настолько запретных, что Пятифан будет корить за них себя до конца жизни. Ему бы хотелось все это забыть и остаться в этом моменте на вечность одновременно. Он не понимает, ничего не понимает! Почему сердце так сильно стучит, почему все ощущается слишком ярко, и какого черта он идет на уступки после всего, что было? Внутри него - хаос. Антон чувствует нотки напряжения и неловкости, проскакивающие между ними. Ему кажется, что реальность уже закончилась. Петрову думалось, что Ромка ушел тогда, или прикончил его в любую минуту того холодного, пробирающего до костей вечера. И все происходящее сейчас — плод его больной фантазии, или побочный эффект от тех таблеток. Но тогда не остается объяснений тому, почему же Тоха может касаться Пятифана, что идет рядом. Он может схватиться за его запястье, потрогать пальцы рук, ощутить этот холод. Осознание всего происходящего с ним било лучше электрошокера и ранило лучше пуль. Рома, перед ним сейчас настолько желанный и красивый Рома! Но Антон знал, чтобы он себе не выдумывал, как бы сильно не любил, им никогда не быть вместе. Даже у какой-нибудь серой девчонки из класса шансов будет больше, чем у него. Хотя про шансы тут и речи быть не может. И от обреченности этой становилось еще хуже, еще больнее. Но Антон пытался не зацикливаться на этом, пытаться жить в настоящем. Но пальцы не переставали дрожать. И в этот момент, испугавшись, он отпустил хулигана. — Рома, — тихо зовет его Петров, боясь поднять на него взгляд. Пятифан злится, не хочет говорить совсем. Он даже не обращает внимания, уже желая достать свою пачку сигарет. Невыносимо. — А тебе кто-нибудь нравится? — Антон спрашивает, больше всего, боясь, узнать ответ. Рома бы наверняка закашлялся, если бы пил что-то в данный момент. Меньше всего он был готов именно к этому вопросу, ставящему его в тупик. Он знал ответ, но отрицал слишком сильно. Признаться в этом себе он не мог, да даже мысль об этом ему страшна! Но сбежать не получится. Дыхание его учащается, и хулиган чувствует себя загнанным в клетку. — Не знаю, —Пятифан готов был проклинать Тоху за то, что он опять напомнил ему обо всем. Реальность слишком горька, и Роме не хочется к ней возвращаться. Проще ее вылить, как остывший кофе, или забыть насовсем. И это чувство, которое он так боится, в скором времени не оставит от него и кусочка. Но что, спрашивается, ему остается делать? — Нахуя тебе это знать? Грубость — обычное дело для Ромки. Он не может по другому, даже с самыми близкими для него людьми. Он будто целиком и полностью покрыт колючими иглами, которые наносят вред окружающим, но гораздо сильнее вредят своему хозяину. Антон теряется, будто задавал этот вопрос без цели вовсе. Он знал, однако озвучить не мог. Неизвестно, что сделает хулиган. Может быть только косточки от него и оставит. — Да так… интересно просто, — отмазывается Петров, чувствуя себя так, будто пробежал целый кросс. Ему хотелось еще хоть о чем-то спросить,завязать глупый или нелепый разговор. Но Рома обжигал холодом. И Антон боялся, как и все остальные, нутром чувствуя весь этот ужас. Тоха ощущал, что не может связать и пары слов. Они, как назло, застревали в горле. И даже прокручивая обычное замечание насчет погоды, оно казалось ему столь несуразным. Но Пятифан будто и не злится вовсе, лишь глаза прикрывает на пару секунд. Он все куда-то вдаль смотрит, точно еще больший груз на свою душу вешать пытается. Однако Петров не находит в себе силы вмешаться, слишком угнетающе, слишком неясно. Тишина, возможно, кажется спасением, но на самом деле лишь топит еще сильнее, заливает с головой. Антон чувствовал себя так, будто ему сковали руки, связали ноги, а в рот засунули кляп. Он только и делал, что бросал на своего товарища беглые взгляды, как своеобразный крик о помощи, но Ромке было не до него. Они опять молча доходят до его дома. И им не нужно слов, чтобы понять происходящие. Петрову хочется сделать что-то настолько запоминающиеся, такое сумасшедшее, чтобы потом сердце вновь выпрыгивало из груди, а сам он будет краснеть при одной мысли. Но это будет просто как фантазия - маленькая мечта в данный момент. Тоха окидывает взглядом пространство, ничего примечательного. Только Пятифан, отличившись своей чернотой в белом царстве, кусал собственные губы, порой даже сдирая с них кожу пальцами рук. Взгляд его казался необъяснимо задумчивым, и так сразу Антон бы и не мог сказать, здесь ли находится товарищ. Петров, сам того не замечая, зацикливается на его губах, когда Ромка опять кусает их, чуть ли не до крови. И тогда в голове у него что-то щелкает, и от этой мысли разливается странное тепло в животе. Коснуться губ Ромы. Вот чего ему по настоящему хотелось. Но это, к сожалению, было невозможно. Грудная клетка вздымается чаще, мурашки пробегают по телу. И как же не хочется думать, что этого никогда не произойдет. И хулиган безусловно замечает то, как долго на него смотрит Петров. Он будто просыпается ото сна, точно дивясь всему вокруг. Ромка перестает кусать свои губы, ненадолго оставляя их в покое. Но время, кажется, идет слишком долго. И Пятифан не может игнорировать это столь наглое действие. Он поворачивается к нему, когда они вновь останавливаются у дряхлой калитки. Почти так же, как вчера. Рома молчит, заглядывая в глубокие глаза Тохи, будто испепеляя его в ответ. А Антон не может отвести взгляд, точно зачарованный! Ромка пугает своей физиономией, злобным выражением лица, но тем же и манит за собой. И глаза, его чудесные глаза, были именно тем, что Петров обожал больше всего. В глазах хулигана можно было почувствовать все. Целый мир, что неудержимо рушился в руках обладателя, с каждым днем все больше раскалываясь на куски. Пятифану нестерпимо смотреть в глаза Антона. Что-то в них виделось такое, что резало острее ножа, задевало по самое сердце. Взгляд его, кажется, оттаивал. Он не мог вести себя так, будто еще имеет в себе силы злиться. Ромка дошел до предела, и до чего же это было невыносимо! Хоть рыдай и об стенку бейся. Петров внимательно следил за малейшими изменениями на его лице, словно пытаясь прочитать в каждом движении слова. Он замечает, как смягчается его взгляд, выражение глаз становится более уставшим, брови принимают расслабленное положение, напряженные губы приоткрываются, и Рома делает поверхностный вдох, будто кислорода не хватало вовсе. Такой хулиган больше не пугал и не отталкивал, а в выражении его читалось что-то новое и совсем незнакомое Антону прежде, глаза отдавали странным блеском, словно приглашая умереть в них. Пятифан выше, чем он, и Тохе хочется встать на носки, чтобы оказаться ближе к нему, обхватить лицо Ромы своими ладонями. И этот момент, может быть, никогда не закончился, если бы Ромка не отвел взгляд. Все вокруг трещало по швам, и хулиган боялся, что все это разом рухнет, раздавив его окончательно. Слова не хотят подбираться, и словно не зная, что говорят на прощанье, Пятифан еле ощутимо хлопает задумавшегося Антона по плечу. Тот все время не сводил с него глаз, и кажется, что прикосновение Ромы запустило какую-то необратимую цепную реакцию во всем теле. — До завтра, — голос Пятифана звучит устало, ниже, чем обычно. Он чувствует, что не хватает сил выдавить из себя даже самую лицемерную улыбку. Ему было отвратительно рядом с Тохой, но меньше всего хотелось его отпускать сейчас. Даже на боль эту, проклятую, Рома готов был забыть. Это безвыходная ситуация, и тут нет ни правильного ответа, ни стратегий действий. И Ромка чувствовал, что как только они разойдутся, станет еще хуже. Судьба продолжить бить по нему до тех пор, когда Пятифан не падет перед ней на колени. Антон испытывает горькое и досадное чувство, слыша эти слова. Но что-либо предпринимать уже было бесполезно. — Спасибо, что проводил, — Петров останавливает хулигана еще раз своими нелепыми благодарностями. И точно теряется ощущение реальности вокруг. Антон делает шаг навстречу, аккуратно беря его ладонь. Рома не понимает, чего ожидать. Ко всему угодно он уже был готов, пусть прямо сейчас его захотят убить. Но от этого прикосновения становится явно жарче. Пятифану кажется, что он слишком устал для всего, однако сердце продолжает стучать в его груди с необычайной скоростью. — И спасибо за второй шанс. Я не подведу, клянусь, — Антон слабо улыбается, надеясь, что в искренности его слов товарищ не сомневается, однако и намека в глазах Ромы на какие-либо эмоции не нашлось. Петров чувствует некоторое разочарование, непонятно откуда взявшееся. Он уходит, больше не говоря ни слова. А Рома только потом замечает, что в его ладони Антон оставил маленькую конфету-леденец со вкусом мяты, как и больше всего любил Пятифан. Ему думается, когда же Тоха успел. Он сует конфету в карман, обязуясь потом съесть, и идет прочь, чуть ли не бежит. Нисколько из-за времени, сколько от собственных мыслей, от которых нельзя было оторваться. А в голове только и вертелось: «блять, блять, блять!». Ромке страшно думать, что будет завтра. Петров вбегает в дом, тут же пытаясь устоять на ногах. Голова идет кругом, он слышит лишь стук собственного сердца. На глаза накатывали слезы еще во время тех слезливых благодарностей, что давались с необычайным трудом. Он не понимал, почему так происходит, но от тех слов стало слишком больно. Вспомнилось все, что было вчера и сегодня. В мельчайших подробностях. И от этого, кажется, разрывалось сердце. Как он надеялся на это в течении всего времени, надеялся на этот гребаный шанс! Он думал, что мысли его будут заняты только дальнейшим обдумыванием действий, однако напротив в голове едко заел образ Ромы. Казалось, будто этот момент повторился уже десятки раз. И та конфета, что Антон отдал Пятифану, оставалась у него последней. Петров даже не сумел разглядеть, что это за вкус был, импульсы скакали по всему телу, мешая здраво мыслить. Однако он надеялся, что хулиган хотя бы не выкинет этот никчемный подарок в снег. Петров чуть ли не сползает на пол, когда ему вспоминаются губы Ромы и все-все с ним связанное. Это в какой-то мере раздражает, бьет, но заставляет чувствовать себя живым. Настолько, что можно сойти с ума, а мысли только об одном: «Рома, Рома, Рома»! Сердце стучит так сильно, что кажется, будто Антон не доживет до утра. Пятифан приходит домой, не ощущая себя живым. Весь путь он провел блуждая в собственном тумане. Мысли путались, выкидывая совершенно рандомные моменты. Здравый смысл бил в голову, пытаясь достучаться, но вызывал лишь головную боль. И Рома смирился с этим чувством, еле волоча ноги по снегу. Голова раскалывалась, все вокруг шло кругом, и Пятифан не мог думать о чем нибудь другом, кроме как желать чтобы все закончилось. Но оно не закончится, если он не сделает это. И хулиган будет готов мучаться до конца своих дней, терпя эту неудержимую боль, а умрет он от остановки сердца, не продержавшись и полгода. Ромка не оглядывается по сторонам, все вокруг кажется безжизненным. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, он одаривает полумертвым взглядом соседских детей, что сидели на ступеньках и обсуждали что-то столь неважное, что хулиган и не запомнил. Они здороваются с ним, машут рукой, но Пятифан не обращает внимания, он старается лишний раз ни на кого не смотреть. Становится слишком больно, и Рома поджимает челюсти, открывая дверь в свою квартиру. Его вещи неудержимо летят на пол. Рюкзак, сменка, куртка с шапкой. Хочется избавиться от всего, что душило его. Мысленно молясь, чтобы мать не пришла с работы пораньше, он заглядывает в небольшое круглое зеркало, что висело в коридоре. Он с ужасом замечает, что у него остекленевшие глаза, в уголках которых скапливается влага, слишком бледное лицо, губы, что искривлены в нездоровой усмешке. Горло начинает сдавливать, все тело прошибает, когда глядя сейчас на себя, такого ничтожного и отвратительного, Пятифан думает, что не желает все это терпеть больше. Он не должен, не должен это чувствовать! Но это чувство сильнее, чем он, и казалось, будто Рома готов будет биться до смерти. Ромка, пошатываясь, отходит назад, упираясь в стену. В области сердца что-то протяжно начало изнывать, и слезы начинают неудержимо течь из его хрустальных глаз. Он не может на себя смотреть, до того становится мерзко. Его ладонь ложится на грудь, комкая собственную футболку, словно пытаясь приказать всему этому закончится. Хулиган почти не дышит, опуская голову в пол. Он старается сдерживать свои жалостные всхлипы, пытаясь жадно сделать вздох, получить доступ к перекрытому кислороду. И Ромка лишь шмыгает носом, зажмуривая до боли глаза и мечтая, чтобы это прошло. Слезы не перестают течь, стекая ручьем по его красным от мороза щекам. Пятифану хотелось кричать, срывать голос от терзающей боли, освободиться от собственных оков. Но как бы не было больно, он продолжал молчать. И пусть губы уже начали дрожать, а голова пошла кругом. Ему было проще подавить все в себе, и пусть это выльется во что-то более серьезное позже. Главное — избавиться от этого сейчас. Но пока в мыслях крутится только Антон, ему вряд ли удастся это сделать. Пятифан, не отойдя от истерики, идет на кухню, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Он твердит себе, что не должен был все это прощать. Но ему так хотелось просто быть рядом, что начинало казаться, что он сходил с ума. Чертов Петров, ебаная Полина! Ромке так не хотелось думать об этом. И вытирая слезы тыльной стороной ладони, он ставил чайник закипать. Ледяная вода уже не помогала, смешаясь со слезами Пятифана, она лишь прошибала холодом. Но Рома, спустя время, начал приходить в себя. Он не чувствовал пальцев собственных рук, а по локтям его стекала холодная вода, или почти лед в жидком виде. На белой футболке в области груди, чуть в левой стороне, красовалось влажное пятно. Вытирая очередные слезы, проклиная самого себя за свои чувства и эмоции, он услышал свист чайника, а это значит, что совсем скоро кружка крепкого горького кофе окажется в его руках. Роме хотелось бы больше не вспоминать, как и о своей истерике, так и об Антоне. Ему предстояло все обдумать, только даже так он Пятифан знал, к какому выводу он придет. Буря на душе не улеглась, но утихла на некоторое время. И выкурив сигарету, Рома понимает, что от этого не сбежать. Он был влюблен в Петрова. И это, казалось, был конец. Всю ночь он ворочался , думая, почему да зачем, мучая себя мыслями об собственной неправильности. А страшнее всего было именно то, что он обречен вариться в этом один. Антону же хотелось закрыться в комнате, и незачем никуда не выходить. Только бы забыть этого Пятифана, что никак не хотел отпускать. Что-то его зацепило настолько, что Петров и не знал, как от него избавиться. За ужином, во время уроков, в момент разговора с сестрой — он все время думал только о Роме. И Тоха надеялся, что хулигана не будет хотя бы во снах. Ему не хотелось есть. Несмотря на все попытки Карины накормить его, Петров отказывался. Даже от чая с печеньем , что он так любил пить после школы. Оля была первой, кто забеспокоился об Антоне, что выглядел уж через чур устало. Мысли измучили его, выворачивая наружу все самое сокровенное. И когда младшая сестренка сидела рядом с его кроватью, заботливо спрашивая, не заболел ли брат, и хорошо ли он себя чувствует, Петров отнекивался. Он не пытался врать самому себе, но осознанно обманывал самого близкого ему человека, и от этого было противно. Оленька, хлопая своими длинными ресницами, будто чувствовала, что Антон что-то не договаривает, и ей хотелось расспросить его. Однако, банальная детская обида взяла верх, и она вышла из комнаты брата, расстроенная. И будь у Петрова силы, он бы вскочил и побежал за ней. Оля думала, что он заболел, но просто не хочет признавать. Но Тоха знал, что болезнь его называется «любовь». И ее невозможно вылечить, какие бы опытные врачи не имели с этим дело, сколько бы времени не прошло. Эта болезнь хуже, чем какая-либо. Она будет продолжать мучить Антона, и ему думается, что смысла жить с этим больше нет. Но каждый раз в голове вспоминался образ Пятифана, чьи губы казались столь недоступными. И ему, пожалуй, действительно захотелось жить дальше. Хотя бы ради того, чтобы увидеть Ромину улыбку в последний раз. Казалось, что все вокруг напоминало именно о хулигане. Школьная форма, что валялась на стуле, напоминала о первом знакомстве. Рисунок, что так и продолжал лежать на столе, о том вечере. Ничем не примечательная тьма за окном тоже напоминала о нем. Вероятно, что-то похожее Антон видел в его глазах. Старая лампа, что стояла на полупустом столе, была похожа на зажигалку, которой Рома каждый раз зажигал сигареты, и их запах, будто и впрямь разлился в душной комнате. Петров не мог сосредоточиться на уроках из-за этого. Домашнее задание по всем предметам умещалось в одно предложение, в пару строчек. Ему не хотелось думать о чем либо и существовать в данный момент, сил ни на что не хватало. Карандаш каждый раз неудержимо валился из его рук, будто так и подталкивая Тоху бросить все это. И сгребая все со стола, безжалостно скидывая листки и ручки, Антон решает, что это должно прекратиться. Но это ничем не заглушить. Никакими таблетками, никакой болью. И обессилев, Петров падает на старую кровать, с головой укрываясь одеялом. Он ложится спать, когда часы вот-вот пробьют семь вечера. Устав от собственных мыслей и размышлений, ему оставалось лишь молиться, чтобы Ромка не догнал его во сне. Ведь казалось, что Тоха просто разрыдается, не сумев совладать с эмоциями. Но и сон не шел, словно нарочно мучая Петрова! Он все думал о том, чем же сейчас может заниматься Рома. Может быть, он ушел гулять с Бяшей, или занялся просмотром какой нибудь глупой передачи, уроками на крайняк. Но всего чего-то не хватало. Антону бы хотелось, чтобы Пятифан думал о нем как можно чаще. Чтобы каждая минута была занята именно им. И это точно одержимость, что-то крайне ненормальное. И к своему огромному счастью, через час Тоха наконец засыпает. А хулиган будто спать и совсем не собирался. Сидя на кухне почти в полной темноте, когда часы уже пробили час ночи, Рома мешал коньяк с чаем, который мать припрятала для особого случая. Пятифан знал, что потом это окажется поводом для очередных криков, однако, сейчас это не могло его волновать. Ни сигареты, ни кофе не помогали избавиться от мыслей об Антоне. Ромке казалось, что его точно прокляли. И подливая еще коньяку в крепкий черный чай, желая опустошить почти всю бутылку, он выпивает еще рюмку. Матери сегодня, оказывается, дома не будет. Она оставляла записку на холодильнике, где говорила о том, что на работе ночная смена, а днем важные дела. Из еды собственному сыну она почти ничего не оставила, в холодильнике был разве что старый суп да колбаса с сыром. Но хулиган и не ел. Не хотелось как-то. Алкоголь течет по венам. Он чувствует, как все вокруг начинает будто терять фокус. Тело его расслабляется, и он не чувствует больше этого гнетущего напряжения, что преследовало его весь день. И чем сильнее его мучила жажда после очередной рюмки, тем больше он пил. И только напившись до беспамятства, Рома смог со спокойной душой завалиться спать, даже не думая о том, как сильно будет раскалываться голова на утро. И проснувшись от криков матери, что вернулась с работы, хулиган снова проклинал все и вся, не сумея толком раскрыть глаза. Первое, что он почувствовал с утра - сушняк во рту и сильную головную боль, за коньяк ему уже позже досталось. Пятифан, выпив таблетку, не переставал чувствовать себя отвратительно. Он думал о том, чтобы не пойти в школу, но сегодня был урок технологии. И он прекрасно помнит о том, что трудовик угрожал ему тем, что если Рома хоть еще раз пропустит этот урок, то учитель напишет докладную. Ромка досадно хмыкает себе под нос. «Чертов старик,» — думает он, вставая с кровати и пошатываясь. Сегодня будет трудный день, хулиган сразу это почувствовал. Хотя.. может быть все еще сможет повернуться в благоприятную сторону. И заходя в класс, он будто пропитывал мраком это душное помещение. Казалось, будто все замолчали, увидя его. Но это было лишь слишком развитое воображение Ромы. Никто на него, пожалуй, кроме Бяши и Антона и не смотрел. И даже тут был этот Петров. Вокруг Тохи точно вертелся целый мир, собственный мир Пятифана. Это, порой, выводило из себя. Смотря в глаза Антона, сразу же вспоминается их прошлое неловкое прощанье, и та конфета, которую Ромка съел по пути в школу после выкуренных сигарет. Роме бы не хотелось об этом думать. Он садится на свое место, кидая портфель на парту. Бурят тут же подходит к лучшему другу то ли по привычке, то ли почуяв неладное. Пятифан поднимает на него пару уставших глаз, и Бяша с беспокойством отмечает, как сегодня ужасно выглядел Ромка. Его лицо казалось изнуренным, и было нездорового цвета. Были видны синяки под глазами, а скулы стали резче выражены, точно Пятифан не ел почти ничего. Создавалось такое ощущение, будто Рома, толком не успев открыть глаза, уже пошел в школу. И это вызвало подозрения. — Ромыч, все хорошо, на? — спрашивает Бяша, садясь рядом с ним. Бурят понимал, что возможно лезет не в свое дело. Но Ромка - его лучший друг. И чтобы не случилось, Бяша желал помочь ему. — Нормально, — отмахивается Пятифан от ненужного вопроса. Но Бурят знает, что это не так. Рома не в порядке, слепому будет видно, однако, он просто не хочет этого признавать. Все как всегда. Ромка не признает, что ему нужна помощь даже тогда, когда переломает себе все кости. Его друг сомневался, делился ли когда-то Пятифан своими проблемами, что тяготят его больше всего. — ты неважно выглядишь, на, — колкое замечание хулиган пропускает мимо ушей. Слова Бяши будто бы звучали фоном. Пятифан чувствовал, как взгляд Петрова врезается ему в спину, словно грозясь прожечь насквозь. И от этого становилось некомфортно, снова все вокруг терялось! Ромке хотелось громко выругаться и взвыть, а на языке вспоминался вкус коньяка с чаем. Роме кажется, что он не протянет и пары часов как с Антоном, так и без него. Все это было, пожалуй, до того абсурдно, что уже воспринималось как болезнь. Серьезная и неизлечимая. И смирившись со своим диагнозом, хулиган глушил все алкоголем да сигаретами, правда толку от этого было ноль. Это не прогнать и от этого не избавиться. Пятифан приходит в себя спустя время, когда лучший друг уже начинает махать ладонью перед его лицом. — Ромыч, Земля вызывает Марс! Прием, на! — Бяша, похоже, начинает понимать. И когда Рома откликается, бурят мельком замечает, как суетится Антон, словно места себе не находя, сталкиваясь взглядом с Бяшей. Он утыкается в пустую тетрадь, на автомате хватая карандаш и делая вид, будто что то рисуя. Сердце колотится как бешеное. Тохе кажется, будто его раскусили по одному только взгляду. — А… я не выспался просто, — недоговаривает Ромка, растирая переносицу большими пальцами, чтобы хоть немного привести себя в чувства. Сегодня с утра ему ничто не помогло ощутить хоть малую каплю бодрости. Голова еще болела, однако уже начала проходить, но его будто прошибло током. Пятифану даже стало жаль, что в их больнице с таким диагнозом не лечат. Почему-то и думать не хотелось об Петрове, что нервно поглядывал на него, сильно надавливая на карандаш. Чем-то в такие моменты он напоминал Катю, насчет которой уже давно не было вестей. — Вижу я, как ты не выспался, на, — Рома делает вздох, уже зная, что ему нечем возразить, — я тебя за школой буду ждать на большой перемене, на! — говорит бурят другу, после чего утешительно хлопая по плечу. Но Пятифан не был уверен, что сможет дожить до большой перемены, или что не упадет по пути за школу, поскользнувшись на льду и разбив себе голову. Ему бы просто хотелось, чтобы все это закончилось. И неважно уже, какой исход будет, хороший или плохой. Бяша уходит, словно нарочно оставляя лучшего друга наедине со своими тяжелыми мыслями. И Рома бы разозлился и пошел бы за ним, если бы все было как прежде. Однако, теперь вместо каких-либо эмоций есть только кошмарная пустота. Пятифану казалось, что он все еще пьян и не в состоянии мыслить здраво. Он откидывается на спинку стула, окидывая безжизненным взглядом всех присутствующих. Стоял нестерпимый шум, как и бывает всегда. И Ромка готов поклясться, что среди всего этого он отчетливо слышал скрежет карандаша где-то позади него, что бесспорно находился в руках Антона. Бурят проходит мимо парты Тохи, словно пытаясь разузнать, чем он там занимается. Петров съеживается, точно опасаясь всего на свете и до ужаса боясь. Бяша ничего не говорит, лишь подмечает его нервозность. И художество его бурят мельком замечает. Антон рисовал странные линии. Прямые, в форме зигзага, округлые, с сильным нажимом на карандаш. Он будто пытался перечеркать ими весь лист. Лучший друг Ромки делает вид, будто не обращает ни на что внимания и ничего не подозревает. Было слишком явно заметно то, что между этими двумя происходит что-то странное, о чем Пятифан ни в какую не хочет рассказывать. И бурят обязательно все разузнает. Ради Ромы. Петров место себе не находит с самого утра. Ему все кажется, что жизнь его закончилась еще тогда, а сейчас он живет в собственном кошмаре, где все скрытые чувства его, к своему же убийце, всплывают наружу, продолжая мучить его. Антон уверен, если бы эмоции и чувства ощущались как что-то физическое, Петров давно бы умер от разрыва сердца. Он все думает, съел ли Рома ту конфету, или выкинул в снег, как в знак неприязни. Тохе хотелось надеяться, что у него еще остался шанс. Он готов сделать что-то большее. Подарить частичку своей души, своего сердца. Сделать все, чтобы Пятифан стал его. Но Антон понимает, что это навсегда останется только его фантазиями. И глядя на измученного и уставшего Ромку, он сам становился таким. Странная усталость одолела Петрова с одного взгляда, будто он перенял ее у хулигана. Тоха считал себя готовым разделить с ним любые чувства, если это сделает Рому хоть немного счастливее. Антон все время мельком поглядывал на Пятифана, перечеркивая не только страницы черновика, но и страницы в рабочих тетрадях. Уже как несколько дней у него в тетрадях не появляется ни одного нормального домашнего задания, ни классной работы. Петров все гадал, словно пытаясь получить ответ от вселенной о том, сможет ли он не истратить свой последний шанс. И несмотря на все сомнения, что-то внутри ему кричало «да». *** И на большой перемене, как только прозвенел звонок, Рома моментально рванул на улицу, даже не дожидаясь своего лучшего друга, что после его нагнал, но предъявлять что либо Пятифану не стал. Они направляются за школу. Туда, где их никто не сможет увидеть. И Ромка, доставая сигарету из пачки, начинает разговор первым. — И нахуя ты меня позвал? — слышится его усталый голос, а после - щелчок зажигалки. Бяша хмурится, словно подбирая правильные слова. — Я спросить хотел, на, — начинает говорить он, недовольно отворачиваясь от дыма от сигарет, что летел прям в лицо, — что с тобой и Тохой происходит? — глаза Ромки распахиваются, и он закашливается, случайно заглотнув сигаретный дым. Он ожидал чего угодно, но не этот вопрос, застающий врасплох. В груди, как и в горле, начинает неприятно саднить. И Рома, отойдя от приступа кашля, хватается за свою кожанку, сжимая ладонь в области груди. Он не готов, не готов отвечать на этот вопрос! Бурят видит все. Видит насквозь. Пятифану не скрыться и не сбежать. Ромка теряется, страх пронизывает до кончиков пальцев. — Ты ведь из-за него такой угрюмый ходишь, на? — Бяша осторожничает, но продолжает спрашивать. Он видит, как хулиган пытается отдышаться, бросая в снег очередной окурок. Голова начинает идти кругом, и Пятифану страшно признаваться в этом даже самому себе. — я сам не могу ничего понять, — Рома достает вторую сигарету, чувствуя на душе горький привкус собственной лжи. Он ощущал, насколько безнадежно пытается обмануть себя. Пятифану думается, что у него не остается сил справиться с этим. — Бяша,тут такое дело… — начинает говорить хулиган, собираясь хоть как-то попытаться оправдаться, но его тут же перебивают. — Смотри, там Тоха! — бурят словно подрывается, указывая на приближающийся силуэт. И Бяша реагирует так не с проста. Рома в очередной раз пугается, сердце его пропускает удар. Все мысли отходят на второй план как только он видит Петрова, что выбежал на улицу без куртки и быстрым шагом направлялся к ним…